Смена напарников

После трёх дней, проведённых в состоянии постоянного стресса, без полноценного сна, среди синяков, скрипа снаряжения и бесконечных, оглушающих строевых команд, казармы и прилегающий двор казались почти уютным убежищем. Инструктор Шадис, видимо, решил проявить редкую, почти невероятную милость: был назначен день отдыха. Никакой строевой подготовки, никакого оружейного двора, даже никакого утреннего построения. Солнце наконец пробилось сквозь тонкую завесу облаков, и воздух засиял тёплым, мягким золотом. Золотистый свет ложился на траву, согревая её. Атмосфера была расслабленной, насколько это возможно в военном лагере: кто-то устроился прямо на траве за корпусом, наслаждаясь теплом. Слышался тихий шорох иглы — кадеты возились с формой, штопая дыры и зашивая распоровшиеся швы. Адель сидела, прислонившись к тёплой, шершавой стене барака, вытянув ноги. Она спокойно разглядывала ссадины на ладонях. Они саднили приятно, почти ласково — это было ощутимое, вещественное напоминание, что она всё ещё здесь, всё ещё держится. — Ещё немного — и начнёшь светиться от усталости, — раздался за спиной знакомый, чуть хрипловатый голос. Она неторопливо повернула голову. Жан Кирштайн стоял рядом, прислонившись к стене, небрежно жуя травинку. Его волосы были растрёпаны, форма расстёгнута у самой шеи, демонстрируя редкую расслабленность. Выражение его лица было то самое: самодовольное, но чуть усталое, словно он нёс бремя мира на своих плечах. — Я думала, ты занят чем-то героическим, — лениво, с лёгкой протяжной интонацией проговорила Адель. — Например, пытаешься снова впечатлить Аккерман. Или, может, спасаешь мир от дефектных шнурков. — Ха-ха. Очень смешно, — буркнул он, его щека дёрнулась от раздражения. Он знал, что она попала в цель. — Я стараюсь, — ответила она. Девушка говорила почти без эмоций, её взгляд был прикован к травинке, которую он жевал, но уголки губ всё же чуть дрогнули. Он видел эту искру. Жан ничего не ответил, только демонстративно сунул руки в карманы и посмотрел туда, где, в нескольких шагах, сидели Эрен, Армин и Микаса. Микаса что-то говорила, спокойно, сдержанно. Эрен, с его обычной страстью, размахивал руками, споря. Армин, как обычно, пытался примирить этих двух вечных оппонентов. Жан смотрел на них, и по его напряжённой позе было видно, что он собирался туда пойти. Его тело было нацелено, как стрела. — Думай, Кирштайн, — сказала Адель, не поднимая глаз. Она говорила тихо, словно комментируя погоду. — Если сейчас подойдёшь, шанс впечатлить — ноль. Она занята. И ты выглядишь как нашкодивший пёс. — Что? — он нахмурился, его брови сошлись на переносице. — С чего ты взяла, что я вообще собираюсь… — Пожалуйста, — протянула Адель. — У тебя это на лице написано. На лбу. Даже трава в зубах не спасает твой героический образ. Брюнет фыркнул, издав звук, похожий на выпущенный газ, но всё же сделал шаг вперёд. Он не мог отступить после того, как она его спалила. — Просто… разговор, ясно? Я хочу узнать, как она оценивает рукопашку. — Конечно. Разговор, — протянула блондинка, прикрывая глаза от солнца, — и, возможно, демонстрация идеальной осанки, чтобы она заметила, что ты не Эрен. Он бросил на неё недовольный, испепеляющий взгляд, но всё же направился к Микасе. Адель лениво наблюдала издалека. Вся эта сцена была предсказуемой и немного жалкой. — Привет, — услышала она, как он произнёс, остановившись рядом с Аккерман, словно перед ним стоял генерал. Микаса подняла глаза, её взгляд был коротким и прохладным, с лёгким кивком. — Привет, Жан. — Хорошая сегодня погода, да? — выдал он, этот вопрос был ужасно банальным, и он, кажется, сам это понял. — Угу, — Микаса была минималистична в ответах. Жан стоял, как статуя, его плечи были напряжены, он отчаянно пытался придумать что сказать. Наконец, он выдал: — Тебе идёт этот шарф. Красный. Очень… тебе идёт. — Это подарок от Эрена, — ровно ответила Микаса. В её голосе не было ни гордости, ни благодарности, только факт. Повисла тяжёлая, неловкая тишина. Йегер повернулся, его взгляд был прямым и нахмуренным: — Эй, Кирштайн, ты опять крутишься тут зачем-то? У нас важный разговор. — Расслабься, Йегер, просто разговариваю, — процедил Жан, сжав челюсть от раздражения, направленного уже на парня. — Вот именно, — спокойно добавила Микаса, и в её голосе не было ни капли поддержки. Она вернулась к разговору с Армином. Жан постоял ещё пару секунд, чувствуя, как его щеки заливает краска. Затем резко, почти агрессивно развернулся и вернулся обратно. Адель, не отрываясь от травинки, спросила: — Ну как, впечатлил? Я заметила, как тебя чуть не сбросили в ров. — Заткнись. — Ах, значит, нет, — она даже не пыталась скрыть своего удовлетворения. Он плюхнулся рядом с такой силой, что деревянная скамья чуть дрогнула, откинул голову к стене и закрыл глаза, глубоко вздохнув. — Почему у меня не получается с ней говорить, как с нормальным человеком? — Может, потому что ты с ней не говоришь. Ты на неё смотришь, как кот на ведро сливок. И она это чувствует. — Спасибо за поддержку, Фогель. Это очень полезно. — Всегда пожалуйста. Я здесь для того, чтобы ты чувствовал себя менее одиноким в своих провалах. Молчание затянулось, но, что было странно, оно не было неловким. Оно было наполнено усталостью и принятием. На поляне Саша и Конни уже устроили импровизированный пикник, Криста разливала воду из фляги. Микаса сидела рядом с Эреном, слушая, как он что-то с жаром объясняет, размахивая руками — словно жизнь зависела от каждого слова. — Она хотя бы смотрит в твою сторону? — тихо спросила Адель, нарушая тишину. — Иногда, — мрачно ответил он. — Но потом Йегер делает что-то глупое, и всё — её внимание снова к нему. Как будто я не существую. — Ха. История старше стен. Вы двое — как две стороны одной монеты, только она всегда катится в сторону Эрена. Жан скосил на неё взгляд, его губы напряглись. — А ты чего злая-то сегодня? — Не злая. Просто наблюдательная. Устала притворяться, что не вижу очевидного. — Это одно и то же в твоём случае, — заключил он. Адель усмехнулась. — Может быть. Солнце лениво клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Шум, смех, запах травы — всё это создавало впечатление, будто война, титаны и неминуемая гибель существуют где-то далеко. Почти другой мир. — Не думал, что ты вообще останешься, — сказал вдруг Жан. Его голос был задумчивым. — После того, как Шадис тебя едва не размазал за ответ на первой линейке. — А я не думала, что ты доживёшь до выходного, — парировала она. — Тогда ты выглядел, будто сюда попал по ошибке. Слишком чистый, слишком наивный. — Эй! Я просто реалист. Я знаю, куда хочу попасть. — Конечно. Реалисты всегда носят причёску, как у героя из дешёвого романа, — она улыбнулась, и эта улыбка была едкой, но не враждебной. Он тяжело вздохнул, его плечи опустились в знак смирения. — Неужели ты так всех допекаешь? Это твоя миссия? — Только тех, кто того стоит. А ты — стоишь. У тебя потенциал, Жан. Она подняла взгляд — серый, внимательный, чуть насмешливый, но с неожиданной глубиной. Он, впервые за день, не ответил колкостью. Только усмехнулся, смущённый комплиментом, и отвернулся. В этот момент с поля раздался голос Эрена, громкий и прямой: — Эй, Фогель! Идёшь к нам? Мы тут обсуждаем стратегию боя! — Сейчас, — ответила она. Микаса рядом с ним посмотрела на Адель — коротко, почти незаметно, но взгляд был прохладным и настороженным. Она видела в девушке потенциальную угрозу Эрену. Жан это уловил. Он увидел её защитную реакцию. — Йегер зовёт, — пробормотал он, его голос был сухим. — Ага. Иногда полезно иметь друзей-идеалистов. Они тебя не разочаруют. — Особенно если ты хочешь довести кого-то до белого каления, — буркнул он, намекая на себя. Адель чуть усмехнулась: — Ты думаешь, я трачу на это силы? Нет, Жан. Ты справляешься сам. — Думаю, ты тратишь силы только на то, что тебе интересно, — парень посмотрел на неё, признавая её силу. — Возможно. Она встала — лёгкой походкой, с ленивой уверенностью человека, который не должен ничего доказывать. Жан остался стоять. Смотрел, как Йегер говорит что-то оживлённое, Адель отвечает с мягкой улыбкой (такой, какую он никогда не видел, адресованной ему), Микаса чуть напрягается, сжимая кулаки, — и всё в нём будто сжалось. Он чувствовал ревность и обиду, но уже не только из-за Микасы. Он повернулся к стене, уткнулся лбом в прохладный камень. — Да чтоб вас всех, — пробормотал тихо. А где-то с поляны снова донёсся смех Адель. И впервые за всё время у него мелькнула мысль, от которой стало только хуже: может, Микаса — не та, кто действительно заставляет сердце биться быстрее.

***

Утро вернулось с оглушительным грохотом, который мгновенно развеял остатки недавнего отдыха и спокойствия. Воздух, ещё пропитанный ночной прохладой, был разорван вибрацией и шумом. Густой, вибрирующий гул команды, резкий, синхронный стук сапог по утоптанной, сухой земле и яростный крик Инструктора Шадиса, разрывающий прохладный утренний воздух, как удар кнута. — Выходной — это не повод расслабляться, личинки! Вы забываете, что стоите на пороге смерти! Вы слишком медлительны, чтобы жить, и слишком мягки, чтобы умереть с честью! — Так точно! — хором, как один человек, ответил строй. Голоса были резкими, напряжёнными; в них чувствовалась не только покорность, но и затаённая, кипящая энергия. Адель чуть моргнула, прищуриваясь от яркого, слепящего солнца, которое уже поднималось над далёкими вершинами стен. Веки налились тяжестью, мышцы ныли и подрагивали от судорожного напряжения предыдущих тренировок, но это была уже привычная, почти успокаивающая боль. Она была доказательством того, что тело работает. Что пути назад нет. Всё внутри будто уже знало: с этого поля можно уйти только на своих ногах или на носилках. Тренировочное поле было похоже на древнюю арену, выжженную сотнями часов беспощадного солнца и пота. Ряды деревянных манекенов, зазубренных и истерзанных бесконечными ударами, стойки для отработки ударов, и широкая, выжженная солнцем полоса утоптанной земли, жёлто-рыжей от пыли, где уже начинались парные схватки. В воздухе висел резкий запах пота, сухой земли и тревоги. — Сегодня, как было объявлено, — рукопашный бой! — орал Шадис, его жилы вздулись на шее, а лицо стало пунцовым от напряжения. — Без снаряжения, без клинков, без поблажек! Никаких игрушек, которыми вы прикрываете свою немощность! Только вы и ваша плоть! Он сделал паузу, обводя всех взглядом. Его глаза, острые и проницательные, словно ножи, задерживались на каждом лице. — Вы будете падать, вставать и снова падать, пока не научитесь защищать себя без клинка! Потому что клинок можно потерять, но тело всегда с вами! Партнёров выбираю я. Никаких жалоб, никаких отговорок! Он прошёл вдоль строя, его взгляд, тяжёлый, как гиря, останавливался на каждом. Каждый шаг инструктора отдавал эхом в груди кадетов. — ФОГЕЛЬ! КИРШТАЙН! — его голос резанул, как нож, прозвучав над всеми. — В ПАРУ! НЕ ДАЙТЕ МНЕ ЗАСКУЧАТЬ! Адель едва заметно подняла брови, в её глазах мелькнуло что-то похожее на обречённость, смешанную с весельем. - Отлично, — подумала она. — Снова этот раздражающий и самоуверенный парень. По крайней мере, скучно не будет. Жан дёрнулся, будто хотел что-то горячо возразить, но в последний момент сдержался, проглотив слова вместе со своей гордостью. Его кулаки сжались до побеления костяшек, но он знал, что перечить Шадису – себе дороже. — Есть, инструктор! — выкрикнула она, громко, чётко, её голос не дрогнул. Адель приняла это назначение, как должное, как вызов, который нужно принять и преодолеть. Шадис двинулся дальше, оставляя за собой нервную тишину и пару кадетов, связанных общей судьбой и взаимной неприязнью. — Ну что, — сказала Фогель, скрестив руки на груди и облокотившись на бедро. Она смотрела на него спокойно, с вызовом. — Кажется, судьба решила нас добить, связав друг с другом. Думаешь, сможешь пережить это? — Не начинай, — буркнул Жан, отряхивая несуществующую пыль с рукава. Его поза была напряжённой, он всеми силами пытался показать безразличие, которое на самом деле не чувствовал. — Просто давай сделаем это быстро и забудем. Я не хочу тратить на тебя лишнюю энергию. — Вот теперь я абсолютно уверена, что будет медленно, — ответила Адель, чуть улыбаясь уголком рта. — Твоя самоуверенность всегда затягивает процесс. Ты всегда хочешь казаться лучше, чем есть на самом деле, Жан. Они вышли на площадку. Земля под сапогами была рыхлой и сухой, пыль мгновенно взвилась в воздух, создавая над ними тонкое, золотистое облако в лучах утреннего солнца. Вокруг — крики других пар, глухие удары кулаков по манекенам — всё сливалось в единый, монотонный, но нервный ритм тренировки. Этот шум был их новой реальностью. Жан встал в стойку. Было видно, что он изо всех сил пытается вспомнить, чему их учили: его спина была слишком прямой, его движения — слишком предсказуемыми. Он выглядел, как статуя, а не как боец. Адель чуть наклонила голову, изучая его, как хищник свою добычу, замечая малейшие огрехи в его защите. — Не держи руки так, ты оставляешь открытую линию. Твои рёбра — приглашение к удару. Тебя легко будет захватить. — Я сам знаю, как держать руки! — возмутился он, его голос чуть дрогнул от обиды. Он пытался выглядеть опытнее, чем был. — Ага. Сразу видно по твоему лицу, — парировала она. — Оно абсолютно открыто для удара. Это твоя самая большая слабость, Кирштайн. Он фыркнул, а в следующее мгновение стало поздно. Она метнулась вперёд, её движение было низким и быстрым, словно стрела. Адель не тратила времени на раздумья; её тело реагировало инстинктивно. Удар — он блокировал, второй — не успел. Её кулак едва коснулся его груди, но этого лёгкого толчка, в сочетании со смещением и резким рывком вперёд, хватило, чтобы он потерял равновесие и отшатнулся на два шага, тяжело стукнув сапогами по земле. — Думай быстрее, Кирштайн, — тихо сказала она. Голос был лишён насмешки, это было чистое, безэмоциональное наставление, которое било больнее любого удара. — Ты издеваешься? — он выпрямился, пыль осела на воротнике. Его лицо было красным от смеси стыда и злости. Его гордость была задета до глубины души. — Это не драка, это издевательство! — Это тренировка. На войне не дадут времени обидеться. Они тебя просто съедят. И никого не будет рядом, чтобы посмеяться над твоей неудачей. Она пошла снова — теперь уже всерьёз, с полной концентрацией. Адель двигалась с грацией, которая не соответствовала её мышечной массе: быстро, неуловимо, как тень. Он перехватил удар, чувствуя, как сила её толчка отдаётся в его предплечье. Шагнул ближе, попытался схватить её, используя свой вес. На секунду их тела соприкоснулись, этот контакт был резким, внезапным, почти интимным. Их дыхание смешалось — жаркое, резкое, прерывистое, а между ними натянулась струна невидимой, животной энергии. Она вывернулась, почувствовав мимолётный запах его пота и кожи, но он был слишком силён, удержал, прижал её руку к своему боку. — Попалась, — его голос был победоносным, но хриплым. Его губы были почти у её уха. — Только если ты уверен, что умеешь держать, — отозвалась она, её взгляд был холоден и сосредоточен, и, резко сместив центр тяжести вниз, как змея, она освободилась, оставив его руку пустой. Приём был отточенным, основанным на знании анатомии и рычагов. Жан выругался сквозь зубы. Он был в ярости от её ловкости. — Ты чертовски скользкая. Невозможно тебя поймать! — Спасибо, я стараюсь. Это называется выживание. — В её голосе прозвучало удовлетворение от хорошо выполненного движения. Несколько секунд они кружили друг напротив друга. Это было напряжённое затишье перед бурей. Мир сузился для них до ритма дыхания, сухого звука шагов по пыли и тени, бегущей по земле. Они были изолированы в своём маленьком, пыльном мире боя. — Быстрее! Думайте, не стойте, как истуканы! — рявкнул Шадис, его крик уже звучал где-то далеко, как фоновый шум, который их уже не касался. Жан бросился первым, решительно, почти злым, но наконец скоординированным движением. В нём наконец проснулся инстинкт, отодвинув в сторону гордость. Адель блокировала, но он всё же задел её — плечом в бок, сильный, глухой удар. Она почувствовала острую боль, и воздух болезненно вышел из лёгких. Девушка закашлялась, сделав резкий, глубокий вдох. Она отшатнулась, но вместо того, чтобы рассердиться, улыбнулась — впервые за всю тренировку, и эта улыбка была чистой, боевой. Она была не насмешкой, а одобрением. — Вот теперь начинаешь учиться, Кирштайн. Наконец-то. Он хотел что-то ответить, но промолчал, переводя дыхание. Взгляд у неё был не просто дерзкий — он был внимательный, почти уважительный. Она видела, что он переступил через свою гордость и начал действительно бороться. Когда тренировка закончилась, пара Жана и Адель стояла в центре площадки, тяжело дыша. Оба были с ног до головы покрыты слоем мелкой, рыжей пыли, которая прилипла к их влажной коже и волосам, делая их похожими на древние статуи. У обоих — по синяку (Жан прикрывал ушибленный бок, Адель — запястье), но в глазах светилось одинаковое, примирившееся упрямство. Они выглядели, как двое выживших. — Не знала, что у тебя есть выдержка, — сказала Адель, вытирая пот со лба рукавом. Её голос был уставшим, но в нём не было яда, лишь констатация факта. — А я не знал, что у тебя есть совесть. Ты могла меня размазать в первом раунде, — ответил Жан, его голос был хриплым от усилий. Он не мог не признать её мастерства. — Удивительно, как мы всё время ошибаемся друг в друге, — констатировала она. Он хмыкнул, и это хмыканье было уже не раздражённым — скорее усталым, почти примирённым. В нём звучала нотка, похожая на взаимное уважение. — ФОГЕЛЬ, КИРШТАЙН! — рявкнул Шадис, подходя ближе, его сапоги скрипели по пыли. — Приём достойный! Оба! Хоть кто-то тут умеет не разваливаться под давлением. Ваш бой был напряжённым, но контролируемым. Продолжайте в том же духе, черти! Он ушёл дальше, оставив их стоять на месте — в лёгком шоке от неожиданной похвалы. Похвала от Шадиса была реже, чем дождь в пустыне. Адель бросила короткий, быстрый взгляд на Жана. — Кажется, нас только что похвалили. — Не верю, — Жан покачал головой. — Наверное, у него тепловой удар. Или он перепутал нас с кем-то другим. Он пытался скрыть своё замешательство за привычной иронией. — Возможно. Но запомни этот момент, Жан. Больше не повторится. Она повернулась, собираясь уйти, но услышала его голос, чуть более низкий, чем обычно, и это заставило её остановиться. — Эй, Фогель. — М-м? — она обернулась. Он смотрел ей прямо в глаза. В его взгляде больше не было прежней высокомерной насмешки, только усталость и вызов. — В следующий раз… не поддавайся. — А я и не поддавалась, — Адель улыбнулась. Это была искренняя, усталая, чуть хищная улыбка. Намек на то, что он ещё не видел её полной силы. Он усмехнулся, принимая вызов. И это было лучше, чем любой спор. — Вот и хорошо. Иди отдохни. Их отношения только что перешли невидимую линию. Они по-прежнему соперники, но теперь они — уважающие друг друга соперники. На поле боя они нашли общий язык, которого не могли найти в обычной жизни. К вечеру небо над полигоном затянуло тяжёлым, сизым дымом, который поднимался от печей казарм и далёких тренировочных костров. Солнце уже коснулось горизонта, и его последние, тусклые лучи окрашивали выжженную землю в оттенки грязного оранжевого. День выдался тяжёлым, безжалостным: изнуряющий марш-бросок с полной выкладкой, скрежет металла и въедливая смазка при уборке оружейной, ещё час в классе, наполненном духотой и скукой лекций по тактике. Казалось, усталость впиталась в кожу, осела на дне лёгких и налила свинцом мышцы, но для некоторых эта измождённость была лишь топливом, поводом искать новую цель для своей накопившейся злости и зависти. Адель возвращалась в казарму одна. Она шла, чуть сутулясь, но её шаги были по-прежнему упругими. Волосы, светлые и непослушные, выбились из тугой косы, влажные от пота, прилипая к шее. Руки были в мелких ссадинах и царапинах — напоминания о схватке с Жаном, которые почему-то не раздражали. Но внутри всё ещё горел тот холодный, выматывающий, но питающий огонь — после той неожиданно честной тренировки с Кирштайном и, что более невероятно, после похвалы Шадиса. Она чувствовала: начинает что-то менять в себе. Внутренний каркас становился твёрже. Казарменная площадь уже погружалась в синеву сумерек, и воздух стал прохладным, с запахом земли и гари. — Смотрите-ка, госпожа Фогель снова идёт, — раздалось сзади, насмешливо. Голос был низким, едким, как кислота. Три девушки стояли у входа в женскую казарму, опершись о шершавую кирпичную стену. Их позы были демонстративно расслабленными, но глаза — настороженными. Марта — темноволосая, с острым подбородком, крепкая, с характером, глаза её блестели холодной неприязнью. Её подруги — Джун и Рита — тени при ней, мелкие хищницы, всегда готовые подхватить любой укол или бросить едкое замечание. — Вижу, аристократка теперь и синяки носит, — хихикнула Марта. Её смех был тонким и неприятным. — Как мило. Видимо, ей было очень тяжело. Адель сжала зубы, не глядя, но замедлила шаг. Она знала, что уйти сейчас — значит показать слабость. — Не называй меня так, — спокойно, но твёрдо ответила Адель. Она говорила тихо, но каждое слово было чётко выверено. — А как? Леди Фогель? — прищурилась Рита, отталкиваясь от стены. Она шагнула на полшага вперёд. — Или «ваше светлое превосходительство», зашедшее в наше грязное стойло? Смех. Звонкий, раздражающий, эхом отдающийся в пустых окнах. Адель почувствовала, как её скулы напрягаются. — У вас что, энергии слишком много после марш-броска? Ваше дыхание, кажется, стало слишком лёгким. Могу предложить лопату и ведро. Земли хватает. — О, она огрызается! — Джун сделала вид, что в ужасе, прикрывая рот ладонью. — Осторожнее, а то обидится и пожалуется своим богачам за стеной. Адель подняла взгляд — холодный, ровный, как лезвие ножа, отполированное годами сдерживаемого гнева. Её поза стала абсолютно прямой. — Думаешь, у меня там кто-то остался? — спросила тихо, и в её голосе прозвучало нечто, что заставило Риту вздрогнуть. Истинная, мрачная пустота. — Удивлю тебя — нет. Рита замерла на секунду, почувствовав, как почва уходит из-под ног, но быстро нашла, чем ответить. — Значит, сбежала от роскоши, чтобы играть в солдатиков? Или просто сбросила балласт, который тебя не устраивал? — Чтобы доказать, что не все снаружи такие, как вы, — жалкие, — ровно сказала Адель. — Но, видимо, ошиблась. Рита шагнула ближе, в упор. Они стояли почти вплотную, и блондинка чувствовала её горячее, злое дыхание. — Думаешь, ты лучше нас? Из-за своей фамилии? — Я думаю, вы слишком стараетесь убедить себя, что я хуже. Тишина натянулась, как струна, готовая лопнуть от напряжения. Рита подняла руку, не то чтобы ударить, но чтобы толкнуть, но замерла. Где-то за спиной кто-то засмеялся — группа парней из другой роты наблюдала за сценой, скрываясь в тени, не вмешиваясь, но ожидая зрелища. — Что здесь происходит? — голос был твёрдый, резкий, как удар молота. Жан. Он появился внезапно, словно материализовался из сумерек. Он подошёл быстро, даже не глядя на толпу парней, его взгляд был прикован к трём девушкам и Адель. Рита мгновенно выпрямилась, лицо её изменилось — ухмылка исчезла, осталась только холодная, настороженная маска. Она не боялась драки, но боялась прямого конфликта с влиятельным кадетом при свидетелях. — Да так, беседуем, — лениво сказала она, пытаясь сохранить лицо. — Беседуйте где-нибудь в другом месте, — отрезал Жан. Его тон не предполагал обсуждений. — И не задерживайте тех, кто хочет отдохнуть. — Ты что, её телохранитель теперь? — бросила Джун, не сдержавшись. Жан посмотрел на неё коротко, его взгляд скользнул по ней, как лезвие, почти лениво, но этого взгляда, полного неприкрытого презрения, хватило, чтобы девушка смолкла, почувствовав себя мелкой и глупой. — Нет, просто не люблю, когда трое нападают на одну, — произнёс он. — Это не бой, это травля. Пахнет трусостью. Адель стояла неподвижно. Она чувствовала жар в щеках, но это был не стыд, а сложное, неудобное чувство. Она не нуждалась в защите, но факт, что он вмешался, странно кольнул изнутри, разбив её привычную защитную скорлупу. Это было неожиданно, и это значило больше, чем любая похвала. — Всё в порядке, — наконец сказала она, глядя на него. — Я справилась бы. — Я знаю. — Он пожал плечами, очевидно, не пытаясь показаться героем. — Просто не хотелось, чтобы кто-то поломал себе зубы. Рита сжала губы, её глаза сузились в тонкие щели. Бросила короткое, злое «Пошли» и ушла, гулко стуча сапогами. Остальные — за ней, исчезая в быстро сгущающейся темноте. Жан обернулся к Адель. Его тон мгновенно смягчился, но всё ещё был немного резковат. — Они задевали тебя из-за фамилии? — Ага. — Она усмехнулась, усталая улыбка, полная иронии. — Странно, раньше это помогало. Теперь только раздражает. — Добро пожаловать в армию, Фогель. Здесь всё, что когда-то помогало, теперь оборачивается против тебя. Она кивнула, слегка усмехнувшись. Поняла. — Спасибо, что вмешался. Она произнесла это искренне, глядя ему в глаза, не отводя взгляд. — Не благодари, — отмахнулся он, его взгляд немного смущённо скользнул в сторону. — Просто не люблю смотреть, как трое на одну. Не по-мужски. — Всё равно… спасибо. Он хотел было уйти, уже повернувшись к выходу, но она вдруг добавила, глядя ему в спину, а затем в глаза, когда он обернулся: — И, кстати… можешь не называть меня “Фогель”. Это фамилия — часть того, от чего я ушла. — А как тогда? — Он нахмурился, не понимая, зачем ей это. — Адель. — Она сказала это просто, будто между делом. Но в голосе прозвучала искра — доверие, которое она не позволяла себе дарить легко. Это было предложение перемирия. Жан на секунду удивился, это было неожиданное разрешение, почти привилегия. Уголки его губ дрогнули, сдерживая улыбку. — Ладно, Адель, — произнёс он, будто пробуя это имя на вкус, словно оно было редкой монетой. — Звучит… лучше. — Только не злоупотребляй, Кирштайн. — Обещать не могу. Она фыркнула, уже чуть более расслабленно, отвернулась и пошла прочь, наконец, в направлении казармы, ища свой покой. Он смотрел ей вслед. Его взгляд был долгим, задумчивым. И впервые, сам того не понимая, почувствовал, как под кожей шевелится нечто опасное — не просто соперничество, а новый, глубокий интерес. Казармы дышали густым, тяжёлым воздухом, в котором смешались запахи пота, старого дерева, керосиновой гари и сырой земли. Стены, казались давящими и мрачными. Центральная масляная лампа, подвешенная под потолком, боролась с наступающей темнотой, бросая длинные, дрожащие, коптящие тени и создавая слабый, красновато-жёлтый свет. Адель сидела на краешке своей койки. Конструкция из грубых деревянных брусьев жалобно скрипнула под ней. Она была сосредоточена на возне с ремнём Устройства Пространственного Маневрирования (УПМ). Туго сплетённый, жёсткий шнур упрямо не хотел вставать как нужно, его грубая верёвка скользила в её натёртых пальцах, — или руки дрожали от напряжения. Она не могла понять, что злит сильнее: мелкая, как мошкара, злоба недавней сцены с Ритой или то, что Жан вмешался. Его защита, пусть и неуклюжая, пробила её привычную броню. - Не нужен мне герой, — думала она, с силой дёргая шнур, рискуя порвать его, — не нужна его жалость и его вмешательство. Но почему-то в голове всё время крутилась его фраза, произнесённая с неожиданной хрипотцой: “Ладно, Адель. Звучит… лучше.” Это имя, произнесённое им, ощущалось странно личным. — Эй, ты чего такая мрачная? Твоё лицо темнее, чем дым из печи, — голос, звонкий и беззаботный, вывел её из задумчивости. Перед ней, как всегда внезапно, появилась Саша. Она держала под мышкой мешок, сшитый из грубой холщовой ткани, который выглядел подозрительно округлым и тяжёлым. Её глаза, яркие и живые, отражали мутный свет лампы. — Ты что, опять пронесла еду со склада? Завтра Шадис будет гоняться за тобой лично, Саша, и посадит на хлеб и воду! — прищурилась Адель, едва заметно улыбаясь. — Нууу… я же тренировалась сегодня лучше, чем вчера! Это же заслуженный ужин после ужина, — без тени стыда заявила Саша, плюхаясь рядом. Деревянный каркас койки Адель под её весом качнулся с громким, тревожным скрипом. С другой стороны, тихо, словно тень, подошла Криста, её светлые волосы казались почти серебряными в слабом свете. Она слегка улыбалась: — Не слушай её. Саша просто решила, что если кто-то в столовой что-то не доел — это преступление против человечества. — Против желудка, — уточнила Блаус, с драматической серьёзностью, похлопывая себя по животу. Адель фыркнула, не удержавшись от лёгкой улыбки. Напряжение, скопившееся после встречи с Ритой, начало понемногу таять. — Ладно, аргумент железный. Признаю. Только не кроши свой хлеб на мою койку. — Хлеб? — Саша покосилась в мешок. — Там нет хлеба. Хлеб — это для слабаков. Там картошка. Горячая, возможно, жареная на сале картошка. — Естественно, — протянула Адель, покачав головой. Эта привычка Саши была неискоренима. — Как я могла сомневаться. Криста присела напротив, слегка склонив голову: её взгляд был внимательным, мягким, но проницательным, улавливая все эмоциональные нюансы. — Я слышала… у тебя сегодня был разговор с Ритой. Слухи в казарме распространяются быстрее, чем титаны по полю. Всё в порядке? — Разговор — громко сказано, — ответила Адель, снова натягивая узел ремня, чтобы избежать прямого ответа. — Скорее, выступление любительского театра. Три актрисы, одна сцена, ноль смысла. Я просто была манекеном для их демонстрации силы. — Они завидуют, — сказала Криста просто. Это было мягкое, но точное утверждение. — Завидуют чему? Моей фамилии, которой нет? Или тому, что я дышу тем же воздухом, что и они? — Не фамилии. Тому, как ты держишься. — Голос Кристы был мягким, но твёрдым, проникая прямо в самую суть Адель. — У тебя получается не показывать, когда тебе больно. Ты строишь стену выше, чем кто-либо из нас. И это их бесит. Не у всех это выходит. Адель на секунду замерла. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок, словно Криста прочитала её личный устав. Она не ответила, не нашла слов, чтобы опровергнуть правду, просто отвернулась, делая вид, что слишком сосредоточена на узле ремня, чтобы скрыть неловкость и внезапную уязвимость, которую подарили ей эти слова. Саша, заметив опасную паузу, лукаво перевела тему, громко чавкая и хрустя чем-то, что было явно крахмалистым. — А вообще, ты храбрая. Я бы, может, Риту и ударила. Сильно! За картошку! Хотя… нет, она бы меня потом с лестницы сбросила. А я бы не успела доесть картошку. — Ты бы и с лестницы утащила что-то съедобное, — сказала Адель, едва улыбнувшись, та получилась искренней, уставшей. — Верно! — радостно подтвердила Саша. — Вопрос выживания! А выживание требует жертв! И еды! Трое рассмеялись — тихо, но искренне. Этот смех был тонкой, почти интимной нитью, связывающей их в тёмной, пропахшей керосином казарме. — Адель, — вдруг сказала Криста, её голос был едва слышен, как шёпот. — я рада, что ты с нами. — Почему? Девушка подняла на неё серьёзный, вопрошающий взгляд, стараясь понять подтекст. — Потому что с тобой… не скучно. И потому что ты бросаешь нам вызов, Адель. И потому что ты не стараешься быть кем-то другим. Ты не лжёшь, даже когда молчишь. И это успокаивает. Адель опустила взгляд, чувствуя, как тепло неудобной, но приятной эмоции поднимается к щекам. Она не привыкла к таким словам. Её мир был построен на холодной логике и изоляции. — Ты ошибаешься, — сказала она негромко. — Я очень стараюсь. Я стараюсь быть той, кто не сломается. Просто не получается. Криста улыбнулась, улыбкой, полной понимания и сочувствия, как будто поняла больше, чем следовало. — Значит, ты всё делаешь правильно. Оставайся собой, и ты победишь, Адель. Саша, закончив с мешком и тщательно вытерев жирные пальцы о штаны, потянулась, закинув руки за голову. — Эх, с такими разговорами я проголодалась ещё больше. Кто за жареной картошкой в самоволку? — Только если ты понесёшь наказание за троих, — ответила Фогель. — Договорились, — усмехнулась Саша. Она выглядела готовой принять этот риск, даже если это означало трое суток чистки конюшен. Когда Криста поднялась, чтобы потушить масляную лампу, свет мигнул, закоптил и погас. Адель осталась на минуту в темноте. Казарма погрузилась в полный мрак, сквозь который проникал лишь слабый свет луны из крохотного, грязного окна. Слышала, как Саша сопит, её ровное, мирное дыхание, как шуршит ткань, как кто-то смеётся в соседней комнате. И впервые за долгое время в груди не было пустой, леденящей пустоты. Она тихо улыбнулась в темноте. Может, здесь не так уж плохо.