Стертый след

Тёмный, липкий, удушающий ужас затопил грудь Адель, вытесняя воздух. Она была тренированным солдатом, она знала, как убивать титанов, но здесь, в тесной, грязной ловушке, всё её мастерство разбилось о грубую физическую силу и тесноту пространства. Она пыталась оттолкнуть Лукаса, упираясь ладонями в его потную грудь, но он был тяжелее. Он навалился на неё всем весом, словно взбешённый медведь, прижимая её запястья к стене одной рукой с такой силой, что её кости захрустели. В этой хватке было невольное, дикое, пьянящее торжество хищника. — Тише, куколка, — прошипел он ей в лицо. Его дыхание, пахнущее луком и перегаром, обжигало кожу. Голос был полон отвратительного самодовольства. — Никто не услышит. Я буду нежным - тебе даже понравится. Он отпустил одно её запястье — всего на секунду — и грубо, рывком потянул воротник её форменной куртки вниз. Ткань жалобно затрещала. Пуговицы, вырванные «с мясом», со стуком покатились по гнилому полу. Холодный, сырой воздух сарая коснулся обнажённой кожи груди, и это ощущение незащищенности было унизительнее, чем удар по лицу. Он не остановился. Его пальцы, трясущиеся от возбуждения, рванули ремень. Замок на брюках звякнул и разошелся, штаны скользнули вниз, путаясь в ногах. Адель осталась прижатой к шершавым доскам, полуголая, в лохмотьях рубашки и белье. Она издала короткий, сдавленный звук — не крик, а рычание отчаяния, застрявшее в горле. Она дернула головой, пытаясь укусить его руку, вцепиться зубами в его плоть, но он успел перехватить её подбородок, больно сжав челюсть. — Не дёргайся! — рявкнул он. Из её глаз хлынули горячие, жгучие слёзы — не от боли, а от невыносимой ярости и унижения. — Отпусти меня! — прохрипела она, чувствуя, как горло сжимается спазмом. — Я убью тебя! Вместо ответа он навалился на неё ещё тяжелее, вжимая в стену так, что нечем было дышать. Он наклонился и прижался мокрыми губами к её щеке, к шее — влажный, чужой, омерзительный поцелуй. Адель стиснула зубы так сильно, что во рту появился металлический привкус крови. Она чувствовала вкус пыли, его пота и животного страха. И в этот критический момент, когда темнота перед глазами начала сгущаться, массивная дверь склада, запертая на засов, содрогнулась. БАМ! Звук был таким оглушительным, что с потолка посыпалась труха. Стены завибрировали. В узкую щель между косяком и дверью пробился резкий луч света фонарей. Лукас замер. Опешив от неожиданности, он на долю секунды ослабил хватку. Его глаза метнулись к двери. Этого микроскопического мгновения было достаточно. Адель, словно ожив от разряда тока, воспользовалась шансом. Собрав все оставшиеся силы, она вскинула колено и с диким выдохом ударила его в пах. Удар был точным, жестким, яростным. Лукас издал булькающий звук, его глаза вылезли из орбит. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, и отшатнулся от стены, прикрывая больное место руками. В ту же секунду за дверью раздался голос. Не крик — рёв. Рёв раненого зверя, полного отчаяния и ярости: — АДЕЛЬ!!! Лукас запаниковал. Его лицо побелело. Удар в дверь повторился, дерево вокруг петель затрещало. Он понимал: если его застанут здесь, в таком виде, его убьют на месте. Он бросил быстрый взгляд на Адель — она сползла по стене, прикрывая разорванную рубашку руками, её тело била крупная дрожь, но глаза горели дикой ненавистью. — Ты пожалеешь, сука, — прорычал он сквозь зубы. Прежде чем она успела броситься на него, он развернулся и, спотыкаясь, рванул к задней стене сарая, где виднелись щели между прогнившими досками. Он ударил плечом в трухлявое дерево. Доски поддались, с треском вылетая наружу. В тот самый момент, когда Лукас, как крыса, протискивался в дыру, входная дверь с грохотом слетела с петель под мощным ударом ноги. Тяжёлый брус отлетел в сторону. В проёме, в клубах пыли и света, стоял Жан. Его грудь ходила ходуном. Лицо было искажено гримасой ужаса, глаза расширены. Он мгновенно оценил обстановку: разбросанная солома, оторванные пуговицы на полу, запах насилия… и Адель. Она стояла, прижавшись спиной к дальней стене, пытаясь стянуть края разорванной рубашки. Её ноги были босыми — сапог слетел в борьбе. На шее наливался синяк. Жан замер. Оружие, которое он держал в руке, чуть опустилось. Его разум кричал, разрываясь между желанием убить того, кто это сделал, и страхом подойти к ней. За его спиной в сарай влетели Леви, Микаса и остальные. Брюнету понадобилась одна секунда, его взгляд скользнул по Адель, потом по дыре в задней стене, где ещё колыхалась паутина. — Микаса! За мной! — отрывисто, как выстрел, приказал он. — Он ушёл через пролом! Аккерман увидела Адель. На мгновение её лицо, обычно бесстрастное, исказилось гневом. Её пальцы сжались на рукоятях клинков до белизны. Но приказ Капитана был законом. Она кивнула и, не сказав ни слова, метнулась к дыре в стене, исчезая в темноте ночи, как ангел мести. Она знала: Жан нужен здесь. А ей нужна кровь. Шатен, не в силах оторвать взгляда от Адель, сделал неуверенный шаг. Его руки дрожали. Он подошёл к ней медленно, боясь напугать. Опустился на колени прямо в грязную солому. Он не стал ничего спрашивать. Он просто снял свой плащ и набросил его ей на плечи, укутывая, пряча её от всего мира. Потом он взял её ледяную, дрожащую ладонь и прижал к своей горячей, мокрой от пота щеке. — Прости, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Прости меня, Адель. Прости, что я не пришёл раньше. Я должен был знать… Блондинка посмотрела на него. Её взгляд медленно фокусировался. Слёзы на щеках уже высохли, стягивая кожу. Её губы шевелились, но звук не шёл. Наконец, она выдавила, глядя куда-то сквозь него: — Марта. Одно имя. И этого было достаточно, чтобы Жан понял: это было не случайное нападение маньяка. Это была спланированная казнь. Леви и Микаса работали как отлаженный механизм смерти. Аккерман, используя приводы, настигла беглеца на опушке леса. Лукас, спотыкаясь и оглядываясь, не успел даже вытащить клинки. Трос обвился вокруг его лодыжки, рванул вверх. Он упал лицом в грязь, и через секунду холодное лезвие Микасы прижало его голову к земле. Леви вышел из темноты неспешно. Спокойный. Смертельно опасный. Он наступил сапогом на вывернутую руку Лукаса. Хрустнуло.

***

Через полчаса Лукас, весь в грязи, скулящий от боли в вывихнутом плече, уже сидел в подвале штаба Разведкорпуса. Стены давили серым камнем. Единственная лампа под потолком раскачивалась, бросая резкие тени. Леви сидел напротив него на стуле, закинув ногу на ногу. Его лицо было скучающим, что пугало больше, чем крик. Армин стоял в углу, бледный, но решительный. — Имя, — тихо сказал Леви. — Капитан, я… я не знаю, о чём вы! Мы просто… это было по согласию! — заныл Лукас, размазывая сопли и кровь по лицу. Леви даже не моргнул. Он просто встал. Медленно подошёл. И ударил. Короткий, резкий удар ногой в челюсть. Лукас вместе со стулом отлетел к стене. Мужчина наклонился над ним. В его глазах была пустота бездны. — Ты тронул курсанта Разведкорпуса. Не просто курсанта. Моего солдата. Он достал клинок. Металл звякнул в тишине, мужчина не замахнулся. Он просто поднёс острие к глазу Лукаса. Очень близко. — Я не буду ждать трибунала или военной полиции, — прошептал он почти ласково. — Здесь нет свидетелей, кроме моих людей. Если ты сейчас не начнёшь говорить правду, я буду отрезать от тебя по куску. Начну с век. Лукас затрясся. Он был трусом, привыкшим пугать слабых, но перед настоящим чудовищем он сломался мгновенно. — Марта! — взвизгнул он. — Это Марта! Это её идея! — Детали, — потребовал Леви, не убирая лезвия. — Зачем? Кто за ней стоит? — Она… она хотела отомстить Фогель. За отца. За прошлое, за то, что их семья разорилась из-за Фогелей! — слова лились из него потоком. — Она сама привела её туда. Она сказала, что мы должны… сломать её. Опозорить. Чтобы она ушла из корпуса или повесилась! Голос Лукаса сорвался в истеричный хрип. Леви медленно выпрямился, убирая клинок. Его глаза сузились. Ненавидеть Фогелей за старые долги… Это было идеально. Личная месть, прикрывающая более крупную игру. Он знал, что Лукас лжёт только в одном: Марта была инструментом, но её ненависть была искренней, и именно на ней сыграли настоящие кукловоды. — Имена, — бросил Леви. — Кто саботировал тросы Жана? — Рита и Джун! Они на днях сбежали, я видел! Марта сказала им, что всё раскрыто, велела исчезнуть! Леви кивнул Армину. Тот, сжав губы, быстро записал показания. Цепь замкнулась. Исполнитель, мотив, организатор. Леви повернулся к дверям, где стояла мрачная Микаса. — Марту взять, — приказал он. — Живой. Но если будет сопротивляться — ломайте ноги. Мне нужно, чтобы она могла говорить.

***

Воздух в сарае был тяжёлым, густым, пропитанным пылью, запахом старого дерева и острым, кислым ароматом животного ужаса, который ещё не успел выветриться. Тишина, наступившая после бегства Лукаса, звенела в ушах громче любого крика. Адель всё ещё стояла, вжимаясь лопатками в шершавые доски стены, словно хотела слиться с ней, исчезнуть. Её дыхание было рваным, свистящим и прерывистым, как у птицы, которую только что чудом вытащили из стального капкана — сердце билось, ударяясь о рёбра, но крылья были перебиты. Она судорожно пыталась стянуть края разорванной рубашки на груди, но пальцы не слушались. Они дрожали мелкой, бесконтрольной дрожью, и мокрая от пота ткань предательски расползалась меж них, как тающий снег, оставляя её беззащитной. Жан смотрел на неё всего секунду, но эта секунда выжгла в его памяти след на всю жизнь. Он видел синяк, наливающийся на её шее. Видел босую ногу. Видел этот взгляд затравленного зверька. Он молча, одним резким движением стянул с себя форменную куртку. Это движение было инстинктом — чем-то старше речи, старше страха и даже старше логики. Холодный воздух сарая тут же коснулся его кожи, покрывая руки мурашками, но он этого даже не заметил. Он шагнул к ней и укрыл её. Бережно. Словно укрывал не просто девушку, а целый мир, который чуть не разбился. Он старался не касаться её кожи, понимая, что сейчас любое прикосновение может обжечь. Ткань легла ей на плечи — тяжёлая, тёплая, родная, пахнущая его потом, ружейным маслом и надежностью. Только тогда, почувствовав это тепло и запах, Адель рухнула. Не телом — душой. Словно она держалась все эти бесконечные минуты только силой чистой, отчаянной ярости, на адреналиновом каркасе. Но теперь, когда угроза исчезла и её укутало теплом Жана, этот каркас рассыпался в пыль. Она вдруг оказалась пустой, выбитой, разодранной изнутри. Напряжение покинуло мышцы мгновенно, оставляя их ватными, жидкими, бессильными. Ноги подогнулись. Её губы задрожали, бесконтрольно кривясь в уродливой, жалкой гримасе боли, которую она больше не могла сдерживать. И слёзы — те самые, злые и горькие, что она глотала, стискивая челюсти до хруста, чтобы не дать Лукасу увидеть её слабость, — хлынули наконец. Не тихо. Не красиво, как в романах. Она зарыдала так, как плачет человек, который заглянул в бездну и чудом отшатнулся. Гортанно, с захлебываниями, всем телом. Так плачут, когда дамбу прорывает под напором воды, которую сдерживали годами. Жан не спрашивал. Не говорил глупостей вроде «всё будет хорошо». Любые слова сейчас были бы пустым звуком, оскорблением в эту минуту абсолютной честности. Он просто поймал её оседающее тело. Обнял. Аккуратно, но крепко, создавая вокруг неё кокон. Он притянул её к себе, подхватывая под плечи и спину, так, будто она была сделана из тончайшего фарфора, но при этом вжимая её в себя с такой силой, чтобы она почувствовала: он здесь. Он реален. Он стена. Она упёрлась лбом в изгиб его шеи, моча слезами его рубашку, и её тело содрогалось в его руках. Она дрожала. Вся. От плеч до кончиков пальцев ног. Крупная дрожь била её, пока тихий, болезненный хрип не сорвался с её губ, а пальцы судорожно не впились в его спину сквозь ткань, комкая рубашку. Она цеплялась за него так, будто он был единственным якорем, удерживающим её в этом мире, не дающим провалиться обратно в тот липкий мрак. Он подхватил её под колени и поднял на руки. Без вопросов. Без слов. Просто поднял — легко, будто она ничего не весила. Её хрупкость в этот момент пугала его до смерти. Он развернулся и шагнул к выходу. Когда он вышел из тёмного провала сарая в ночь, держа Адель, плотно закутанную в его куртку с эмблемой крыльев свободы, на них обрушился мир. Гул голосов стих мгновенно, сменившись резким светом ручных фонарей, которые били в глаза. Отряд стоял здесь, полукругом. В шоке. Ожидая. Они видели выбитую дверь. Видели дыру в стене, куда унеслась Микаса. Но то, что они увидели сейчас, было страшнее. Саша дернулась первой. Она подбежала, но замерла в двух шагах, прижав руки к груди. Её глаза были огромными, влажными, наполненными первобытным, детским страхом. — Жан?.. — её голос дрожал. — Что… что с Адель?.. Почему она… Конни замер рядом с ней, растерянный, побелевший как мел. Его рот был приоткрыт, он выглядел так, словно его ударили под дых, и ему стало невыносимо холодно, несмотря на тёплую ночь. Армин, стоявший чуть поодаль, медленно прижал ладонь ко рту. Его всегда логичный, быстрый ум сейчас буксовал, отказываясь находить рациональные объяснения увиденному насилию. Эрен шагнул вперёд — слишком резко, слишком быстро. В его зелёных глазах пылала не просто злость, а чистая, уничтожающая ярость титана. Его кулаки были сжаты так, что вены вздулись на предплечьях. — Что случилось? — прорычал он. — Где она была? Кто это сделал?! Я убью… Жан не остановился. Он лишь на секунду замедлил шаг и мотнул головой в сторону Эрена — резким, отчаянным, почти звериным жестом: заткнись. Потом. Не сейчас. Не смейте сейчас. Его взгляд был таким тяжёлым и страшным, что Эрен замолчал на полуслове. Тишина легла на двор мгновенно, тяжёлая, как могильная плита. Словно все поняли: дыхание девушки у него на руках — хрупкое, шаткое, как пламя свечи на ветру, и любое громкое слово, любой резкий звук может погасить его окончательно. Адель слышала голоса сквозь ватный, пульсирующий шум в ушах. Она не разбирала слов — только тревогу, только ужас в интонациях друзей. И впервые, именно сейчас, до неё начало по-настоящему доходить. Не умом — нутром. Кожей. То, что могло произойти. То, что почти случилось. То, от чего её спасли всего на долю секунды. Картинки грязных рук, дыхания на шее, беспомощности вспыхнули в голове. От этой мысли даже ночной воздух показался ей вязким, ядовитым, непригодным для дыхания. Она вцепилась в шею Жана сильнее, до боли в ногтях, словно мир мог снова перевернуться и сбросить её в пропасть, если она отпустит. Жан чувствовал это. Каждый её судорожный рывок. Каждый дрожащий, неровный вдох, словно её лёгкие работали с перебоями, забывая, как дышать. Он прижал её к себе ещё крепче, почти до боли. — Всё хорошо, — шепнул он ей в макушку, так тихо, чтобы слышала только она. — Ты в безопасности. Я с тобой. Никто тебя больше не тронет. Я обещаю. Голос его предательски сорвался на последнем слове, выдав его собственный шок, который он загонял глубоко внутрь. Но Адель услышала. И от этого простого обещания снова заплакала — уже тише, горько, безнадежно, как ребёнок, который только что понял, что кошмар закончился, но темнота в комнате осталась. Это был плач облегчения, густо замешанный на пережитом ужасе. Они дошли до мужских казарм, потому что они были ближе. Жан не позволил никому вмешаться или помочь нести её. Он словно ревновал её к её же боли, не желая делить этот груз ни с кем. Он сам открыл тяжелую дверь плечом, сам внёс её внутрь, в полутёмное помещение, где пахло сном и спокойствием — так контрастирующим с тем, что произошло снаружи. Он подошел к своей кровати и опустил её на одеяло. Так аккуратно и медленно, как будто она была сделана из тончайшего стекла, которое уже пошло трещинами. Он не отошел, а опустился на колени рядом с кроватью, оказываясь на одном уровне с ней. Её лицо было мокрым, грязным от пыли и слёз. Прядь волос прилипла к щеке. Жан протянул руку и бесконечно нежным, невесомым движением убрал эту прядь за ухо. Его пальцы слегка дрожали. Её глаза смотрели в потолок — пустые, застывшие, расширенные. В них не было жизни, там, на дне зрачков, всё ещё мерцал пепел страха, выжигающий все остальные эмоции. Она была здесь, но всё ещё там, в сарае. — Адель… — позвал он. Голос его был едва слышен, как осторожная попытка вернуть её из небытия. — Посмотри на меня. Она моргнула — медленно, тяжело, будто веки весили тонну. Её взгляд сфокусировался на его лице. И её губы шевельнулись. Тихо, почти беззвучно, с невероятным физическим трудом, преодолевая спазм в горле, она вытолкнула из себя: — Он… мог… И всё. Этого обрывка фразы хватило. В нём было всё. Осознание необратимости. Понимание того, насколько тонкой была грань. Это была сухая констатация факта, который теперь навсегда останется частью её истории, шрамом на памяти. Она резко зажмурилась и закрыла лицо ладонями, прячась от стыда и страха. Жан подался вперёд. Он притянул её голову к своему плечу, обнимая, закрывая собой. Будто мог своим телом физически заслонить её от прошлого. От того, что было шаг назад. От мира, который оказался жесток и грязен там, где они ждали чести. — Тише… Тише… — шептал он, укачивая её. Жан держал её, пока она снова не разрыдалась, уткнувшись в его шею. Он чувствовал, как её горячие слёзы прожигают ткань его рубашки, как они капают на его кожу, как её тело наконец перестаёт бить крупная дрожь и становится просто… тяжёлым. Усталым. А за дверью казармы, в коридоре, уже собирался весь их маленький мир — Саша, Конни, Армин, Эрен. Они стояли там, в тусклом свете ламп, плечом к плечу, не решаясь войти и нарушить этот момент. Они слышали приглушенные рыдания. Они переглядывались, и в их глазах что-то менялось. Исчезали остатки юношеской наивности. Только одно было известно точно: этой ночью ни один из них уже не станет прежним. Их война, которая раньше была против гигантов-монстров, внезапно стала личной, человеческой и грязной.

***

Утро выдалось предательски светлым, слишком невинным и чистым для новостей такого толка. Солнце, уже поднявшееся над горизонтом, пробивалось сквозь утреннюю молочную дымку, заливая базу мягким, расплавленным золотом. Птицы пели в кронах деревьев за стеной, обещая тёплый, спокойный день. Но для Леви этот идиллический свет был лишь раздражающим, режущим глаза фоном. Он шёл по узкой, затенённой тропе, петляющей между старыми кирпичными складами. Его шаг был медленным, пружинистым, выверенным — тот самый «охотничий» шаг, которым он двигался всегда, когда готовился взять добычу «живой и немедленно». Ночь он провёл на ногах, не смыкая глаз ни на секунду. Он перебирал в голове сбивчивые, полные животного страха и соплей показания Лукаса, планировал схему задержания, мысленно выстраивал каждый поворот предстоящего допроса. Он знал, на какие точки давить. «Эта девчонка… Эта мелкая, сломанная ненавистью Марта. Она была ключом. Она — единственная нить, ведущая наверх, к Эммериху. Она должна была заговорить. И я бы заставил её, даже если бы пришлось вывернуть ей душу наизнанку». Он свернул за угол здания, туда, где тень от высокой стены была гуще и холоднее, — и остановился. Резко. Мгновенно. Будто наткнулся на невидимую бетонную стену. Инерция его намерений разбилась вдребезги. Под старой, прогнившей деревянной лестницей, ведущей на второй ярус склада, в глубокой нише, где редко ступала нога человека и где обычно ветер наметал сухие листья и мусор, лежало тело. Марта. Она лежала неестественно, пугающе аккуратно. Подтянув ноги под себя, свернувшись калачиком, будто просто решила прилечь и вздремнуть в тени, устав от долгой ночи. Её голова аккуратно покоилась на нижней ступеньке лестницы, как на жесткой деревянной подушке. Руки были сложены на груди крест-накрест, пальцы сцеплены в замок — ни напряжения, ни судороги. Форма была чистой, пуговицы застегнуты, волосы, обычно растрёпанные, сейчас были странно прибраны. Ни крови. Ни следов борьбы. Ни перекошенного в последнем крике рта. Только широко открытые, остекленевшие глаза, смотрящие в сторону разгорающегося рассвета. В них застыло последнее, пустое, почти детское удивление. Леви медленно выдохнул сквозь зубы. Он подошёл ближе, стараясь не шуметь, и опустился на одно колено рядом с ней. Его лицо не дрогнуло, сохранив каменную маску, но взгляд стал цепким, сканирующим, профессионально холодным. Он стянул перчатку зубами и голой ладонью коснулся её шеи. Ледяная. Пульса нет. Кожа на ощупь напоминала мрамор. Тело уже остыло, трупное окоченение начало сковывать мышцы шеи и челюсти. Смерть наступила давно — ночью. В том самом промежутке хаоса, когда они всей толпой искали следы Лукаса в лесу, когда Жан носил Адель на руках, когда весь корпус гудел от шока… Именно тогда, когда никому и в голову не пришло присмотреть за Мартой. «Упустили», — пронеслось в голове Леви с едкой, полынной горечью. Он провёл пальцами по земле рядом с её ладонью. Пыль лежала ровным слоем — ни следов от каблуков, ни полос от волочения тела. Она пришла сюда сама. Или её привели, и она не сопротивлялась. Его взгляд зацепился за маленькое тёмное пятно на песке у её лица — капля чего-то вязкого, что уже впиталось, оставив в воздухе едва уловимый, сладковатый, травянистый запах миндаля. Рядом, полузакрытый сухим листом, валялся маленький пузырёк из тёмного аптекарского стекла. Пустой. Без этикетки. Леви поднял его, покрутил в пальцах. «Снотворное? Яд мгновенного действия? Слишком чисто. Слишком тихо. Слишком… стерильно правильно». Леви выпрямился, отряхивая колено. Его щека дёрнулась в почти незаметном нервном тике — он мало что позволял себе чувствовать на работе, но сейчас его захлестнула холодная, тяжёлая ярость от того, как легко и изящно их переиграли. Он цокнул языком. Глухо, зло. Звук эхом отскочил от кирпичных стен. — Поздно. Этого одного слова, брошенного в пустоту, было достаточно. Армин, выбежавший из-за угла следом, запыхавшийся и тревожный, затормозил в паре шагов. Он увидел спину Капитана, увидел лежащую девушку — и всё понял. Он замер, прижав руку к груди, пытаясь восстановить дыхание. Его взгляд приковало к телу Марты. Это не было похоже на самоубийство отчаяния. Это выглядело как зачистка. Идеальная уборка мусора после операции. Лишние свидетели не нужны. Оскар сдержал своё невысказанное слово — он защищал свои интересы любой ценой. Армин сглотнул вязкую слюну, его лицо, разгорячённое бегом, стало пепельно-серым. Он смотрел на Марту, с которой ещё вчера сидел в одной столовой, которая смеялась, планировала, жила. — Капитан… — его голос предательски дрожал. — Нам… нам придётся начинать заново? Все связи… они снова оборвались? Она была последней ниточкой… Леви медленно повернул голову. Он кинул быстрый, острый взгляд вдоль пустой улицы — туда, где могли бы мелькнуть чьи-то тени, где мог бы стоять наблюдатель, проверяющий работу. Но никого не было. Только утренний ветер лениво гонял пыль. Тишина была слишком чистой. Омерзительно, безупречно чистой. — Он знал, — тихо, почти шёпотом произнес Капитан, глядя на пустой пузырёк в своей руке. — Знал, что мы идём за ней. Знал, что Лукас — трус и расколется при первом же ударе. И знал, что она — самое слабое звено в его цепи. Голос Леви был ровным, как сталь, но тяжёлым, как могильный камень. — И он избавился от проблемы раньше, чем мы успели сделать вдох. Армин моргнул, пытаясь осознать масштаб цинизма. — Эммерих… Это его почерк? Леви сжал челюсть так, что желваки побелели. Он сжал пузырёк в кулаке, рискуя раздавить стекло. — Да. Но у нас нет доказательств. Ни одного. Даже Лукас не назвал его имени, он знал только Марту. А Марта… Он снова посмотрел на бледное, застывшее лицо девушки. В его взгляде не было ни жалости, ни злобы. Только холодная констатация факта: пешка сброшена с доски. — Труп, который выглядит как самоубийство от раскаяния или страха наказания, — он сделал паузу, взвешивая каждое слово, — лучший подарок для того, кто её использовал. Концы в воду. Дело закрыто. Армин тихо втянул воздух через нос. Его мысли метнулись к другой девушке, которая сейчас лежала в казарме, разбитая и опустошенная. — Адель… — прошептал он. — Ей нельзя об этом сейчас говорить… Она не выдержит. Она будет винить себя. — Не скажем, — резко отрезал Леви. — Пока не окрепнет. Она едва держится на грани срыва. Ещё одна смерть, ещё одна вина на её совести — и она сломается окончательно. Ему не нужно было видеть её состояние утром. Он знал. По дрожащему голосу Жана ночью. По звенящей, болезненной тишине женской казармы. По тому, как не спал ни один из его бойцов. Леви поднялся во весь рост. Тень от козырька упала на его лицо, делая глазницы тёмными провалами, похожими на череп. Он бросил последний взгляд на Марту, словно ставил жирную точку в её бесполезной, трагичной истории. — Армин. Найди Ханджи. Пусть убирают тело. По всем правилам. Тихо. Без домыслов, без слухов. Официальная версия для курсантов — она не выдержала давления совести и страха перед трибуналом. Армину он кивнул, и его взгляд стал жёстким, как лезвие клинка: — И мы начинаем сначала. С абсолютного нуля. Леви развернулся — быстрым, хищным движением, совсем не похожим на то спокойствие, с которым он пришёл. Его зелёный плащ с Крыльями Свободы резко взметнулся на ветру. — Если Эммерих думает, что эта смерть его защитит — он фатально ошибся. Он просто меня разозлил. — Он шагнул в сторону штаба. — Я его всё равно найду, Армин. Даже если мне придётся перевернуть каждый камень в этой чёртовой Стене и выпотрошить весь гарнизон. И утро, светлое, спокойное, вдруг стало казаться Арлерту ледяным, как рассвет перед страшной бурей, которая сметёт всё на своём пути.

***

Коридор штаба был пуст, длинен и гулок. Было ещё слишком рано для привычной суеты: солнце только-только поднималось над Стеной Роза, и свет его был блеклым, водянистым, окрашивая каменные плиты пола в мертвенно-серый цвет. Воздух здесь, в каменном мешке замка, всегда был прохладным, но сегодня он казался ледяным, пробирающим до костей, несмотря на сезон. Леви шагал быстро, почти бесшумно — его сапоги едва касались пола, словно у кошки. Он держал руки глубоко в карманах, чуть ссутулив плечи, будто каждая секунда, потраченная на преодоление этого расстояния, была преступной тратой ресурса. Его лицо было серым от бессонницы, под глазами залегли резкие тени, но взгляд оставался ясным и злым. В его голове, как навязчивый кадр, всё ещё стояла картинка: аккуратно сложенные на груди руки Марты, её остекленевший взгляд и этот проклятый пустой пузырёк. Он остановился перед массивной, тёмной дубовой дверью кабинета Главнокомандующего. За этой дверью решались судьбы сотен людей, и слишком часто — не в пользу живых. Он постучал дважды. Коротко. Резко. Костяшками пальцев. Стук прозвучал как выстрел в тишине. — Входи, — раздался изнутри низкий, ровный голос. В нём не было ни сна, ни отдыха, только бесконечное ожидание. Леви нажал на тяжёлую бронзовую ручку и вошел. В нос сразу ударил спёртый, тяжёлый запах — смесь остывшего крепкого чая, оплывшего воска свечей, старой бумаги и пыли. Окна были плотно зашторены, пропуская лишь узкие полоски света, в которых танцевали пылинки. Эрвин сидел за столом — прямо, пугающе неподвижно, как монумент самому себе. Казалось, он не вставал с этого места со вчерашнего вечера, а может, и вовсе врос в это кресло. Его мундир был безупречен, ни одной складки, но лицо… Лицо выдавало ту ношу, которую не скрыть сукном и медалями. Глубокие, чёрные тени залегли под глазами, вертикальная морщина меж густых бровей стала резче, глубже, словно шрам. Стол перед ним был полем боя: бумаги разложены аккуратными, стратегическими стопками, отчёты разведки, списки снабжения. Огромная подробная карта Стохесса была раскрыта по центру и прижата по углам тяжёлыми медными грузиками. Он даже не поднял головы, когда Леви вошёл. Его рука продолжала делать пометки карандашом на полях документа — чёткие, ровные линии. — Какие новости? — спросил он, не отрываясь от карты. Его голос был сухим, лишённым интонаций. Леви молчал секунду. Длинную, тяжёлую секунду, позволяя двери за спиной закрыться с мягким щелчком. Он прошёл вглубь комнаты, чувствуя, как напряжение давит на виски. Потом сказал ровно, без эмоций, бросая слова на стол, как тяжёлые камни: — Марта мертва. Карандаш в руке Эрвина замер. Грифель с тихим треском сломался. Он медленно, очень медленно поднял глаза. Они были удивительно спокойными, голубыми и ясными, как ледник. Но в самой их глубине, там, куда редко кто осмеливался заглядывать, мелькнуло то, что видели только самые близкие — острая, колющая боль. Тонкая, как тень от ножа. Эрвин аккуратно положил сломанный карандаш на стол. Этот жест означал, что стратегия отошла на второй план. Теперь говорила реальность. — Как? — спросил он тихо. — «Самоубийство», — Леви произнёс это слово с нескрываемым, ядовитым сарказмом. — Слишком чистое. Слишком вовремя. И слишком выгодное тем, кто ею пользовался. Нашли утром, под старой лестницей, в слепой зоне патрулей. Леви прошёл к книжному шкафу и прислонился к нему спиной, скрестив руки на груди. Ему нужно было чувствовать опору. — Следов борьбы нет. Тело холодное. Сделано аккуратно, профессионально. Яд мгновенного действия. Она даже не поняла, что умирает. Эрвин медленно вдохнул, набрал полную грудь воздуха и так же медленно выдохнул. Он провёл широкой ладонью по подбородку, с характерным звуком потирая щетину, задумчиво глядя в одну точку на стене. — Значит, исполнитель получил приказ быстрее, чем мы успели прийти за ней. Он обрубил конец. — Или сам решил, что она уже лишняя и опасная, — Леви отвернулся, метнув взгляд к окну, где занимался бледный рассвет. — Как бы то ни было, она знала слишком много. И он это понимал. Мы опоздали, Эрвин. Нас опередили на полшага. Повисла пауза — тяжёлая, вязкая, как воздух перед грозой. Слышно было только монотонное, равнодушное тиканье напольных часов в углу. — Лукас дал имена Риты и Джун, — Леви продолжил, нарушая тишину, его голос звучал глухо. — Но их коек уже нет. Они сбежали. Растворились. Их уже не найдут, или найдут мёртвыми где-нибудь в канаве через неделю. И это тоже… слишком удобно. Эрвин ткнул пальцем в карту, не глядя, сминая край дорогой бумаги. В этом жесте было скрытое бешенство. — Мы теряем свидетелей. Одного за другим. Нас обходят на поворотах внутри нашей же территории, в нашем доме. Леви кивнул, его лицо было мрачным, губы сжаты в тонкую линию. — Мы теряем время. И инициативу. И тут лицо Эрвина чуть дрогнуло — непробиваемая маска «железного командира» дала трещину, обнажив настоящую человеческую боль, от которой он обычно прятался за своей стеной выдержки. Он сцепил пальцы в замок так сильно, что побелели костяшки. — Я обещал Элиасу, — тихо сказал он, глядя на свои руки, словно видел на них кровь. — Обещал, глядя ему в глаза перед той экспедицией. Что его дочь будет в безопасности под нашей защитой. Что я смогу уберечь то единственное, что он любит. Он поднял взгляд на Леви — прямой, тяжёлый, полный немого вопроса и вины: — А выходит, что всё снова выходит из-под контроля. Она чуть не погибла, Леви. Её чуть не… сломали. Прямо у нас под носом, в наших стенах. Я подвёл его память. Леви сжал челюсть. Он ненавидел эти моменты самобичевания Эрвина, потому что они были бесполезны и разрушительны. Но он понимал их. Его голос стал ещё ровнее, жёстче, возвращая Командора к реальности: — Фогель жива. И это единственное, что сейчас важно. Мы не боги, Эрвин. Мы не можем предусмотреть каждый шаг каждой крысы. — Как она? — Эрвин редко спрашивал о состоянии отдельных солдат, предпочитая оперировать отрядами, но сейчас это был вопрос не о боевой единице. Леви на секунду прикрыл глаза, вспоминая силуэты в окне казармы, которые он видел, проходя мимо. — Жан был с ней всю ночь. Она почти не спала, — произнес он. — Но она держится. Больше, чем ты думаешь. В ней есть стержень Фогелей. Она не сломалась, она… закалилась. Ожесточилась. Это поможет ей выжить. Эрвин медленно откинулся назад на спинку кожаного кресла. На мгновение — всего на одно — он выглядел просто смертельно уставшим человеком, который несёт на плечах небо, и это небо давит его к земле, ломая хребет. Титаническое, нечеловеческое бремя выбора. Но мгновение прошло. Он моргнул, расправил плечи, и сталь вернулась в его глаза. Слабость была заперта обратно в ящик стола. — Леви, — сказал он, голос вновь стал командирским, лишённым сомнений, раскатистым. — Мы не можем разорваться. Мы не можем позволить себе эмоции сейчас. Жалость — это роскошь, которой у нас нет. Он начал загибать пальцы, перечисляя угрозы: — С одной стороны — саботаж. Убийства. Подрыв изнутри. Эммерих. С другой — Женщина-титан. Энни Леонхарт. Он ударил ладонью по столу, заставив подпрыгнуть стопки бумаг. — Сроки выходят. Если мы упустим Леонхарт, всё остальное не будет иметь значения. Человечество будет обречено. — План почти готов, — подтвердил Леви, отлепившись от шкафа. — Но нам нужен каждый человек. Каждый клинок. И Фогель в том числе. Она нужна в Стохессе. Эрвин внимательно посмотрел на него, оценивая риски. — Проследишь за ней. Лично. Или поручишь кому-то, кому веришь как себе. Она — мишень. — Уже. Кирштайн не отходит от неё ни на шаг. И Микаса. Они порвут любого, кто подойдет ближе метра. Едва заметное движение головы Эрвина — согласие и одобрение. Тишина снова заполнила комнату. Но теперь она была другой — деловой, напряженной, предбоевой. Наконец, Смит заговорил снова, его взгляд устремился на карту Стохесса, впиваясь в улицы города, который скоро станет полем битвы: — Мы ловим её — Энни — через два дня. В столице. Подготовка закончена. Ставка — всё или ничего. Он поднял взгляд на Леви, и в этом взгляде горел холодный огонь решимости: — И всё должно пройти идеально. Мы не имеем права на ошибку. Ни в городе, ни в корпусе. Любая слабость будет стоить нам всего. Леви коротко кивнул, поправляя ремни привода. — Ошибки закончились. Мы вычистили грязь, пусть и дорогой ценой. Марта была последней. Он развернулся к двери, его зелёный плащ шелестнул. — Леви, — остановил его Эрвин, когда рука Капитана уже легла на ручку. Голос прозвучал тише, человечнее. Тот обернулся через плечо. — Если Адель хоть раз почувствует, что на неё охотятся снова — она сломается. Не сейчас, так позже. А если она сломается — у нас может рухнуть не только её жизнь, но и мораль всего 104-го. Они смотрят на неё. Они друзья. Леви чуть сузил глаза, и в них мелькнул опасный, хищный блеск. — Поэтому мы этого не допустим. Никто больше не приблизится. Если он сделает шаг — я отрублю ему ноги. Я обещаю. И вышел, закрыв дверь тихо, почти мягко. Как ставят точку в смертном приговоре.

***

Вечер в поместье тянулся вязко, болезненно медленно. Воздух в личных покоях Эммериха казался сгустившимся, тяжелым, намешанным из неестественной тишины, терпкого запаха дорогого выдержанного виски и сладковатого, душного аромата пчелиного воска. Огромный камин, облицованный чёрным мрамором с прожилками, похожими на молнии, жадно пожирал сухие поленья. Огни пламени отражались и кривились в пузатом бокале, который Эммерих держал в руке на уровне глаз. Эти багровые, пляшущие отблески придавали его бледному лицу вид хищника, затаившегося в глубине пещеры перед прыжком. Он сидел в глубоком бархатном кресле, почти не двигаясь. Казалось, он был частью мебели, застывшей статуей. Только пальцы левой руки, унизанные перстнями, слегка, ритмично постукивали по тонкому хрустальному стеклу. Тюк. Тюк. Тюк. Звук был тихим, но в мертвой тишине он звучал как удары молота. Как нервный метроном, отмеряющий последние секунды до взрыва. Оскар вошёл осторожно, стараясь, чтобы петли не скрипнули. Он шагал мягко, будто ступал по хрупкому весеннему льду, под которым чернела бездна. Он тихо прикрыл за собой массивную дубовую дверь и замер в тени у входа. Инстинкт, выработанный годами службы этому человеку, подсказывал: не привлекать лишнего внимания, не дышать слишком громко, стать невидимым. Но Эммерих почувствовал его присутствие сразу — как паук чувствует малейшую вибрацию на краю своей паутины. Блондин медленно, лениво повернул голову. Его профиль в свете огня был резок, холоден и безупречен. На губах мелькнула тень улыбки. Ложная, липкая, не предвещающая ничего, кроме боли. — Ну? — спросил он тихо, почти ласково, вращая янтарную жидкость в бокале. — Порадуй меня, Оскар. Тот сглотнул, чувствуя, как по спине между лопаток стекает холодная, противная капля пота. Его мышцы напряглись в ожидании удара. — Марта… устранена, — голос его чуть дрогнул. — Как вы и хотели. Тело найдено, версия самоубийства принята безоговорочно. Следы зачищены. Никто не свяжет её с вами. Он сделал паузу, боясь продолжить, но молчание хозяина давило на уши. — Но девочки… Рита и Джун… — Оскар зажмурился на секунду. — Они ушли. Мы обыскали всё до рассвета. Город, порт, трущобы. Следов не нашли. Эммерих слушал. Слушал неподвижно, будто мёртвый. Его лицо не дрогнуло, но в глубине зрачков что-то потемнело. Тишина в комнате стала такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. А потом его рука вдруг с нечеловеческой, змеиной скоростью метнула бокал в противоположную стену. БАХ! Тонкий богемский хрусталь взорвался россыпью тысячи осколков, разлетаясь как ледяной дождь, смешанный с алкоголем. Тёмное, влажное пятно расползлось по дорогим шелковым обоям, стекая вниз, как густая венозная кровь. Эммерих вскочил — резко, пружинисто, неестественно быстро для своего показного спокойствия. В его глазах, обычно холодных, мелькнула такая белая, чистая, безумная ярость, что Оскар непроизвольно вжался спиной в дверь. — Ушли? — голос Эммериха дрогнул, сорвался, стал выше, вибрируя от подступающей истерики. — Ушли?! Ты хочешь сказать мне, что те две пустоголовые курицы, которые боятся собственной тени, просто… взяли и исчезли из-под носа моей элитной охраны? А Марта, эта жалкая дура, всё-таки решила сыграть в героиню перед смертью и заставила нас подчищать за ней? Он шагнул вперёд, и его красивое лицо исказилось, превратившись в маску демона. — А теперь… теперь ещё и этот ублюдок, этот грязный солдат Лукас… — он почти выплюнул это имя. — Он посмел лапать мою Адель?! Своими грязными руками?! Эммерих начал прохаживаться по комнате резкими, рублеными шагами, сбивая носками туфель ковёр, будто готовился разнести стены голыми руками. Проходя мимо письменного стола, он схватил стоявшую на краю тяжёлую бронзовую статуэтку и с рычанием швырнул её в камин. Угли разлетелись веером искр, пламя взвилось до дымохода, словно испугавшись его гнева. — Я же тебе сказал, — прошептал он, резко развернувшись к Оскару. Тон был таким тихим и низким, что мороз пробегал по коже и сердце пропускало удар. — Сказал простым языком. Что с неё не должно упасть ни одного волоса. Ни. Одного. Она должна была быть напугана, сломлена морально, но физически — нетронута! Она — фарфор, идиот! Оскар пытался держать себя в руках, хотя колени предательски дрожали. — Эммерих, послушай… Марта была неуправляема. Она ненавидела её лично, это была месть. Ты же знаешь… я сделал всё, чтобы контролировать… — Молчать! — сорвался хозяин дома. Его крик ударил по перепонкам, заставив пламя свечей в канделябрах дёрнуться. — Ты не сделал ничего! Ты опять притащил мне свои жалкие отговорки, как паршивая побитая собака приносит хозяину обглоданную кость и ждёт похвалы! Он подступил вплотную — слишком близко, нарушая личное пространство. Оскар чувствовал запах дорогого алкоголя и сладкого мятного табака, исходящий от него. Он видел, как дёргаются мелкие мышцы под глазом Эммериха, как дрожат его побелевшие губы, как вздрагивают пальцы, будто тот держит всё своё бешенство на тонкой, натянутой до звона нити — и ещё секунда, и она лопнет. — Я хочу вернуть Адель домой, — тихо, почти благоговейно прошептал он, глядя сквозь Рида, и в этом шёпоте было больше настоящего безумия, чем в любом крике. — Туда, где ей место. В безопасность. В мою коллекцию. Где она будет послушной. Где она будет моей. Не этих армейских отбросов. Не этого… нищего Кирштайна, который смеет смотреть на неё. Моей! Он ударил ладонью по столу — так сильно, что полированное дерево жалобно треснуло, а массивная чернильница подпрыгнула и опрокинулась, заливая чернилами документы. Оскар чуть отшатнулся, вжимаясь затылком в дерево двери. Ему некуда было бежать. — И ты позволил какому-то… какому-то похотливому деревенскому мальчишке положить на неё руки! На моё сокровище! — Эммерих снова сорвался на визг, одним широким движением руки сметая со стола всё, что попадалось: важные бумаги, книги в кожаных переплётах, серебряный подсвечник. Всё полетело на пол с грохотом. — Ты провалил всё, Рид! Всё, что я тебе поручал! Ты бесполезен! Ты сломанный инструмент! Оскар в панике выставил руки вперёд, пытаясь защититься от слов, как от ударов: — Она… Адель… она сама спровоцировала… она не должна была идти в этот сарай… она… — Она? Глаза Эммериха блеснули опасным, жёлтым огнём. Он замер. Абсолютно. — Ты опять перекладываешь свою никчёмность на неё? Ты смеешь винить её в том, что ты — идиот? Истерика вернулась новой, холодной волной, накрывая его с головой. Эммерих схватил с журнального столика наполовину полную бутылку виски и с размаху, с диким выдохом врезал ею в край мраморной каминной полки. Толстое стекло треснуло и разлетелось звонкими, смертоносными брызгами. Он даже не заметил, что острый осколок глубоко порезал ему ладонь. Густая, тёмная кровь закапала на бежевый ворс дорогого ковра, впитываясь в узоры, но он, казалось, вовсе не чувствовал боли. Он был выше боли. Мужчина только дышал — тяжело, рвано, со свистом, раздувая ноздри. А потом всё вдруг стихло. Слишком резко. Словно кто-то невидимый выключил звук в комнате. Эммерих замер. Он медленно перевёл взгляд на осколки, блестящие в свете огня как алмазы. На свою капающую кровь. Потом — на бледного, дрожащего, потерявшего дар речи Оскара. И усмехнулся. Спокойно. Расслабленно. Жутко. — Знаешь, что мне надоело больше всего, старый друг? — мягко, почти ласково спросил он, перехватывая «розочку» из разбитой бутылки поудобнее, как рукоять кинжала. — Люди, которые меня подводят. Люди, которые не понимают истинной ценности моих желаний. Оскар понял. Понял, но было уже поздно. В его расширенных глазах отразился смертельный, животный ужас. Он попытался что-то сказать, открыть рот, молить о пощаде, сделать шаг в сторону, но Эммерих уже шагнул вперёд. Движение было ловким, отработанным, грациозным — будто это был жест фехтовальщика, а не пьяного безумца. Острый, неровный, зазубренный край разбитой бутылки блеснул в свете камина, описал короткую дугу и скользнул у горла Оскара. Всё кончилось раньше, чем тот смог вдохнуть. Влажный, булькающий звук. Хрип. Оскар схватился за шею, но пальцы не могли остановить поток. Его тело осело на пол, медленно, как мешок с тряпками, издав глухой звук, похожий на шорох падающей тяжёлой шторы. Тёмная лужа мгновенно начала расползаться по паркету, смешиваясь с разлитым виски и чернилами. Запахло железом и спиртом. Эммерих брезгливо отступил на шаг назад, чтобы не запачкать лакированные туфли. Он тяжело дышал, как после бурного, страстного танца, его грудь вздымалась. Он смотрел сверху вниз на стекленеющие глаза Оскара, в которых навсегда застыла смесь ужаса и последнего, глупого недоумения. И вдруг — как будто сорвавшись в слишком глубокую пропасть абсолютной тишины — он засмеялся. Тихо. С надломом. Без капли веселья. Смех человека, который стоит на краю бездны и смотрит вниз. — Я предупреждал, Оскар… — прошептал он, небрежно отбрасывая окровавленное горлышко бутылки в камин, где оно звякнуло о решетку. — Я всегда предупреждаю. Только один раз. Он достал из кармана белоснежный шелковый платок, вытер свою порезанную руку, поморщившись от боли только сейчас, когда адреналин схлынул, и небрежно бросил испачканный платок прямо на лицо мертвого помощника. Он повернулся к двери, поправил запонки на манжетах, пригладил волосы и негромко, абсолютно спокойным, будничным голосом позвал в коридор: — Служанок ко мне. Живо. Дверь распахнулась почти мгновенно — они стояли там, трясясь от страха, слыша крики. Но Эммерих даже не обернулся на труп за своей спиной. Он говорил так, будто разбил вазу. — Через пять минут здесь должно быть идеально чисто. Ковёр свернуть и сжечь. Тело убрать в подвал, к остальным отходам. Никаких следов. Никакого запаха. Ничего. Он вышел в коридор, оставив за спиной смерть. Свет здесь был тусклым, и длинные тени тянулись за ним, как верные, молчаливые псы. Он шёл медленно, направляясь в спальню, чувствуя странное успокоение и ясность. Проблема была устранена. Слабое звено удалено. В его глазах теперь горел только один-единственный, фанатичный, холодный огонь: одержимая, болезненная уверенность, что Адель Фогель — его собственность. Его вещь, которую у него временно украли. И скоро, очень скоро, он заберёт её обратно, чтобы отмыть от грязи этого мира и запереть в своей золотой клетке. Навсегда.