Приказ быть счастливым

Зое нашла Адель не сразу, хотя обычно она чувствовала людей, как ищейка чувствует след. Она знала наизусть географию одиночества в этом замке: лаборатория, заваленная книгами (там обычно прятался уставший от криков Моблит), дальние денники конюшни (территория Жана и его меланхолии), продуваемая ветрами черепичная крыша (место Эрена, смотрящего на горизонт) или шумный угол столовой, где можно раствориться в толпе. Но сегодня радары молчали. Фогель исчезла, словно растворилась в сумеречном воздухе. Ханджи нашла её там, где никто из здравомыслящих людей не задерживался подолгу. На заднем, хозяйственном дворе, в так называемой «слепой зоне» — узком, мрачном пространстве между внешней стеной замка и старым, покосившимся оружейным складом. Там, где всегда, даже в штиль, гулял пронизывающий сквозняк, пахло сыростью, плесенью и мокрым камнем, а солнце заглядывало лишь на полчаса в день. Адель сидела прямо на холодных, щербатых каменных ступенях, подтянув колени к груди в позе эмбриона, но беззащитной она не выглядела. Спина плотно прижата к шершавой стене, взгляд устремлен в пустоту перед собой, туда, где сгущались сизые, предгрозовые сумерки. В побелевших от холода руках она судорожно сжимала помятую жестяную кружку, но пар от неё уже давно не шёл — чай остыл, превратившись в темную, горькую воду, покрытую тонкой пленкой. Она не выглядела сломанной, как того опасался Эрвин, отправляя Ханджи на поиски. Блондинка выглядела пугающе, неестественно собранной. Как мраморная статуя, вырезанная из глыбы льда, внутри которой замерла жизнь. Ханджи подошла громко, намеренно шаркая подошвами сапог по гравию, чтобы звук шагов предупредил о её присутствии заранее и не испугал. Но Адель даже не вздрогнула, не повернула головы, словно окаменела. — Знаешь, — бодро, даже слишком громко для этого тихого угла начала Ханджи, плюхаясь на соседнюю ступеньку с грацией падающего мешка с картошкой, будто это был самый обычный вечер у костра. — Если человек сидит вот так, в одной позе, и не шевелится больше пяти минут, с научной точки зрения это, как правило, означает одно из двух: либо он достиг высшей степени просветления и медитирует, постигая дзен, либо… замышляет государственное преступление. Она театрально, привычным жестом поправила очки, которые сползли на нос, пытаясь поймать взгляд девушки, заглянуть за эту ледяную маску. Адель медленно, словно преодолевая сопротивление ржавых механизмов, повернула голову. Её лицо в сгущающемся полумраке казалось бледным пятном, лишенным красок, но глаза были ясными, пугающе трезвыми. — Надеюсь, второе, — спокойно, без тени улыбки, одними губами произнесла она. — Первое мне никогда не удавалось. Слишком шумно в собственной голове. Ханджи хмыкнула, оценив ответ. Уголки её губ дрогнули. — Вот и я о том же. Медитация — это скука смертная, пустая трата времени. — Она бесцеремонно взяла кружку из рук Адель, сделала глоток, демонстративно громко поморщилась от вкуса ледяного чифира и поставила её на ступеньку. А затем, в одно мгновение, Ханджи сбросила маску городской сумасшедшей, которую носила как броню. Ее лицо стало серьёзным, черты заострились, проступила усталость взрослой женщины, несущей на плечах груз чужих смертей. Она медленно сняла запотевшие очки и начала протирать их краем своей рубашки — редкий жест, который для тех, кто её знал, означал предельную честность и открытость. Без стекол её карие глаза казались глубже и печальнее. — Леви попросил меня с тобой поговорить, — сказала она тихо, глядя на стекла в своих руках. Теперь Адель посмотрела на неё по-настоящему. Прямо. Внимательно. В её взгляде включился холодный сканер, ищущий подвох. — О чём? О том, что я нарушаю дисциплину своим мрачным видом и пугаю новобранцев? — О том, о чём ты, вероятно, уже догадываешься сама, — честно ответила Ханджи, возвращая очки на переносицу. Линзы блеснули в угасающем свете дня, скрывая выражение её глаз. — И о том, о чём тебе лучше узнать от живого человека, глядя ему в лицо, а не из грязных обрывков слухов, шепотом передаваемых в душевой. Адель медленно, глубоко выдохнула, и её напряженные плечи чуть опустились, будто она приготовилась принять удар. — Марта. Это было не имя. В тишине двора это прозвучало как выстрел. Короткий и сухой. Ханджи не стала тянуть, подбирать мягкие слова, использовать эвфемизмы или ходить вокруг да около. Хирурги режут быстро. — Марту нашли вчера утром. Рано, ещё до подъема. Она мертва. Тишина упала мгновенно — плотная, вязкая, тяжелая, как гранитная могильная плита, придавившая их обеих к земле. Где-то далеко за стенами тревожно ржали лошади, ветер шелестел сухой травой у фундамента, кто-то смеялся у дальних казарм — жизнь шла дальше, безразличная, циничная и жестокая. Этот контраст казался неуместным, почти оскорбительным. Адель не моргнула. Ни один мускул на её лице не дрогнул, только зрачки расширились, поглощая остатки света. — Как? — спросил она. Голос был сухим, ломким, как сухая ветка. — Похоже на самоубийство, — ответила Ханджи, намеренно избегая встречаться взглядом и разглядывая носки своих запыленных сапог. — Выпила яд. Без следов борьбы. Без прощальной записки. Без свидетелей. Всё сделано… слишком аккуратно. Слишком тихо для человека, бьющегося в истерике. Адель усмехнулась. Криво, зло, обнажая зубы. — Она никогда не была тихой. Она разбрасывала вещи по всей комнате, била посуду, когда злилась, задиралась. — Именно, — тихо, веско сказала Ханджи, резко поднимая на неё взгляд. — Поэтому мы не верим официальной версии. Ни на йоту. И Эрвин не верит. Адель снова потянулась к кружке и сжала её так, что тонкий металл жалобно скрипнул, сминаясь под пальцами, а костяшки побелели до синевы. — Значит, её убрали. — Да. — Потому что она облажалась со мной? Ханджи развернулась к ней всем корпусом, вторгаясь в личное пространство, наклоняясь ближе, чтобы Адель чувствовала физический вес её слов. — Потому что она знала слишком много. И была слишком нестабильна, слишком эмоциональна, чтобы молчать, когда её прижмут дознаватели. Пешку просто смахнули с доски, Адель, чтобы она не мешала королям. Та прикрыла глаза на секунду. Её лицо исказилось короткой судорогой боли и отвращения, но когда она снова открыла глаза — в них не было слёз. Только холодная, мертвая, арктическая стужа. — А Джун и Рита? Те две… её подружки. Они были с ней. — Исчезли, — ответила Ханджи. — В ту же ночь. Вещи на месте, кровати не тронуты, как будто они вышли на минуту. Скорее всего, они живы. И уже очень далеко отсюда. Или очень глубоко под землей. — Удобно, — процедила Адель сквозь стиснутые зубы. — Как же это удобно. — Очень, — согласилась Зое с горечью. — Слишком удобно. И это ещё одна причина, почему я сижу здесь с тобой, а не препарирую образцы в лаборатории. Она наклонилась ещё ближе, понизив голос до опасного, заговорщического шёпота, почти касаясь плеча девушки: — Послушай меня внимательно, Фогель. То, что произошло — не закрыто. Эрвин никогда не забывает такие вещи, у него память, как у слона. Но сейчас, прямо сейчас, мы не можем дёргать за все нитки сразу. Мы не можем начать внутреннее расследование. Особенно когда на носу миссия. Мы ходим по минному полю, и один неверный шаг взорвет не только нас, но и весь Корпус. — Вы хотите, чтобы я сидела тихо, — ровно, без интонаций сказала Адель. Это звучало не как вопрос, а как обвинение в трусости. — Я хочу, чтобы ты жила! — резко, страстно ответила Ханджи, и в её голосе на мгновение проступил жесткий металл командира, который видел слишком много напрасных смертей. Она схватила Адель за запястье — не больно, но крепко, удерживая якорем в реальности. — Я хочу, чтобы ты не побежала в лоб, с одним кухонным ножом, на людей, у которых хватит ресурсов, власти и цинизма стереть тебя так же чисто и быстро, как стерли Марту. За пять минут, не оставив даже пятна на полу. Адель посмотрела на руку ученой, сжимающую её запястье, потом медленно перевела взгляд в её глаза за стеклами очков. — Ты думаешь, я не понимаю, с кем мы имеем дело? — Я думаю, — мягко сказала Ханджи, медленно разжимая пальцы, но не убирая руки, — что ты понимаешь это слишком хорошо. Ты умная. Ты чертовски умная. И именно поэтому сейчас ты опасна — прежде всего для самой себя. Ярость и жажда мести — плохие советчики перед боем с титанами. Фогель молчала, глядя, как последние багровые лучи солнца умирают на серой стене склада. — Мы не врём тебе, — продолжила Ханджи, чувствуя, что лед немного тронулся, но напряжение осталось. — Мы просто не говорим всего. Не всей картины целиком. Не потому что не доверяем. А потому что есть вещи, которые, узнав сейчас, ты не сможешь просто носить в себе. Ты не сможешь спать с ними. Ты захочешь их использовать. — Например? — тихо, вкрадчиво спросила Адель. В её голосе прозвучала опасная нота, от которой у Ханджи похолодело внутри. Брюнетка выдержала паузу. Ровно такую, чтобы ответ повис в воздухе, понятный без слов. Она думала о Жане, о нападении, о крови на мостовой и о решении Эрвина молчать. Это была ложь во спасение, которая жгла язык. — Например, то, что касается безопасности людей, которые тебе дороги. Иногда незнание — это единственная броня, которая у нас есть. Адель медленно выпрямилась, отстраняясь от стены. Её спина снова стала каменной, недоступной. — Значит, есть ещё что-то. Кроме Марты. — Есть, — не стала отрицать Ханджи. Врать сейчас, глядя в эти глаза, было нельзя — она бы почувствовала фальшь. — И ты узнаешь. Я обещаю тебе. Но не сегодня. И не до операции. Сейчас твоя голова должна быть занята выживанием за стенами, а не политическими интригами внутри них. — Это приказ майора? — спросил Адель. Ханджи улыбнулась — устало, по-человечески, тепло, с той особенной, немного безумной искренностью, за которую её любили даже самые замкнутые солдаты разведки. — Нет. Это просьба друга. Они посидели молча ещё немного, слушая, как мир погружается в ночь. Темнота окончательно скрыла двор, превратив предметы в неясные силуэты. — Знаешь, — наконец сказала Ханджи, поднимая голову к первым, тусклым звездам, — ты имеешь полное право злиться. Ненавидеть. Хотеть крови. Это нормально. Это здоровая реакция. — Я хочу справедливости, — ответила Адель. Её голос был твердым, как удар молота. — Это почти одно и то же, — вздохнула женщина, поднимаясь. — Разница лишь в том, кто платит цену в конце. В мести платишь ты. В справедливости — платят они. Девушка встала следом. Резким движением выплеснула остатки холодного чая на траву. — Я не буду делать глупостей, Ханджи, — сказала она, глядя на учёную сверху вниз, так как стояла на ступеньку выше. — Пока. Ученая кивнула, принимая этот временный договор. — Этого достаточно. Пока. Адель развернулась и пошла к казармам, растворяясь в темноте. Её шаги были тихими, но уверенными, ритмичными. В ней что-то изменилось за эти сутки. Она больше не была жертвой обстоятельств, которую нужно спасать. Она была игроком, который ждет своего хода, сжав карты в руке. Когда силуэт Адель окончательно скрылся за тяжелой дверью корпуса, Ханджи осталась стоять в темноте ещё минуту, слушая тишину и свист ветра. Потом она медленно поднялась по ступенькам, отряхнула штаны от пыли и тихо, с глубокой, гложущей тревогой пробормотала себе под нос, обращаясь к пустоте: — Надеюсь, мы не ошиблись, Леви. Надеюсь, мы все не ошиблись. Потому что она знала одну простую истину: если Адель узнает правду про нападение на Жана не от них, а найдёт её сама, сложив пазл, — эта история перестанет быть тайной или трагедией. Она станет войной. Личной войной Адель Фогель, в которой сгорят все, кто окажется рядом.

***

Коридор штаба в этот час был погружён в густой, давящий полумрак. Редкие факелы в железных кольцах горели лениво, почти не разгоняя тьму, а лишь отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени. Летняя духота, скопившаяся за день в каменном мешке замка, никуда не исчезла с наступлением вечера — воздух стоял плотный, неподвижный и горячий. Тишина здесь была обманчивой, ватной — она жадно впитывала звуки шагов, но хранила в себе электрическое напряжение, от которого ломило виски. Леви поймал Жана так, как умел только он один — без единого лишнего звука, без предупреждения, словно просто вырос из шершавой каменной стены или соткался из сажи и теней. — Кирштайн. Жан вздрогнул всем телом, пропуская удар сердца. Стопка отчетов в его руках опасно накренилась, едва не рассыпавшись белым веером по полу. Он вытянулся по струнке почти автоматически, на уровне вбитых годами муштры рефлексов, и резко развернулся. — Капитан! — выдохнул он, пытаясь унять бешеное сердцебиение и вытирая свободной рукой испарину со лба. Леви стоял, небрежно прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Его лицо в неверном свете факела казалось бесстрастным, гипсовым, но в узких серых глазах читалась та самая холодная, пронизывающая внимательность, от которой хотелось провалиться сквозь пол или стать невидимым. Он окинул Жана быстрым, сканирующим взглядом — от начищенных, но запыленных сапог до бегающих глаз. — Ты сегодня видел Фогель? — спросил он тихо, но так отчетливо, что эхо его голоса, казалось, ударилось о дальнюю стену коридора и вернулось обратно. — Да… утром. В столовой, сэр. И мельком на плацу. — И? — короткий, рубящий звук. Жан замялся, переминаясь с ноги на ногу, подбирая правильные слова. Врать Леви было изощренным способом самоубийства, говорить голую правду казалось предательством по отношению к Адель. — Она… держится, сэр. Нормальная. Ну… — он покрутил рукой в воздухе, пытаясь обрисовать необъяснимое. — Насколько это вообще возможно в такой ситуации. Леви чуть прищурился, и этот прищур был опаснее бритвенного лезвия. — «Нормальная» — это когда человек после пережитого улыбается, потому что рад, что остался жив? Или когда он улыбается так, будто прикидывает в уме, кому бы первому сломать шею, чтобы внутри наконец полегчало? Жан сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как по спине, под форменной рубашкой, пробежал предательский холодок, несмотря на жару. — Второе, Капитан. Определенно второе. — Ясно, — Леви медленно отлепился от стены и сделал один шаг ближе. Воздух между ними стал плотнее, словно из него выкачали кислород. — Она сейчас как граната с выдернутой чекой, которую забыли бросить. Ханжи с ней поговорила, дала ей сухие факты. Но факты не лечат, Кирштайн. Теперь ей нужно что-то другое. Леви посмотрел Жану прямо в переносицу, не мигая. — Слушай внимательно. Твоя задача — разрядить обстановку. — Простите?.. — Жан моргнул, искренне не понимая. — Это… как? Вызвать её на дополнительный спарринг? Дать выпустить пар? — Идиот, — беззлобно, но устало бросил Леви, закатив глаза. — Спаррингов ей и так хватает, она себя загоняет. Отвлеки её. Вытащи из этого состояния ступора. Выведи её за пределы этих давящих стен, пока она не начала царапать их ногтями. Сделай так, чтобы она хотя бы пару часов не думала о Марте, о крови на своих руках и о том, как этот мир несправедлив. Жан нахмурился, медленно осознавая смысл сказанного. — Это… свидание, Капитан? Леви посмотрел на него с непередаваемым выражением лица — так смотрят на человека, который спросил, можно ли почесать титана за ушком. — Считай, что это вопрос выживания отряда. Нам нужен боеспособный солдат, а не оголенный нерв, который замкнет в первом же бою. — Он помолчал секунду, глядя куда-то в сторону, а потом добавил чуть тише, почти по-человечески, с ноткой странной заботы: — Ей нужно просто выдохнуть, Жан. И ты, похоже, единственный идиот, с кем она может это сделать, не ожидая удара в спину. Жан открыл рот, чтобы что-то спросить, потом закрыл, выдохнул и почувствовал странную, неожиданную тяжесть ответственности. — Я понял, Капитан. — Вечером. Сегодня, — бросил Леви, уже разворачиваясь на каблуках, чтобы раствориться в тени коридора. — И, Кирштайн… — Да? — Если она узнает, что это я тебя надоумил, я тебя отправлю чистить конюшни в такую жару до конца твоих дней. Это должно быть твоё решение. Исключительно твоя инициатива. Понял? — Так точно! Леви исчез за поворотом так же бесшумно, как и появился. Жан остался стоять посреди пустого, душного коридора, ощущая, как этот странный, неуставной приказ весит больше, чем любой сложный манёвр с УПМ. Ему только что официально приказали устроить свидание. И, черт возьми, впервые в жизни он был искренне благодарен за приказ. Подготовка к вечеру превратилась в настоящий локальный заговор. Жан собрал «экстренный совет» в самом дальнем, пыльном углу продовольственного склада, где хранились огромные холщовые мешки с зерном. Воздух здесь был сухим, пахло пылью, сушеной травой и мышами. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в досках, чертили в воздухе золотые дорожки, в которых танцевала пыльца. Атмосфера напоминала планирование серьезной диверсии в тылу врага. — Пикник? — Саша оживилась мгновенно, её глаза загорелись хищным, опасным блеском. — С едой? — С нормальной едой, Браус, — уточнил Жан, нервно теребя пуговицу на куртке и оглядываясь на вход. — Не просто сухари и вода. Мне нужно что-то… ну… что-то, что напомнит ей, что жизнь не состоит только из дерьма. — Вкусное, — закончила за него Саша с придыханием. Она на секунду задумалась, борясь с внутренней жадностью, а потом решительно кивнула. — Я в деле. Я стащила с кухни кусок настоящего копченого мяса. Берегла для особого случая, может быть, на свой день рождения, но… ради Адель отдам. Даже если это будет стоить мне жизни, когда шеф-повар узнает. — Ты святая, Саша, — абсолютно серьёзно сказал Конни, глядя на неё с благоговением. — Лето сейчас в самом разгаре, — задумчиво произнес Армин, сидя на мешке с овсом и подперев подбородок рукой. Его голубые глаза смотрели куда-то сквозь стену. — Лес у старой дороги, за восточными воротами, сейчас идеален. Там тенисто, не так жарко. Высокая трава, цветы, светлячки уже начинают появляться к вечеру. Ветер там всегда теплый, пахнет хвоей. — Романтика, — протянул Конни, толкая Жана локтем в бок и ухмыляясь. — Кирштайн, ты вообще уверен, что выживешь? Она сейчас такая… острая. Порежешься. — Я уже мёртв, — честно, без тени иронии ответил он, вытирая вспотевшие от волнения ладони о штаны. — Просто пока не по документам. Эрен, который до этого молча стоял у двери, скрестив руки и карауля вход от посторонних ушей, подошел ближе. Он посмотрел на Жана своими горящими глазами и неожиданно сильно, весомо хлопнул его по плечу. — Ты справишься, конская морда. — Спасибо за поддержку, суицидник, — беззлобно, по привычке огрызнулся Жан, но плечо не одернул. — Я серьёзно, — голос Эрена стал ниже, глаза потемнели. — Главное — не пытайся строить из себя героя, капитана или мудреца. Не говори про войну, про титанов, про долг. Просто… будь там. Ей сейчас нужен не солдат Разведкорпуса. Ей нужен ты. Живой человек. Жан посмотрел на друзей. В их глазах не было привычной насмешки или подколов. Была тревога и поддержка. Они все понимали, что Адель ходит по самому краю бездны, и хотели помочь ей удержаться, даже если для этого нужно отдать последний кусок мяса. — Ладно, — выдохнул Жан, чувствуя, как ком в горле становится меньше. — Спасибо вам, ребята. Вечернее солнце медленно катилось к закату, заливая тренировочный двор густым, тягучим янтарным светом. Жара немного спала, но камни мостовой всё ещё отдавали накопленное за день тепло. Воздух был наполнен стрекотанием цикад — громким, навязчивым звуком настоящего лета, и запахом нагретого железа. Жан нашел её там, где и ожидал. У старого каменного колодца, в стороне от остальных групп, которые лениво переговаривались после ужина. Адель чистила клинки. Её движения были резкими, механически ритмичными, гипнотизирующими: вжик-вжик — промасленная тряпка скользит по стали, вжик-вжик — проверка лезвия на свет, поворот запястья. Она была сосредоточена так, словно готовилась к смертельному бою прямо сейчас, через минуту. Вся её поза — напряженная спина, сведенные брови — кричала: «не подходи, убью». Жан остановился в паре шагов, не решаясь нарушить этот ритм. Глубоко вдохнул горячий воздух. Вспомнил жесткие слова Леви, вспомнил бесценное мясо от Саши, вспомнил свои собственные страхи. — Эй, — окликнул он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Адель даже не дернулась. Она медленно, очень медленно подняла взгляд от оружия. Глаза у неё были усталые, покрасневшие, с темными кругами, но взгляд — прямой, как выстрел в упор. — У тебя лицо такое, Кирштайн, будто ты разбил любимую фарфоровую кружку Капитана и пришёл прощаться с жизнью, — сказала она вместо приветствия. Её голос был хриплым. Жан усмехнулся. Нервозность чуть отступила перед привычной перепалкой. — Почти, — он сунул руки в карманы брюк, стараясь выглядеть непринужденно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Слушай. Я тут подумал… погода хорошая. Небо чистое, ни облачка. Жара спадает. Она вопросительно, скептически выгнула бровь, не переставая протирать клинок. — К чему ты клонишь? Жан набрал в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком в воду. — Пошли прогуляемся. За стены внутреннего кольца. К лесу, туда, где старая дорога. Рука Адель с тряпкой замерла на середине лезвия. — Сейчас? — Да. Прямо сейчас. — Он шагнул ближе, сокращая дистанцию, входя в её личное пространство. — Я… достал немного еды. Нормальной, не из общего котла. Там тихо, Адель. Никаких командиров, никаких отчетов, никаких стен перед носом. Только лес и цикады. Адель прищурилась, ища подвох, ища ловушку. — Это что, попытка жалости, Жан? — тихо, опасно спросила она. — Решил выгулять бедную, травмированную девочку, чтобы она не сошла с ума? Её голос был колючим, готовым ужалить в ответ на любую фальшь. Жан посмотрел ей прямо в глаза. И в этот момент он решил не врать. Почти. — Нет, — твердо сказал он. — Это чистый эгоизм. Она искренне удивилась, её брови поползли вверх. — Что? — Я сам устал, Адель, — тихо признался он, и это была чистая правда. — Я схожу с ума в этих каменных стенах. Я задыхаюсь здесь. Я смотрю на тебя и вижу, что ты тоже на пределе. Мне не нужна «бедняжка», которую надо жалеть. Мне нужна ты. Там, где мы сможем просто… помолчать не о войне. Подышать воздухом, который не пахнет казармой. Он протянул руку — не хватая, а предлагая. Ладонью вверх. Открыто. — Пожалуйста. Составь мне компанию. Иначе Саша найдет мой тайник и съест то, что я припас, и я точно не переживу этой потери. Пауза длилась бесконечно долго. Слышно было только оглушительное пение цикад и далекий смех солдат. Адель смотрела на его раскрытую ладонь. Потом перевела взгляд на его лицо, освещенное закатным солнцем. Она искала в его глазах приказ, жалость, страх или фальшь. Но видела только Жана. Того самого Жана, который был рядом, когда было страшно, и который сейчас смотрел на неё с надеждой. Медленно, очень медленно, уголки её губ дрогнули. Ледяная маска дала трещину. — Если там правда есть нормальная еда… — пробормотала она, убирая идеально чистый клинок в ножны с резким, довольным щелчком. — Клянусь честью. Она вытерла руки о штаны и вложила свою ладонь в его. Её пальцы были прохладными от металла, его — горячими и сухими. — Ладно, Кирштайн, — сказала она, и голос её звучал уже не так глухо, в нем появилась жизнь. — Веди. Но если это ловушка и там в кустах меня ждёт Ханжи с тестами… — То я лично буду держать её, пока ты сбегаешь, — торжественно пообещал он. Она усмехнулась — легко, почти по-настоящему. — Договорились. Жан сжал её руку чуть крепче, чем требовалось по уставу, и повел к выходу со двора, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. И, чувствуя тепло её узкой ладони в своей, он подумал, что Леви был чертовски прав насчет прогулки, но ошибся в одном, самом главном. Это не было боевым заданием. Это было единственным, чего Жан хотел на самом деле, больше всего на свете.

***

Вечер ложился на мир медленно, тягуче, словно само время решило дать им отсрочку перед наступлением ночи. Лето за Стенами доживало свои последние дни. Август уже не обжигал, а мягко грел, но по вечерам воздух становился прозрачным и звонким. Это было особое, пограничное состояние природы: зной уступал место бархатной прохладе, а запахи становились острее. Мир пах влажной землей, нагретой за день хвоей, пыльцой диких трав и далеким, едва уловимым дымом костров пастухов. Старый, колючий шерстяной плед, который Жан каким-то чудом выменял у ворчливых снабженцев на пару пачек хорошего табака, был расстелен на пологом холме у самой кромки леса. Трава под ним уже начала напитываться вечерней росой, пробиваясь холодом сквозь ткань, но Адель это совершенно не волновало. Ей казалось, что эта внешняя прохлада только подчеркивает то странное, непривычное, живое тепло, которое медленно разливалось у неё внутри, вытесняя привычный лед. Она сидела, подтянув колени к груди и крепко обхватив их руками, уткнувшись подбородком в сгиб локтя. Её взгляд был устремлен туда, где над черным, зубчатым силуэтом Стены одна за другой, робко и неуверенно, загорались первые бледные звёзды. В этом бескрайнем небе они казались ближе, чем обычно, словно до них можно было дотянуться рукой. Жан устроился рядом. Сначала на почтительном расстоянии — сработала въевшаяся привычка солдата не нарушать личное пространство без прямого приказа. Он возился с плетеной корзинкой, доставая хлеб и то самое драгоценное копченое мясо, которое пожертвовала Саша. Его движения были чуть суетливыми, рваными, выдавая глубокую, тщательно скрываемую нервозность. Хлеб крошился в его пальцах, нож звякнул о край тарелки слишком громко в этой тишине. Потом он всё-таки подвинулся ближе. Нерешительно, сантиметр за сантиметром, пока их плечи не соприкоснулись. Жан замер на секунду, перестав дышать, и тут же сделал вид, что просто поправляет завернувшийся край пледа. Адель, в свою очередь, сделала вид, что не заметила этого маневра, хотя её сердце пропустило гулкий удар, отдавшийся где-то в горле. — У тебя когда-нибудь было чувство, — сказала Адель негромко, не отрывая взгляда от фиолетовой полосы горизонта, — что дом — это не место? Не крыша, не стены, не адрес? Жан медленно повернул голову, разглядывая её профиль в сгущающихся сумерках. Ветер осторожно перебирал выбившиеся из её косы светлые пряди волос, бросая тени на лицо. — Было, — он усмехнулся, и эта усмешка была теплой, пропитанной воспоминаниями о Тросте. — У меня дом всегда пах едой. Жареным луком, свежим хлебом, специями. Мама готовила так, будто каждый день — это праздник, даже если у нас была простая пустая похлебка. Она искренне считала, что пока на кухне пахнет горячей едой — мы в безопасности. Никакие монстры не войдут. Адель слушала, не перебивая, жадно ловя интонации его голоса — мягкие, домашние, уютные, каких никогда не услышишь на плацу или в столовой. — Она любила шум, — продолжал Жан, крутя в руках сорванную травинку. — Постоянно что-то напевала под нос, гремела кастрюлями, звала соседей. А я — нет. Я хотел тишины. Я злился. Мы из-за этого ругались, я хлопал дверью. Я был идиотом, думал, что эта забота меня душит. — Он пожал плечами, и в этом жесте сквозила острая, взрослая тоска. — Но если я молчал и дулся слишком долго, она всё равно знала, что что-то не так. И просто ставила тарелку с омлетом рядом. Молча. Даже если я не просил. Это был её способ сказать «я люблю тебя» без слов. Адель чуть кивнула, живо представляя эту картину: солнечная кухня, запахи, шумная женщина и угрюмый подросток. — У нас было тихо. Всегда, — сказала она. Её голос стал тише, глуше, словно она говорила о склепе. — Слишком тихо. Всё по правилам, всё по линеечке. Слова — строго по расписанию. Чувства — под замок, в дальний ящик, чтобы не мешали эффективности. Эмоции считались слабостью. — Она наконец оторвалась от созерцания звезд и посмотрела на свои руки, сцепленные в замок. — Я даже плакать училась беззвучно, в подушку, чтобы не нарушать порядок в доме. — И ты в этом выросла, — тихо, с болью констатировал он. — Нет, — она усмехнулась одним краем губ, горько и остро. — Я из этого сбежала. Сюда. К титанам, чтобы почувствовать себя живой. Он посмотрел на неё — по-настоящему, глубоко и внимательно. В полумраке её шрамы были почти не видны, но он знал о каждом из них. Он смотрел не на солдата, который может убить титана одним ударом. Не на проблему, которую нужно решить по приказу Капитана. Он смотрел на человека, который выжил вопреки всему, сохранив в себе искру. — Знаешь, — сказал Жан после долгой паузы, откладывая кусок хлеба в сторону, так и не откусив, — я часто думал, что у меня нет права жаловаться. У меня была еда, тепло, мать, которая меня любила до безумия. Я считал себя обычным, скучным, избалованным. А потом ты появилась… с этим своим ледяным взглядом, которым можно резать стекло… и я понял, что боль не меряется внешними условиями. И что настоящая сила — это не отсутствие страха. Это способность идти дальше, когда внутри всё кричит «стой». Она медленно, всем корпусом повернулась к нему. Их лица оказались совсем близко. — Ты всегда так красиво говоришь, Кирштайн, или это только со мной такая привилегия? — Только когда нервничаю до дрожи в коленях, — предельно честно, без тени бравады ответил он. Она моргнула, удивленная его обезоруживающей прямотой, а потом рассмеялась — тихо, хрипловато, но абсолютно искренне. Звук её смеха рассыпался в прохладном вечернем воздухе, и Жан почувствовал, как внутри него что-то окончательно обрывается и падает в сладкую бездну. В этот момент он понял, что пропал окончательно. Пути назад не было. Некоторое время они просто сидели молча. Ночь сгущалась, делая огромный мир вокруг маленьким, ограниченным лишь краями этого старого пледа. Цикады завели свою громкую песню. — Жан, — сказала она вдруг, и её голос предательски дрогнул. — Ты понимаешь, что мы… ну… что сейчас не время? Что завтра всё может кончиться? Что мы можем не вернуться? — Да, — перебил он слишком быстро, слишком горячо. — Понимаю. Лучше всех понимаю. — И тебе нормально? — Она прищурилась, пытаясь разглядеть выражение его глаз в темноте. — Со мной. Со всем этим багажом? С моим прошлым? Со сломанной психикой? Он развернулся к ней полностью, поджимая ногу, чтобы сидеть удобнее. — Адель, — сказал он серьёзно, и его голос стал глубже, вибрируя в тишине. — Я бы не сидел здесь, на сырой траве, рискуя получить наряд от Леви на месяц, если бы мне было просто «нормально». Я здесь не потому, что мне скучно. Я здесь, потому что мне важно. Потому что ты важна. Она замолчала. Её сердце билось так громко, что казалось, стук отдается в ушах, заглушая стрекот насекомых. Предательское тело реагировало быстрее разума. Жан смотрел на неё, и слова, которые он держал в себе месяцами, прятал за шутками и перепалками, вдруг показались единственно правильными, единственно возможными. — Я влюбился в тебя, Адель, — выдохнул он. Просто. Без пафоса. Как будто признался, что небо — темное, а трава — зеленая. Факт. Она замерла. Воздух застрял в легких тяжелым комом. Блондинка почувствовала, как кровь приливает к лицу — горячая, обжигающая волна. Впервые за годы жестких тренировок и кровавых битв она растерялась. Железная леди, хладнокровная убийца титанов — сейчас она покраснела, как обычная деревенская девчонка, впервые пойманная за руку за школой. Она опустила голову, пряча пылающее лицо в высоком воротнике куртки, чтобы он не увидел этот предательский румянец. — Дурак, — прошептала она куда-то в свои колени. — Что? — Жан улыбнулся, впервые видя её такой смущенной. Это было самое милое и настоящее, что он видел в своей жизни. Она подняла на него быстрый взгляд из-под ресниц. Глаза влажно блестели. — Я говорю… — она набрала воздуха, но голос всё равно сорвался на сбивчивый шепот. — Я тебя тоже люблю. Слова прозвучали так тихо, что их почти унес порыв ветра. Еле слышный выдох признания. Жан моргнул. Хитрая, мальчишеская искра промелькнула в его глазах. Он наклонился ближе, нарочито приставляя ладонь к уху, как глуховатый старик. — Прости? Что ты сказала? Тут ветер в деревьях шумит, цикады орут, я не расслышал. Адель вспыхнула ещё сильнее, до кончиков ушей, чувствуя, как жар заливает шею. — Кирштайн! — возмущенно шикнула она, ощутимо пихая его локтем в бок. — Нет, правда, — он еле сдерживал смех, не отстраняясь, наслаждаясь моментом. — Что-то про любовь? Или про то, что я дурак? Я отчетливо услышал только второе. — Ты невыносим! — Она закрыла лицо ладонями, но её плечи мелко тряслись от беззвучного смеха. — Скажи ещё раз, — попросил он, уже мягче, нежнее, осторожно убирая её руки от лица и сжимая их в своих ладонях. — Пожалуйста. Я хочу убедиться, что мне не приснилось. Она посмотрела на него — смеющегося, теплого, живого, такого родного. И поняла, что больше не боится. Ни его, ни себя, ни завтрашнего дня. — Люблю, — сказала она чуть громче, тверже, глядя ему прямо в губы. — Я люблю тебя, Жан. Он перестал улыбаться. В его взгляде появилось что-то безгранично нежное, почти благоговейное. — Вот теперь услышал, — прошептал он. И прежде чем она успела снова смутиться или съязвить, чтобы защититься, он притянул её к себе. Он наклонился медленно, почти нерешительно, давая ей каждую секунду на то, чтобы отстраниться, передумать или превратить всё в шутку. Но Адель не шелохнулась. Она замерла, глядя на его приближающееся лицо, и в какой-то момент просто прикрыла глаза, доверяясь этой тени, которая накрыла её. Их губы встретились неловко — это не было похоже на выверенные, красивые сцены из сентиментальных романов, которые тайно почитывала Криста. Это было по-настоящему. Осторожно, сухо, будто оба они были сделаны из тонкого стекла и боялись сломать этот хрупкий момент одним неосторожным движением. Воздух между ними дрожал от напряжения, а дыхание сбивалось, путаясь с прохладным ветром. В какой-то момент они столкнулись носами, и Жан, не выдержав напряжения, тихо рассмеялся прямо ей в губы — короткий, нервный смешок облегчения. Адель фыркнула, чувствуя, как колючая щетина на его подбородке щекочет кожу. Напряжение, копившееся неделями, вдруг лопнуло, как мыльный пузырь, сменившись чем-то удивительно живым и простым. Потом стало тише. И гораздо теплее. Его рука, всё ещё немного дрожащая, коснулась её талии, будто спрашивая немого разрешения. Адель не просто позволила — она сама придвинулась ближе, сокращая те жалкие миллиметры, что их разделяли. Её пальцы запутались в его волосах на затылке, притягивая ближе, и в этом жесте было столько невысказанного признания и доверия, сколько не вместил бы ни один рапорт. Когда они наконец отстранились, оба сидели, тяжело дыша и глядя куда угодно, только не друг на друга. Жан с невероятным интересом рассматривал носки своих сапог, так, словно видел их впервые в жизни, а Адель вдруг страшно заинтересовал узор вязки на краю пледа. — Ну, — пробормотала она, поправляя растрепавшиеся волосы и пытаясь вернуть голосу твердость. — Вроде… не ужасно. — Я бы сказал — опасно, — отозвался Жан, проводя ладонью по лицу. Он запустил руку в свою шевелюру, окончательно превращая её в воронье гнездо. — Для кого? — она искоса, с лукавством взглянула на него, и на её губах снова заиграла та самая язвительная, но теперь бесконечно тёплая улыбка. — Для меня, — Жан наконец повернулся к ней. В его глазах отражался мягкий лунный свет. — Я теперь окончательно не смогу сделать вид, что ты мне просто нравишься как надежный боевой товарищ. Это… серьезная проблема для моей дисциплины, рядовая Фогель. Адель наконец посмотрела на него в упор. В её глазах не было ни страха, ни привычных сомнений, ни той ледяной стены, которую она выстраивала вокруг себя годами. Только глубокое, обволакивающее тепло. — Тогда привыкай, Кирштайн, — сказала она, и её голос окреп. — Я никуда не денусь. Тебе придется с этим жить. Он улыбнулся. И впервые за долгое время поверил, что в этом безумном мире, полном титанов, крови и предательств, это — единственная абсолютная правда. Ночь окончательно вступила в свои права. Стало заметно холоднее, изо рта вырывались легкие облачка пара, и иней начал едва заметно серебрить траву в низине. Пора было возвращаться, пока ночные патрули не начали задавать лишние вопросы. — Ладно, романтика кончилась, пора сворачивать лагерь, — с неохотой объявил Жан, поднимаясь и протягивая Адель руку. — Если мы опоздаем к проверке, Леви заставит нас чистить этот плед зубными щетками. Или конюшни языком. Адель приняла помощь, легко, пружинисто поднявшись на ноги. Она чувствовала себя странно — легкой, почти невесомой, будто тяжелая броня, которую она носила на душе, вдруг стала бумажной. Но вот тут началась настоящая проверка их командной работы. Плед, старый, тяжелый и свалявшийся, решительно не желал складываться. Поднялся внезапный порыв ночного ветра. Жан схватил ткань за два края, пытаясь сложить её пополам, но ветер подхватил огромное полотно, и оно взметнулось, как парус, накрыв парня с головой. — Черт! Кирштайн, ты сражаешься с одеялом и проигрываешь? — хохотнула Адель, наблюдая, как Жан неуклюже барахтается под тяжелой шерстью, похожий на привидение. — Оно… оно живое! — раздался приглушенный, возмущенный голос Жана из-под ткани. — Это ловушка титанов! Помоги лучше, вместо того чтобы издеваться! Адель, всё ещё смеясь — так громко, заливисто и открыто, как не смеялась никогда за эти годы — подошла и схватила свободные, хлопающие на ветру концы. Они начали тянуть его в разные стороны. Жан, верный своей педантичности, пытался сделать всё «по уставу», ровными углами, а Адель просто хотела побыстрее запихнуть этот ком шерсти в корзину. — Стой, ты не так делаешь! Нужно угол к углу, иначе не влезет! — командовал Жан, путаясь в собственных ногах и наступая на край. — Да какая разница, Жан! Он всё равно не влезет, пихай как есть! В итоге, очередной порыв ветра толкнул их друг к другу. Они столкнулись лбами, запутались в складках непослушного пледа, потеряли равновесие и вместе повалились обратно на мягкую траву, задыхаясь от смеха. Жан лежал на спине, раскинув руки, Адель — наполовину на нем, накрытая краем этого злосчастного одеяла. — Это была… сложная тактическая операция, — выдохнул Жан, глядя на неё снизу вверх. Его лицо было совсем рядом, раскрасневшееся, счастливое. Сейчас он снова выглядел тем самым нескладным парнем из кадетского корпуса, а не уставшим героем войны. Адель посмотрела на него — взлохмаченного, смеющегося, абсолютно «своего» — и её сердце снова сладко сжалось. Она вдруг ясно осознала, что этот глупый, нелепый момент дурачества на траве стоит тысячи побед над титанами. Потому что именно ради таких моментов и стоило жить. Дорога обратно к казармам тонула в вязкой, обволакивающей тишине позднего часа. Они шли по старой мощеной мостовой внутреннего двора, инстинктивно стараясь держаться в густой тени крепостных стен, словно хотели спрятаться от лунного света и продлить это ощущение обособленности от остального мира. Их шаги звучали приглушенно, но каждый звук каблука о камень казался Адель слишком громким в этом спящем каменном мешке. Жан нес пустую корзину, легонько покачивая ею в такт ходьбе, а девушка прижимала к груди тот самый злополучный плед, свернутый кое-как, комковатым и неаккуратным свертком. Шерсть колола руки даже через куртку, но это было приятное, живое ощущение. Они не говорили. Слова были больше не нужны — они исчерпали себя там, на холме. Но между ними, в этом узком пространстве ночной прохлады, всё ещё вибрировало, не остывая, то самое тихое «я тебя люблю». Только теперь оно не давило тяжестью ответственности, а согревало, как глоток крепкого горячего чая в мороз. Когда они подошли к широкой каменной арке развилки, ведущей в разные крылья — направо в мужское, налево в женское, — магия прогулки столкнулась с реальностью. Жан остановился. Окна казарм смотрели на них подслеповатыми, тусклыми желтыми глазами масляных ламп. Здание жило своей сонной, утробной жизнью: где-то через открытую форточку слышался богатырский храп, скрип старых пружин и тихий, неразборчивый говор тех, кому не спалось перед завтрашней сменой. — Ну… приехали, — выдохнул Жан. Голос его прозвучал немного хрипло. Он медленно поставил корзину на каменный пол и посмотрел на Адель. В его позе, в том, как он переступил с ноги на ногу, читалось откровенное, почти детское нежелание уходить. Ему не хотелось возвращаться в душную комнату, к запаху сапог и храпу Конни. Ему хотелось остаться здесь, в этой тени. — Приехали, — тихим эхом отозвалась Адель. Она замялась, крепче стискивая сверток с пледом, словно это был щит. — Спасибо, Жан. За… за всё. За еду. И за то, что вытащил меня. Он молчал секунду, глядя на неё сверху вниз. В темноте его глаза казались совсем темными, но очень теплыми. А потом он сделал шаг вперед — быстро, порывисто, почти украдкой, словно боялся, что кто-то увидит или что смелость покинет его. Он наклонился и коснулся губами её лба. Это был не поцелуй страсти, а что-то гораздо более интимное. Сухие, горячие губы на прохладной коже. Печать защиты. Обещание. — Спи крепко, Фогель, — прошептал он ей прямо в висок, и его дыхание щекотало кожу. — И не думай о плохом. Теперь это моя работа — думать о дерьме за нас двоих. Тебе нужен отдых. Он резко отстранился, развернулся на каблуках и быстро, широким шагом направился к своей тяжелой дубовой двери. Он не оглянулся. Адель видела по его напряженной спине, что он заставляет себя не оборачиваться, потому что знал: если обернется сейчас, то просто не сможет уйти. Адель осталась стоять одна в гулком, пустом коридоре, где сквозняк гонял по полу сухие травинки. Но она не чувствовала одиночества. Запах его куртки — сложная, въедливая смесь дыма от костра, ночного холодного ветра, оружейного масла и того самого дешевого казенного мыла, которым пользовались все солдаты, — всё ещё витал вокруг неё, не желая развеиваться. Этот запах был сейчас реальнее, чем стены вокруг. Она прижала колючий плед к себе ещё крепче, почти до боли в ребрах, чувствуя его грубую шершавую поверхность пальцами. И именно в эту секунду, глядя в удаляющуюся спину Жана Кирштайна, она почувствовала это. Осознание накрыло её не как удар молнии, а как тяжелая, мощная океанская волна, сбивающая с ног. Это не было просто симпатией, о которой шепчутся девчонки. И даже не той острой, болезненной влюбленностью, что вспыхивает от отчаяния и страха смерти на войне, когда хватаешься за любого, кто рядом. Это было глубже. Неизмеримо глубже. Как корень могучего дерева, который годами, медленно и упорно прорастал сквозь гранитную скалу, и теперь его невозможно было вырвать, не разрушив саму скалу. Она вдруг ясно осознала, что теперь она не просто Адель Фогель — одиночка с переломанной судьбой, живущая от битвы к битве. Она стала частью чего-то большего. У неё появился якорь. И если раньше она боялась только за себя, за свою шкуру, то теперь этот привычный эгоистичный страх трансформировался в нечто пугающе сильное, почти звериное. Она поняла, что пойдет за этим нескладным парнем с «лошадиным» лицом в самый ад. В пасть к любому титану. Не раздумывая ни секунды. «Боже, Кирштайн…» — подумала она, прислоняясь горячим лбом к холодной, шершавой стене коридора. Ноги вдруг стали ватными. Она почувствовала, как на лице сама собой, против её воли, расплывается глупая, широкая, абсолютно не уставная улыбка. «Что же ты со мной сделал? Ты всё испортил. Теперь я действительно не смогу тебя оставить. Теперь мне есть что терять». Она влюбилась в него еще сильнее именно в этот момент. Не в героя, спасающего мир. Не в идеального солдата. А в этого живого, настоящего, иногда ворчливого и неуклюжего парня, который совершенно не умеет складывать пледы по уставу, но умеет возвращать её к жизни из мертвой пустоты. Адель глубоко вдохнула, отлепилась от стены и развернулась к своему крылу. Она медленно пошла по коридору, и каждый её шаг, отдающийся гулким эхом от каменных плит, отзывался в сердце одним и тем же новым, успокаивающим ритмом: Жан. Жан. Жан. Она вошла в свою темную комнату, бросила плед на стул и упала на кровать, даже не раздеваясь. Этой ночью, впервые за долгие месяцы кошмаров, крови и криков, ей не снились титаны. Ей вообще ничего не снилось. Была только тишина, покой и запах костра, который она, казалось, унесла с собой на кончиках пальцев.