𝟙𝟘. Заморозки.

      Гарри любил закаты. Каким бы ужасным не выдался денёк — закат был верным знаком того, что он закончился. И завтра будет лучше. А рассвет — закат, только наоборот. Казалось, что это сонное краснющее солнце, блестящее как огромный DVD диск, выжжет все его проблемы до сероватого пепла. Он всю ночь просидел на вершине башни, благо погода была к нему благосклонна. Только вот кончики пальцев замёрзли и он их практически не чувствовал, как будто они превратились в продолжение его палочки… Когда-то Герми учила меня держать палочку, ещё на первом курсе. Палочка должна быть продолжением руки.       Хотелось бы, чтобы внутри так же «не чувствовалась». Не чувствовать как колотится сердце при мыслях о змеючке. Почему её беспокойство действует на него… так. Мысли всё возвращаются и возвращаются к ней. А потом к Рону. Гарри искренне не понимал за что друг на него обиделся. Это у него, у Гарри Джеймса Поттера, было гораздо больше поводов обижаться!       Он смотрел, как чёрный бархат неба на востоке начинает постепенно сереть, теряя звёзды одну за другой. Начинался новый день. Новый полный унижения день…       Хотелось сбежать. Залечь на такое глубокое дно, чтобы его оттуда не достал ни один водолаз. Или заплыть в пещеру, где легко можно застрять и позволить рыбкам обглодать свои кости. Или в местных озерах меня сожрут русалки?       Небо посветлело ещё на один оттенок. Где-то внизу, в глубинах замка, должен был просыпаться Хагрид. Или Дамблдор, директор наверняка уже не спит. Гарри вздохнул, и его дыхание вырвалось густым белым облаком, повисшим в ледяном воздухе перед тем, как растаять.       Он поднял онемевшую руку и попытался согреть пальцы дыханием. Больно. Ощущение возвращалось к ним отнюдь не нежными касаниями тончайших иголочек. Хорошая боль. Настоящая. В отличие от смутного беспокойства внутри.       Что, если он не переживёт первое испытание? Эта мысль, от которой он отмахивался днём, ночью обрела чёткие, леденящие очертания. Не быть больше. Не видеть, как Гермиона закатывает глаза. Не слышать, как Сириус смеётся так по-домашнему тепло и хрипло, как будто он страдает от хронического ларингита, или курил по несколько пачек сигарет каждый день все тринадцать лет в Азкабане. Не чувствовать этого странного, тянущего чувства, когда он ловит взгляд серых глаз через переполненный зал… да, по этому он тоже будет скучать.       Он сжал палочку так сильно, что дерево впилось в оттаивающую кожу ладони. Нет. Он выживет. Он всегда выживал. Маленький, испуганный мальчик в чулане под лестницей выжил. Мальчик, встретивший Лорда Волан-де-Морта, выжил. Он выживет и теперь. Он должен. Потому что…       Теперь был не только какой-то эфемерный долг перед магическим миром. Я был свой собственный культивированный в черепной коробке интерес. И желание узнать, почему её слова, такие колючие, застревали в нём и не давали покоя. Узнать, что скрывается за маской Малфой. И для этого нужно было остаться в живых.       На востоке появилась первая, робкая полоска золота. Холод внезапно стал ощущаться сильнее, пробираясь до костей. Пора возвращаться. Навстречу новому дню. Навстречу насмешкам, страху, одиночеству. И, возможно, навстречу ещё одному колкому, изучающему взгляду, который почему-то стал для него маяком в этом море неопределённости. Люди меняются, вернее меняется их отношение к тебе, но Драко… Она не меняется. Она живет по простому плану: долги — отдавать, Поттера — задевать, зелья — варить.       Гарри с трудом поднялся, его суставы скрипели от холода и неподвижности. Он посмотрел на свои пальцы — они порозовели, оживая. Как и он сам. Усталый, напуганный, но живой. Он спустился с башни, ступая по ледяным ступеням, и первый луч солнца, бледный и холодный, упал ему на спину, когда он уже был внизу. Закат медленно и неуверенно сменялся рассветом. Обещающий ровно ничего и одновременно — всё.       Путь вниз по винтовой лестнице казался бесконечным. Каждый шаг отдавался в закоченевших ногах тяжёлой, неприятной болью. Гарри шёл, почти не видя ничего перед собой, погружённый в омут собственных мыслей, которые теперь, под утренним светом, казались ещё более хаотичными и нелепыми.       Он вышел на один из пустынных переходов седьмого этажа. Здесь было тихо и пусто, лишь призрачный свет зимнего утра пробивался через высокие стрельчатые окна, ложась длинными бледными прямоугольниками на каменные плиты. Гарри собирался свернуть к потайной лестнице, ведущей прямиком в коридор возле гриффиндорской гостиной, но его шаги замедлились, а потом и вовсе остановились.       У одного из окон, спиной к нему, стояла она.       Драко Малфой. Не в окружении свиты, не язвительная и громкая, а совершенно одна. Она тоже смотрела на рассвет, её профиль был резок и бледен в утреннем свете, а на ресницах играли солнечные отблески. На ней не было мантии, только тёмно-зелёное школьное платье, и она, казалось, слегка дрожала от холода, или, может, от чего-то ещё. Её руки были сцеплены перед собой, пальцы вцепились в собственные предплечья так, что костяшки побелели.       Сердце Гарри неожиданно и глупо ёкнуло, заставив его забыть на секунду и о ледяных пальцах, и о тяжёлой ночи на башне. Он замер, не зная, отступить назад или пройти мимо, делая вид, что не заметил. Но что-то в её позе — эта непривычная, ранимая неподвижность — удерживало его на месте.       Она, должно быть, услышала его шаги или почувствовала взгляд, потому что её плечи внезапно напряглись. Она медленно, будто против воли, повернула голову.       Их взгляды встретились. В полумраке, хоть и прошибаемого ещё робким солнцем, перехода её глаза казались не серыми, а почти серебряными, огромными и пустыми. В них не было ни привычной насмешки, ни злости. Было только удивление и… усталость. Такая же глубокая, как у него.       Они молчали несколько секунд, которые растянулись в вечность. Гарри видел, как она незаметно для себя делает маленький, почти незаметный вдох, будто собираясь что-то сказать, что-то колкое и ядовитое, чтобы восстановить привычные границы. Но слова не выходили. Она просто смотрела на него.       — Ты… — начал Гарри, и его собственный голос прозвучал хрипло от холода и невысказанности. — Ты тоже не спала?       Глупейший вопрос. Из всех возможных в мире. Но он сорвался с его губ сам. Драко не ответила сразу. Она медленно развернулась к нему всем телом, её взгляд скользнул по его лицу, заметил, должно быть, те же следы бессонной ночи, и опустился. Она увидела его руки — всё ещё красные, с синеватыми прожилками на пальцах.       — Похоже, ты провёл ночь не в постели, а в где-то возле хижины Санта Клауса. Герой, дедуле ещё рано помогать разносить уголь, или что он там делает, — наконец сказала она. — Или ты тренировался терпеть холод? Сомневаюсь, что вас забросят на ледяную вершину и заставят там выживать, так что зря старался.       — Нет, на башне, — коротко объяснил Гарри, не понимая, зачем вообще это говорит. Она кивнула, будто это было самое разумное место для ночлега в ноябре. Потом её взгляд снова поднялся к его глазам.       — Любуешься видом на верную гибель? — спросила она, и в этом вопросе снова мелькнула старая злоба, но какая-то усталая, без прежней энергии. Гарри почувствовал, как внутри что-то сжимается.       — Может быть, — ответил он честно. — А ты?       — Я высматриваю, не летит ли уже дракон, которому поручили сделать из тебя фарш. Хочу занять место получше, чтобы видеть это во всей красе.       Он знал, что это ложь. Или, по крайней мере, не вся правда. Она стояла здесь не ради зрелища. Она стояла здесь, потому что тоже не могла спать. Из-за него? Из-за турнира? Из-за своего жениха-предателя? Он не знал.       — Спасибо за заботу, — произнёс он, и в его голосе невольно прозвучала та самая, знакомая им обоим колкость. — не думал, что мои мышцы настолько привлекают леди Малфой.       Уголок её рта дрогнул. Не в улыбку. Во что-то более сложное.       — Не обольщайся. Это исключительно в интересах науки. Хочу посмотреть, как долго продержится гриффиндорский идиотизм против когтей пятнадцатиметровой ящерки.       Они снова замолчали. Но это молчание уже не было враждебным. Оно было… общим. Общим грузом бессонной ночи, предчувствия и того невысказанного напряжения, что висело между ними.       — Малфой… — начал Гарри снова, не зная, что хочет сказать. — А там… правда будет дракон?       — Не знаю. Вся школа говорит о драконах. А теперь иди отоспись, до занятий ещё есть время, — Гарри хотел было сказать её, что не её это коридор и не имеет она права прогонять его, но она перебила его: — И… не умри до турнира, Поттер. Это будет чертовски скучно.       И, не дав ему возможности ответить, она быстрыми, лёгкими шагами прошла мимо него, даже не взглянув, направляясь в сторону спален Слизерина. От неё пахнуло холодным воздухом и едва уловимыми духами, ещё вчерашними. Вот так всегда, сначала гонит меня ссаными тряпками, а потом сама уходит. Ни себе, ни людям.       Гарри смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в тени коридора. Его пальцы наконец-то полностью оттаяли, и в них снова бежала кровь, тёплая и живая. В ушах звенели её последние слова. Не умри до турнира, Поттер.       Это не было пожеланием удачи. Почему-то хотелось воспринимать это как приказ, а не просто ободряющие слова. И это первый приказ, который Поттер не хотел бы нарушать ни при каких обстоятельствах!       Он медленно выдохнул, и его дыхание уже не было таким густым. Рассвет окончательно вступил в свои права, заливая каменные стены холодным, ясным светом. Страх никуда не делся. Он был здесь, тяжёлым камнем в желудке. Но теперь к нему прибавилось что-то ещё. Что-то упрямое и горячее, чего он не мог назвать.       Он развернулся и пошёл к своей гостиной. Он не умрёт сегодня. Не умрёт завтра. И будет жить ещё лет пятьдесят точно, а лучше и сто пятьдесят. Он не может умереть. Слишком много вопросов осталось без ответов.

***

      Дни после того утреннего столкновения в переходе текли странно, растягиваясь и сжимаясь, как каучук. Первое испытание, висевшее над Гарри дамокловым мечом, было назначено на 24 ноября. Было достаточно долго, как раз чтобы раз семь сойти с ума от ожидания, но уже слишком мало, чтобы чувствовать себя в безопасности хотя бы пару дней.       Подготовка шла своим чередом: изматывающие тренировки с Макгонагалл, бессонные ночи в библиотеке с Гермионой, которая заваливала его стопками книг о магических тварях и древних обрядах. Рон… Рон всё ещё держался на расстоянии. Они обменивались короткими фразами в общей комнате, но прежней лёгкости не было. Гарри видел, как его друг бросает на него тяжёлые, полные обиды взгляды, и каждый раз чувствовал себя виноватым, но не знал, как пробить эту стену. Особенно когда причина стены, как он подозревал, была не только в турнире.       Он ловил себя на том, что его взгляд на уроках самопроизвольно ищет в толпе слизеринцев платиновую голову. И не для того, чтобы обменяться язвительными репликами, как раньше. Просто… чтобы увидеть. Удостовериться, что она там. Что она все-таки придёт посмотреть, как его сожрёт дракон.       Однажды на зельеварении их столы оказались рядом. Снейп, как всегда, парил вокруг, как хищная птица, раздавая колкости направо и налево. Гарри с Гермионой изо всех сил старались не перепутать последовательность добавления сока огненной саламандры в их «Зелье бодрости духа». Со стола Драко доносились тихие, отрывистые указания Панси и ворчание Крэбба.       Гарри случайно уронил серебряный нож. Он наклонился, чтобы поднять его, и в этот момент их взгляды встретились под столом. Она сидела, подтянув ноги, её туфли с небольшим каблуком были безупречно чисты. Она смотрела на него не сверху вниз, а почти на одном уровне. И снова — ни насмешки, ни злобы. Скорее, даже удивление. Снейп мигом ударил широкой ладонью по его столу, Драко же сделала вид, что стирает с ботинок видимую только ей пыль и жалуясь на Крэбба и его неуклюжесть, жертвой которой стали её новые туфли.       Он быстро отвёл глаза, схватив нож, и почувствовал, как по шее разливается жар. Когда он выпрямился, она уже была поглощена своим зельем, а уголки его губ был чуть приподнят — не в улыбке, а в том самом выражении, которое Рон называл «кривой, несчастной гримасой».       После урока, когда они выходили из подземелья, Гермиона, нахмурившись, что-то бормотала о неправильной консистенции. Гарри же увидел, как Драко впереди, в окружении своей свиты, вдруг слегка замедлила шаг. Она обернулась, будто что-то забыла, и её взгляд на долю секунды снова нашел Гарри. Она быстро моргнула и отвернулась, но этого мгновения хватило, чтобы в его груди что-то ёкнуло — тревожно и назойливо.       У них с Ронов воцарилось что-то вроде временного перемирия. Не было той теплоты и братства, но Рон хотя бы не смотрел на него исподлобья. Хотя, Гарри все же ловил на себе недовольный взгляд. Например на зельях сегодня. Или я себя накручиваю?       Но Гарри был рад и такому затишью. Особенно он был рад, когда понимал, что он может спокойно посидеть у себя в спальне.       — Не могу сосредоточиться, — пробормотал он.       — Никто не может, — отозвался из своего кресла Рон, не отрываясь от шахматной партии против самого себя. Его голос был ровным, но отстранённым. — У всех на уме одно и то же. Только у кого-то — как выжить, а у кого-то — на кого пялиться.       Гарри вздрогнул. Он понял, что Рон видел их переглядки. И он себя не накручивал.       — Рон, я…       — Не надо, — резко оборвал его Рон, передвигая ладью. — Не объясняй. Я не хочу слышать ложь.       — То есть, по твоему я вру. Круто, брат, — вспылил Гарри, но тут же замолчал. Не нравится ему Малфой       Гермиона посмотрела на них обоих с тревогой, но вмешиваться не стала. Воздух между двумя друзьями сгустился, стал вязким и неприятным.       — Может не врешь. Но я просто не могу тебе верить.       — Я тебе когда-то врал.       — Сейчас.       — Рон! — не удержалась Гермиона, накрывая ладонь Уизли своей. — Успокойся.       — Ну извини, Герми, но у нас с Гарри возник небольшой спор. Понимаешь, у нас с Гарри. Это наша, мужское.       — Мужчины и женщины не настолько разные, я тоже могу поучавствовать.        — Нет, Гермиона. Дьяволу в нашем споре не нужен адвокат.             — Я не собираюсь защищать Гарри! Я хочу разобраться в корне конфликта и…       — А схуяли я дьявол?! — возмутился уже Поттер и встал из-за стола, задев рукой несколько фигур. Конь упал на пол.       — Я… просто, — внезапно в голове что-то щелкнуло, какая-то дико эгоистичная мысль. А если все бросить и просто уйти? Девушка опустила руки. Хватит. Она столько лет пыталась быть хорошей, мыслить рационально, но… как же она устала. Пошло оно все куда подальше. — Знаете. Разбирайтесь сами. Мне ещё нужно закончить домашку.       Она сделала домашку. И на завтра и на послезавтра и не только за себя, а может быть и на несколько недель вперёд.

***

      В ту ночь Гарри снова не спал. Он вышел в пустую гостиную и сел у окна, глядя на чёрную гладь озера. Его преследовали два образа: обиженное лицо Рона и внимательный, непостижимый взгляд Драко. Он разрывался между чувством долга перед первым и мучительным, необъяснимым влечением ко второму.       Он поставил на одну чашу весов всё. Свой мир, своих друзей, всё, что было правильно и понятно. Но другую чашу иногда даже чуть-чуть перевешивали игривые глаза, блестящие точно, как озерная гладь под взглядом полной луны. Он мог точно сказать, что Малфой ему не нравится. Он гоов был орать об этом на весь замок, лишь бы между ним и Роном все стало как прежде, но почему… Почему сейчас он не может сказать это самому себе? Никто кроме него этого не услышит, так почему так тяжело просто выбрать чашу блядских весов?!       — Я сойду с ума, — подумал он, упираясь лбом в холодное стекло. Турнир должен был быть его главной заботой. Единственной. Но теперь у него была ещё одна, тихая и разрушительная война, которая велась внутри, и исход которой казался куда более неопределённым, чем победа над любым драконом.       Дни до 24 ноября превращались в отсчёт не только до первого испытания, но и до какого-то внутреннего предела, который он боялся переступить и в то же время отчаянно хотел узнать, что лежит за ним.

***

      Для Драко дни до двадцать четвертого ноября превратились в пытку, которую она сама себе устроила. Она перестала спать. Не потому, что не могла — смыкала глаза ровно в полночь и открывала ровно в шесть. Но сон стал пустым, серым, без сновидений. Она просыпалась с четким ощущением, что пропустила что-то важное, что пока она спала, мир сдвинулся, а она осталась на месте.       Драко Малфой была адреналиновой наркоманкой. Она знала это лет с девяти, когда впервые смогла поиграть в квиддич. Скорость, ветер, риск — это единственное, что заставляет её кровь течь быстрее, а сердце — чувствовать себя живым. В этом году зависимость обострилась. Метла сломалась, потом починилась, но что-то в ней изменилось. Или изменилась сама Драко.       Она больше не летала красиво. Она летала опасно.       Флинт орал на неё после каждой тренировки. Хагрид, случайно увидевший её мёртвую петлю над Запретным лесом, побежал жаловаться МакГонагалл, блага девушка вовремя его остановила, после чего несколько месяцев помогала ему с какими-то отвратительными гусеницами. Даже Снейп, её крёстный, позволявший ей почти всё, однажды вечером задержал её в подземельях и пригрозил:       — Если ты убьёшься, я лично воскрешу тебя, чтобы убить снова. Но все же, если я буду тебе что-то запрещать, ты будешь лезть туда с двойным или даже тройным рвением. Поэтому спрошу: зачем это тебе?       — Мне нравится, — ответила она тогда, и это была правда. Ей нравилось чувствовать, как мир сжимается до одной точки — до её метлы, до её рук, до ветра. В эти моменты не было Теодора, который пялился на вейл. Не было Дюмона, который пожирал её глазами. Не было Поттера с его зелёными глазами, которые снились ей по ночам.       Сегодняшняя ночная вылазка была особенно отчаянной. Луна скрылась за тучами, и поле для квиддича тонуло в непроглядной тьме. Драко летала вслепую, полагаясь только на магическое чутьё и память. Она не включила «Люмос» на палочке — свет сделал бы её мишенью для Филча, который, по слухам, патрулировал замок с новой метлой, подаренной Дамблдором после того, как старую сожрал какой-то тролль. Хотелось бы посмотреть на сквиба, пытающегося летать на метле! Скорее всего эта метелка — просто очередной уборочный инвентарь, а первокурсники раздули из мухи слона. Или наоборот, старшие курсы создали пугалку для первокурсников?       Ветер выл в ушах, срывая с губ крик, который она никогда не позволила бы себе издать на земле. Она пикировала почти вертикально, выравниваясь в последний момент, когда земля уже неслась навстречу. Сердце колотилось где-то в горле, в глазах темнело, но именно в этот момент — на грани — она чувствовала себя свободной.       Свободной от обязательств. От имени. От будущего, которое выбрали за неё. Она приземлилась, когда первые проблески рассвета окрасили горизонт в бледно-лиловый. Метла дрожала в руках — то ли от холода, то ли от перенапряжения. Драко прислонилась к трибуне, пытаясь отдышаться. Пот застывал на лице ледяной коркой. Пальцы не слушались.       — Чёрт, — прошептала она, растирая ладони. — Чёрт, чёрт, чёрт.       Она не знала, что именно её так заводило. Ожидание смерти Поттера? Мысль о том, что Теодор предпочёл ей какую-то французскую девку с сомнительной родословной? Или тот факт, что внутри неё росло что-то тёмное и требовательное, что не желало подчиняться правилам? Она провела рукой по волосам, смахивая ледяные капли. Надо было возвращаться. Умываться. И быть идеальной ученицей.       Панси уже не спала. Она сидела на своей кровати, поджав ноги, и смотрела на Драко с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «я всё знаю, но буду молчать, только вот ты мне должна за это».       — Ты вся в синяках, — заметила Панси без обычной язвительности.       Драко посмотрела на свои руки. Действительно, на пальцах краснели следы от хвата за древко, на предплечье — огромный синяк, который она даже не заметила. Видимо, ударилась о метлу, когда выходила из падения.       — Бывало и хуже, — ответила она, начиная расстёгивать летную форму. Пальцы дрожали, пуговицы не слушались.       Панси молча встала, подошла к ней и мягко отодвинула её руки в сторону. Сама расстегнула пуговицы, помогая стянуть форму через голову. Её прикосновения были лёгкими, почти нежными — совсем не такими, как обычно.       — Он не стоит того, — тихо сказала Панси, имея в виду, очевидно, Теодора.       — Я не из-за него, — солгала Драко, и они обе это знали. — Ну, не только.       Панси не стала спорить. Она помогла ей переодеться в ночную рубашку, укутала в одеяло и даже принесла грелку, которую Драко обычно презирала как «мещанскую слабость». Сегодня она приняла её молча.       — Знаешь, — сказала Панси, когда Драко уже лежала в постели, глядя в тёмный полог, — моя мать говорила, что мужчины никогда не взрослеют. Они просто учатся лучше скрывать свои игрушки. Теодор сейчас как ребёнок, которому дали новую машинку. Он наиграется и вернётся к старой, проверенной.       — А если нет? — спросила Драко в темноту.       — Тогда ты выйдешь замуж за кого-то другого, — просто ответила Панси. — Ты — Малфой. У тебя есть имя, деньги, красота. Ты можешь выбрать любого. Даже если этот кто-то будет с рыжими волосами и веснушками, любой мужчина сочтёт за честь.       Драко фыркнула, представив Уизли в роли жениха. Это было настолько абсурдно, что на секунду стало легче.       — Спокойной ночи, Панс.       — Сладких снов, Цици.       Утром за завтраком её ждал сюрприз.       — Ты сегодня снова развлекалась? — спросил Блейз, наблюдая, как Драко механично нарезает омлет на мелкие кусочки, не отправляя их в рот.       — Нет.       — Врёшь. У тебя волосы ещё мокрые. Когда-нибудь тебя схватят за задницу, и ты только мечтать о полётах будешь. Панси, сидевшая напротив, промолчала.       — Я просто… не могла уснуть. Полёт помогает.       — Полёт помогает, действительно, — поправил Блейз, и его голос стал серьёзным, без обычной ленивой насмешки. — Только вот, ты не просто летаешь, Цици, а пытаешься победить в номинации «самая сексуальная лепёшка». Малышка, не пытайся отбить этот титул у нашего героя!       Она не ответила. Потому что он был прав.       Теодор сел рядом с ней на Зельях. Это был первый раз за неделю, когда он заметил её. Не просто то, что она существует, а правда заметил!       — Ты не носишь кулон, — сказал он, и его голос прозвучал скорее констатацией факта, чем вопросом. Драко почувствовала, как внутри что-то кольнуло. Не радость. Раздражение.       — Я его уже неделю не ношу, — ответила она, нарезая корни мандрагоры с большей жестокостью, чем требовалось. — Ты только сейчас заметил?       Теодор нахмурился. Это была редкая эмоция на его лице — обычно оно оставалось невозмутимым, как у игрока в покер, который выиграл уже всё, но продолжает сидеть за столом из вежливости.       — Почему?       — Потому что не хочу, — ответила она, не поднимая глаз. — Мне его вернуть? Передаришь той симпатичной вейле?       Тишина повисла между ними. Блейз, сидевший через ряд, замер, прислушиваясь. Панси, успевшая занять место с другой стороны от Драко, положила руку на её колено под столом — короткое, предупреждающее прикосновение. «Не здесь». Но Драко было всё равно.       — Ты сам выбрал вейл, — продолжила она, и голос её стал тихим, почти ласковым, что делало его ещё страшнее. — Ты выбрал смотреть на них, говорить с ними, тратить своё время на них. Моё время ты тратить перестал. Я не игрушка, которую можно положить на полку и достать, когда захочется поиграть. Я твоя невеста. А невеста требует не только подарков, но и внимания, причём второе мне лично нужно гораздо больше, чем твои деньги.       Теодор медленно повернул голову, и теперь его тёмные глаза смотрели прямо на неё. В них не было раскаяния. Было что-то другое — холодное, оценивающее.       — Драко, ты драматизируешь, — сказал он спокойно. — Я общаюсь с делегацией. Это часть дипломатии. Мой отец ожидает, что я налажу relations avec des collègues français-les mages. Это не имеет никакого отношения к нам. C'est tout simplement une entreprise.       — «К нам»? — переспросила она, и её голос дрогнул — от гнева или от боли, она сама не поняла. — А есть «мы», Тео? Потому что мне иногда кажется, что «мы» — это только я. Одна. Которая ждёт, когда её жених соизволит обратить на неё внимание.       — Ты ведёшь себя как ребёнок, — отрезал он. — У нас есть обязательства. У меня — перед отцом, перед семьёй. Я не могу всё время сидеть с тобой, держа за ручку. Ты должна это понимать.       — Я должна? — Драко отложила нож. Её руки тряслись. — Я должна понимать, что мой жених предпочитает мне каких-то француженок? Я должна мириться с тем, что меня игнорируют? Я должна ждать, пока ты наиграешься?       — Ты должна вести себя как Малфой, — жёстко сказал Теодор, и в его голосе впервые прозвучали стальные нотки. — А не как ревнивая истеричка. Мы не магглы, Драко. У нас другие правила. Другие приоритеты. Моё внимание к тебе не измеряется количеством часов, проведённых рядом. Оно измеряется контрактами, союзами, будущим наших семей. И если ты этого не понимаешь, то, возможно, ты не готова быть женой Нотта.       Эти слова повисли в воздухе, как лезвие гильотины. Драко смотрела на него, и в груди у неё всё кипело. Она хотела закричать, швырнуть в него что-нибудь, разрезать его спокойное, высокомерное лицо на мелкие кусочки. Но Малфои не кричат. Малфои не устраивают сцен.       — Возможно, — тихо сказала она, — я не готова быть женой Нотта. Но и ты не готов быть мужем для леди из дома Малфоев.       Она встала, забрала свои вещи и вышла из класса, не дожидаясь разрешения Снейпа. Крёстный проводил её взглядом, но не окликнул. Он видел всё. И, кажется, понимал больше, чем она сама.       В коридоре она столкнулась с Грюмом. Он шёл ей навстречу, ковыляя и опираясь на посох, его механический глаз бешено вращался, сканируя пространство. Драко замерла, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Она боялась этого человека — после того, что он сделал, любое животное инстинктивно избегало бы хищника. Но Малфои не показывают страх.       — Мисс Малфой, — проскрежетал Грюм, останавливаясь. Его обычный глаз уставился на неё с неприкрытым интересом. — Выглядите расстроенной. Проблемы с женишком?       — Это вас не касается, профессор, — ответила она, выпрямляя спину. Её голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — С вашего позволения, я пройду.       — Не так быстро, — Грюм преградил ей дорогу посохом. — Я, знаете ли, беспокоюсь о своих студентах. Особенно о тех, кто… не ценит свою безопасность. Те ночные полёты, мисс Малфой… очень опасны. Можно и шею свернуть.       Драко похолодела. Откуда он знает?       — Не понимаю, о чём вы, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — О, понимаете, — Грюм наклонился ближе, и от него пахнуло чем-то горьким и сладким одновременно. — Мой глаз видит многое, мисс Малфой. Я сегодня даже испугался за вас, хотел вмешаться.       Он ухмыльнулся, и его лицо стало ещё более отвратительным.       — Знаете, ваш отец… он думает, что может меня запугать. Угрожал, представляете? Говорил, что сотрёт меня в пыль, если я трону его «змеечку». — Грюм противно рассмеялся. — Но ваш отец, мисс Малфой, не настолько силён, как ему кажется. У Тёмного Лорда есть и другие слуги. Более… преданные. Более… ценные.       Драко почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она знала, что её отец был Пожирателем Смерти. Знала, что он избежал Азкабана, сказав, что действовал под Империусом. Но слышать подтверждение того, что он всё ещё связан с Тёмным Лордом — и что его положение не так прочно, как она думала — было ударом.       — Если вы пытаетесь заставить меня оклеветать отца, то у вас это плохо получается. Я была ребёнком и не помню ничего из того периода моей жизни. Я знаю лишь то, что мой отец пал жертвой империуса за что и поплатился. Его до сих пор иногда вызывают в Министерство и заставляют отвечать на некоторые вопросы под сывороткой правды. К слову, одну из порций варили лично вы, профессор.       — У твоего папаши много влиятельных друзей. Каждый может подменить одно прозрачное зелье, а мои зелья прозрачны как твои слезинки, дорогуша, на другую прозрачную жидкость. Водички? — Грюм снова рассмеялся. — А на счет империуса, я всё знаю. Из первых уст. Скажем так, у нас есть общие влиятельные друзья, дорогуша. Спроси у своего крёстного. Спроси у отца, когда в следующий раз получишь сову. Только не удивляйся, если ответ тебе не понравится.       Он убрал трость, позволяя ей пройти.       — И будь осторожнее в полётах, девочка. Было бы жаль, если бы ты разбилась до того, как мы… закончим начатое.       Драко прошла мимо него, не оборачиваясь. Но она чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, липкий, полный предвкушения. Её сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась одна мысль: «Папа не настолько силён, как ему кажется». Она добежала до туалета Миртл, влетела в кабинку и её вырвало.       — Как же меня все заебало…       И посреди этого хаоса был ещё Поттер.       Она видела его на тренировках — измотанного, бледного, но упрямого. Он летал так, будто хотел разбиться, но каждый раз выравнивался в последний момент. Как она. Однажды после тренировки они столкнулись в раздевалке. Точнее, она зашла за забытой метлой, а он уже выходил из мужской половины, вытирая лицо полотенцем. Увидев её, замер.       — Ты чего здесь? — спросил он, и в его голосе не было враждебности. Только усталость.       — Метлу забыла, — ответила она, проходя мимо.       — Малфой, — окликнул он, когда она уже взяла метлу и собиралась уходить. — Ты… ты в порядке?       Этот вопрос застал её врасплох. Никто не спрашивал её, в порядке ли она. Теодор — нет. Панси — да, но её вопросы были скорее формальностью. А Поттер… Поттер смотрел на неё своими зелёными глазами, и в них было что-то тёплое, почти беспокоящееся.       — А тебе какое дело? — ответила она, но её голос прозвучал слабее, чем хотелось бы.       — Не знаю, — честно сказал он. — Просто… ты выглядишь так, будто не спала несколько ночей. Как и я.       Она посмотрела на него. Действительно, под глазами у него залегли тёмные круги, лицо было бледным, а губы потрескались. Он выглядел так же паршиво, как она себя чувствовала.       — Первое испытание скоро, — сказала она, не зная, зачем говорит это. — Боишься?       — До усрачки, — ответил он, и она невольно усмехнулась.       — Честно, — удивилась она. — Обычно гриффиндорцы говорят, что «немного волнуются».       — А я не обычный гриффиндорец, — он криво усмехнулся. — я гриффиндорец, которому уже надоело, что его пытаются убить. Да и, не такой уж я и гриффиндорец, шапка сомневалась.       — Поттер, — сказала она наконец. — Не умирай. Хорошо?       — Постараюсь, — ответил он, и его зелёные глаза блеснули в полумраке раздевалки. — Волнуешься?       — Нет, я просто на тебя денег поставила. Я хочу вернуть свои пять галеонов, мне уж очень приглянулась шубка.       — Из хорька?       — Их хуйка, — огрызнулась Малфой, сдерживаясь, чтобы не врезать по наглой морде напротив.       — Какие грубые слова.        — Поттер, непростительным заклинаниям нас уже научили. И я почти согласна отсидеть в Азкабане за твоё убийство.       — Становись в очередь, она где-то там, на берегу озера заканчивается. Волан-де-Морт кстати в очереди первый, — девушка не посмеялась, она сдержалась. Хотя очень уж хотелось. В груди колотилось сердце, и она не знала — от страха за него или от чего-то другого, более запретного.       «Адреналиновая наркоманка», — подумала она. — «Мне просто нужен адреналин. Поттер здесь ни при чём».       Но где-то глубоко внутри, под слоями лжи и самообмана, она знала правду. Ей нравилось, как он смотрит на неё. Как будто она — не Малфой, не невеста Нотта, не пешка в чужой игре. А просто — Драко. Та, ради которой стоит выжить.