Глава 5. Тяжелый аромат Рождества ( POV Эллен)

Улица пронимала холодом. Камни ещё блестели после дождя, и фонари растягивали тени так, как будто специально искажали форму вещей. Всё казалось каким-то химерным, нереальным. Эллен шла быстро, не оглядываясь. Моментами ей казалось, что кто-то идёт за ней, но она уверяла себя, что ей просто кажется — так всегда, когда страшно. Эдвард остался далеко позади, где-то там, окутанный сладким паром пивоварни, в другой жизни. На очередной развилке она повернула в боковую улицу, выбирая более длинный путь. Шаги успокаивали, дыхание выравнивалось, оставалось привести в порядок мысли. Он знает, что они что-то планируют. Но он не сердится — он волнуется. Эллен перевела дыхание и остановилась, прислушиваясь к тому, как её сердце стучит в такт мыслям. С какой стати ему волноваться? — вздохнула Эллен. Возможно, он волнуется, потому что если она куда-то влипнет, это поставит под угрозу их договорённости. А возможно… Эллен потрясла головой. Нет никаких «возможно», нужно перестать об этом думать. Она снова пошла, ветер трепал её волосы, от холода посинели руки, но она не ощущала этого. Эллен стала слишком опрометчивой — и это её волновало. Если Эдвард знает, то и другие знают, им могут помешать. Слишком много на кону, у них нет права на ошибку. Но он не выглядел так, как будто переживает из практичных соображений, нет… это было что-то другое… Эллен с силой толкнула входную дверь. Комната встретила её холодом и тишиной. Она тут же захлопнула дверь, закрыла на засов и, сняв пальто, тяжело опустила его на кровать. Сил не было совершенно ни на что, но нужно было ещё написать листовки — завтра Мэгги будет ждать, чтобы раздать их на рынке. Она долго смотрела на лист бумаги, перед тем как взять перо. Слова в голове сбивались в кучу и не хотели ложиться в четкие предложения. Эдвард ждал её, он волновался и хотел поговорить. Эллен принялась писать: о памяти, о гордости, о свободе, о праве быть услышанным. Но ей не нравилось, она рвала бумагу и писала снова и снова. Бросив перо, девушка обняла лицо руками. Так дело не пойдёт — бумаги не хватит. Сделав себе едва окрашенный чай, она перевела дыхание и чётко вывела на бумаге: В это Рождество нас больше, чем обычно. Насколько умно сейчас вспоминать Рождество, учитывая, что несколько часов назад Эдвард предупреждал меня о том, что к мне начала приглядываться полиция? Эллен ухмыльнулась. Несколько минут она пристально вглядывалась в бумагу. Да, это лучшая фраза, это то, что она хочет сказать, нравится это Эдварду или нет. Одна за другой она выводила буквы, которые складывались в одну и ту же фразу. Было уже за полночь, а Эллен всё выводила лозунги, пока не закончилась бумага. Разложив на полу всё так, чтобы к утру высохло, она, не умываясь, с руками, перепачканными чернилами, рухнула на кровать и провалилась в тревожные сны. Проснувшись утром и аккуратно сложив листовки, она наспех собралась и вышла из дому раньше, так как нужно было ещё отдать листовки Мэгги. Возле двери она останавливается, чтобы собраться с мыслями, и решительно толкает дверь. На улице ещё полусумрак, но город уже не спит. Кто-то тянет тяжёлый воз с товаром, кто-то раскладывает товар возле магазина, где-то далеко звенит металл, и ветер приносит с моря запах рыбы. Всё как всегда, это успокаивает. Остановившись на несколько секунд у развилки, Эллен выбирает пойти вправо, пусть дорога дольше, но тогда не придётся проходить возле пивоварни. Сегодня она этого не выдержит. Узкие улицы переплетаются между собой, здесь запах совершенно другой — уголь, мокрые каменные стены и дым из окон кухни. Эллен пытается сосредоточиться на листовках и на том, где ещё можно купить побольше ткани подешевле, как ветер внезапно меняется. Один порыв — и её окутывает запах, сладкий и тяжёлый, тёплый, как будто живой. Эллен резко останавливается на полушаге, она поднимает шарф, закрывая нос и рот, надеясь, что это поможет. Дышит неглубоко, быстро, но запах всё равно пробивается, такой настырный, знакомый до боли. Пожалуйста, Эллен, соберись. Но образ Эдварда уже вытесняет листовки с её мыслей. Как близко он вчера подошёл ко мне, и его горячее дыхание на моём лице… Что-то горячее сжимается и екает внутри. Девушка начинает злиться на себя, ускоряет шаг и переходит почти на бег, пока запах не ослабевает. Только тогда она замедляется, опускает шарф и глубоко вдыхает холодный воздух. Пожалуйста, Эллен, соберись. Ты должна сосредоточиться на том, где взять столько ткани, а не вести себя в сторону пропасти. На фабрике тепло и шумно. Придя в зал, она едва успевает занять место перед тем, как слышится стук перстня — рабочий день начался. — Почему ты так поздно, — сквозь зубы шепчет Мэг, чтобы миссис Браян не заметила. — Ты принесла листовки? Эллен едва заметно кивнула. И когда Мэг наклонилась к очередной партии табачных листьев, Эллен быстро сует ей ворох аккуратно сложенных листовок. — Как обычно, — прошептала она почти не размыкая губ. — Не знаю, получится ли завтра принести ещё. Сегодня я займусь вышивкой. Мэг кивнула, параллельно скручивая листья. — До Рождества времени совсем мало, — тихо прошептала она, не поворачивая головы. — Того, что есть, этого не хватит. — Я знаю, — прошептала Эллен. — Надо искать более дешёвые ткани, пусть даже не новые. Я слышала, что на рынке у канала можно посмотреть, но нужно кусками, чтобы не привлекать внимание. У меня хранить опасно. — Она запнулась, так как миссис Браян подошла слишком близко, но как только она отошла, Эллен снова продолжила. — За мной следят. К ним наклоняется женщина по имени Нора, которая сидит впереди, делая вид, что поправляет фартук и расправляет спину: — На Сент Мальборо Стрит в местную лавку привезли много дешёвой зелёной ткани без рисунка, — она обрывает фразу и поворачивается назад, так как миссис Браян стучит перстнем и сердито смотрит в их сторону. Девушки молча возвращаются к работе и уже не заговаривают до самого обеденного перерыва. После работы Эллен заходит в ничем не отличающуюся от других лавку. Пока продавец разговаривает с другими посетителями, Эллен делает вид, что разглядывает товар, но посетители всё не уходят, и у неё начинает лопаться терпение. — Чем я могу вам помочь? — любезно поворачивается к ней продавец. — Покажите мне, пожалуйста, вон ту синюю ткань поближе, — будничным тоном говорит Эллен, косясь на женщину справа, которая всё никак не хочет уходить. — Смотрите, ровно, — говорит продавец, протягивая девушке ткань. Наконец-то женщина так ничего и не выбрав, уходит. Эллен выдыхает и отставляет ткань. Продавец тут же достаёт небольшой свёрток из-под прилавка и протягивает Эллен, на что она в свою очередь даёт ему мешочек с монетами. — Как договаривались, — быстро шепчет она, беря свёрток. Продавец молча кивает. Взяв свёрток, девушка быстро уходит. Это простая лавка, ничего необычного она не делает, но ей всё равно кажется, что за ней следят. Ветер треплет подол пальто, но свёрток в руках придаёт уверенности. Оказавшись дома, Эллен кладёт свёрток на стол и какое-то время смотрит на него, прислушиваясь, не поднимается ли кто-то за ней по лестнице, но вроде бы всё тихо. Разорвав пакет, девушка аккуратно расстилает ткань, кусок занимает весь стол. Взяв нитку с иголкой и заранее подготовленный эскиз, она сразу же приступает к работе, прислушиваясь к каждому шороху, не крадётся ли кто-то по лестнице, готовая в любой момент спрятать ткань. Заканчивает она глубоко за полночь, аккуратно складывает ткань и прячет между старыми ненужными кусками, чтобы в случае обыска это не бросалось в глаза. Завтра после работы, как и во все другие дни, она продолжит. Первые дни после разговора тянулись особенно долго, почти болезненно. Но чем ближе было к Рождеству, тем быстрее дни начали мелькать один за другим. Как-то незаметно началась зима, сначала почти незаметно: холодные рассветы, белое дыхание в воздухе, тонкий лёд на лужах, и темнеть с каждым днём стало всё раньше. Утром и вечером Эллен проходит возле Сент Джеймс Гейтс, каждый раз говоря себе, что эта улица абсолютно ничем не отличается от десятка других улиц. Иногда она видит его. В окне, склонённым над столом, или же просто силуэт, может быть даже не его, который появляется и исчезает со светом лампы. Иногда по утрам Эдварда можно увидеть на улице с кем-то беседующим, иногда он просто стоит, прислонившись к стене, и наблюдает за работой. В один особо морально тяжёлый день Эллен выходит с фабрики и неспешно бредёт домой. Снег падает ровно, почти послушно, не бьёт в лицо, а спокойно ложится на брусчатку. Город выглядит намного чище, чем есть на самом деле, и воздух приятно свежий. Темные серые стены собора святого Патрика кажутся светлее, свет одиноких фонарей скользит по снегу, освещая своды, но колокольня теряется в темноте. Долгая улица Томас Стрит тянется между тесными фасадами, вывески лавок припорошены белым, колеса карет оставляют глубокие следы, которые тут же исчезают под слоем свежего снега. Девушка идёт с работы медленнее, чем обычно. Руки замерли, и она прячет их в карманы, пальто тяжёлое от снега, подол намок, шарф влажный от дыхания, а снег держится на ресницах и не тает сразу. Окна светятся тёплым светом, где-то звучит смех. Запах рыбы и соли, обычно доносящийся с моря, почти не чувствуется. Когда Эллен приближается к Сент Джеймс Стрит, воздух меняется. Становится более тёплым и влажным. Из-за высокого забора пивоварни поднимается пар и тут же растворяется в падающем снегу, а сладкий запах солода тянется медленно, но настойчиво. Эллен хмурясь только поднимает шарф повыше. Она проходит мимо, но в какой-то момент инстинктивно поднимает глаза к одиноко горящему окну. Лампа светит тёплым светом, который так сильно контрастирует с белым снегом на улице. Эдвард стоит, склонившись над столом. Наверное, строит планы, куда ещё можно отправить корабли с этим чертовым пивом, — подумала Эллен. Он казался таким спокойным, но в то же время сосредоточенным. Тень от лампы ложилась на лицо, делая его более суровым. Эллен не отдаёт себе отчёта, что она остановилась и просто смотрит вверх в окно. И вдруг он поворачивает голову и тоже смотрит в окно. Их взгляды встречаются. Чувствуя себя пойманной на месте преступления, Эллен быстро уходит, коря себя за такую неосмотрительность. Но несмотря на это, она каждый день всё так же проходит возле пивоварни и всё так же украдкой смотрит в окно. На собраниях старых членов братства становится всё меньше. Кто-то пропадает тихо, просто в один день не приходит на работу, но никто не ставит вопросов — все всё понимают. Бывают и громкие задержания. Это случилось среди белого дня. Крик разорвал улицу так, что люди содрогнулись, как будто кто-то ударил в колокол прямо над их головами. Конские копыта загремели по брусчатке, кто-то опустил корзину с яблоками от неожиданности, и они разлетелись по мостовой. — Именем закона! Мужчину схватили возле лавки, грубо без объяснений и прижали к стене так сильно, что он ударился затылком об камень. Мужчина закричал, люди остановились, но никто не подошёл ближе. Кто-то сразу отвернулся. Когда его вели в карету, на голове и лице была кровь. Такие картины стали обыденностью. Эллен вечерами всё так же продолжает писать листовки и работать с тканью. А времени до Рождества становится всё меньше. В магазинах начали продавать цукаты, и нужно было поспешить, пока всё не раскупили. Фабрики украсили входы еловыми ветками, в воздухе начал витать дух праздника, но в помещениях стало ещё холоднее. Сгорбившись за своими столами, то и дело кто-то из женщин тер свои озябшие пальцы, работа шла медленнее, и соответственно заработок женщин падал, что совсем их не радовало, особенно перед Рождеством. И вот пришло время Рождества. Сочельник Эллен проводит у сестры её покойной матери — тётки Мойры. Это была спокойная кроткая женщина, которая овдовела много лет назад и сама вырастила четырёх детей, работала прачкой не покладая рук, что отобразилось на её здоровье. Старшая дочь Кэтлин в прошлом году вышла замуж и сейчас была глубоко беременна. Следующим был брат — Джозеф, которому 16 лет, уже работал помощником на складе в доках и начал приносить в дом дополнительные деньги. Младшей дочери Айлин было 13 лет, она уже не первый год помогала матери стирать вещи, смотрела за младшим братом, сидела с соседскими детьми и убирала в лавке соседа. Хотя её мать и старший брат с сестрой не были активными финианцами, всё равно поддерживали идеи. Айлин была совершенно другой, мечтала пойти работать служанкой в богатый дом, покупать много красивой одежды, украшений, жить по-другому и не думать, хватит ли еды завтра, ей было всё равно, будет Ирландия свободной или нет. Самый младший, Томас, которому было 9 лет — наверное единственный, для кого Рождество было настоящим праздником. Эллен пришла утром с продуктами, которые заранее были оговорены: немного муки, кусок масла, завернутого в бумагу, и несколько яблок. Её брат Патрик уже был в доме, когда она вошла, он ставил стол вместе с мужем её двоюродной сестры Кэт. На кухне было тесно и тепло, женщины заняты праздничной готовкой. Тётка Мойра стоит у плиты над кастрюлей, засучив рукава. Ближе к двери Айлин нарезает хлеб ровными ломтиками. — Как ты, Кэт? — спросила Эллен, аккуратно чистя картофель. Кэтлин улыбнулась и погладила живот. — Ждём уже в следующем месяце, — улыбнулась она, кинув быстрый взгляд на мужа. — А ты, Эллен? Почему бы тебе тоже не выйти замуж? Я знаю, что ты никогда особо не хотела, но посмотри на нас с Вилли, мы действительно счастливы. Я уверена, что если будешь видеть не только независимость Ирландии перед своими глазами, а что-то ещё, то увидишь вокруг много достойных парней, и наверняка влюбишься, — закончила она подмигивая. Патрик, проходящий рядом, жестко ухмыльнулся. — Ох, Кэт, будь уверена, она видит не только возле себя, но и значительно дальше, в пивоварне Гиннесса. Эллен кинула на него злой взгляд. — Он работает там? — на лице Кэтлин отразилось неподдельное любопытство. — Чем он занимается? Как его зовут? — живо поинтересовалась она. Айлин, начавшая чистить рядом яблоки, оторвалась от занятия и внимательно вслушивалась в разговор. Эллен закатила глаза. — Кэт, никого нет, Патрик придумывает. Но для Кэтлин это прозвучало недостаточно убедительно. — Ну же, скажи, кто он! — не унималась она. — Почему бы тебе не спросить у Патрика? — голос Эллен прозвучал грубо. — Мне кажется, он знает лучше, — выпалила она, спохватившись. Патрик перестал протирать тарелки и повернулся к девушкам. — Ты думаешь, я не знаю, что ты последнее время слишком часто околачиваешься возле этой треклятой пивоварни? Не своего ли друга юниониста всё выглядываешь? — выпалил он с особым нажимом на слове «юнионист». Эллен со злостью кинула нож, от чего очистки картошки разлетелись в разные стороны. Все, кто находились в комнате, оторвались от дел и с интересом или тревогой смотрели на них. Медленно повернувшись к брату, Эллен спокойно сказала: — Если я и общаюсь с юнионистами, то только для общего дела. Я, в отличие от тебя, поступаю всегда рационально! Раз я так делаю, значит, считаю нужным для нашего дела, понятно? А вообще, просто напоминаю тебе, что это я решаю, с кем общаться, и ты не мне будешь указывать, ты меня понял? В комнате повисла удручающая тишина. Эллен поняла, что перегнула и нужно было срочно исправлять. Подняв нож, она села обратно и уже более спокойным голосом добавила: — Я просто всем напоминаю, что для того, чтобы добиться нашей общей цели — независимой Ирландии, мы должны действовать спокойно, уверенно и продуманно, не силой, а умом и упорством. — И шантажом, — добавил Патрик. — Да, Эллен, это твои методы? — Другое дело — бочки жечь, не так ли, Падди? Или сделать что-то ещё более сумасшедшее, чтобы сгнить в тюрьме или закончить на виселице? И чего ты этим добьёшься? Он хотел что-то сказать, но тётка Мойра стала между ними, расставив руки: — Так всё, прекратите, пожалуйста! Сегодня сочельник, а вы ссоритесь! Эллен с Патриком замолчали и каждый занялся своим делом молча, подавая голос только в случае, если надо было спросить что-то по делу. Стол был готов, и все члены семьи, которые смогли сегодня собраться, сели за стол. Тушеная картошка с луком, капуста и немного солёного мяса, которое долго держали на огне, чтобы оно стало мягким, тёплый домашний хлеб и на десерт запечённые яблоки с корицей и сахаром, аромат которых заполнил кухню ещё с утра. За столом было тягостное молчание. Эллен и Патрик то и дело переглядывались и беспокойно ерзали на стульях, недавняя ссора отошла на второй план, а все мысли занимало то, что ожидает Дублин завтра утром.