Глава 18. Система

      — Черепаха. Тарелка. Самолет. Картина. Это что, грязь?       — Эмметт, — позвала я. — Ты не мог бы прекратить бормотать?       Разум Эмметта я почти не слышала — только тяжёлое, медленное гудение, как от большого барабана, в который ударили раз и забыли. Но укрыть его щитом оказалось ещё труднее: щит не хотел держать форму, расползался, Эмметт норовил выскользнуть, как пушинка из ладони. Райли показывала ему картинки одну за другой, и мне никак не удавалось остановить поток.       — Как тогда ты узнаешь, что получилось? — спросил он.       — Я узнаю.       — Но тогда нам будет скучно.       Накрыть. Щит завибрировал в унисон.       — Утка. Гора.       Упустила. Я сделала глубокий вдох, не открывая глаз. Выдох. Еще раз. Постараться не прислушиваться к болтовне Эмметта. Вот он. Низкое звучание, как его голос.       — Лопата. Телевизор.       Не хватать, окружить, осторожно прикрыть ладонями.       — Подушка. Солнце… — Эмметт замолчал.       Осталось только тихое гудение под щитом. Вдох. Держать, но не сжимать. Выдох.       Кто-то схватил меня за нос, и я распахнула глаза.       — Кит, — тут же выпалил Эмметт.       — Эмметт!       Я раздраженно оттолкнула его руку.       — Один-ноль, — ухмыльнулся Эмметт. — Дай пять.       Райли захихикала и хлопнула его по подставленной ладони.       — Это не считается. Вы жульничаете.       — Ну так ты же не из танка будешь других укрывать. Будет полно вещей, которые отвлекают.       — Прежде чем бежать, нужно научиться ходить, Эмметт. А я едва ползаю.       — А еще ты можешь сразу полете-еть, — он подхватил Райли и поднял ее над головой на вытянутых руках, подбросил и поймал.       Я помолчала, чтобы не прерывать их игру. Райли наконец-то смеялась, и я просто смотрела на нее, немного завидуя способности Эмметта поднять ей настроение даже в такой скверный день.       — Ты хочешь или не хочешь, чтобы я укрыла тебя от Эдварда? — спросила я, когда он усадил малышку обратно.       — Пошли железные аргументы. Ладно. Так, все, ведем себя прилично.       Райли приложила ладошку к его щеке, и бормотание возобновилось. Я закрыла глаза.       — Телефон. Корабль… Черная кошка в черной комнате.       Держать щит над Эмметтом было похоже на попытку контролировать полет пушинки в воздухе, тихонько дуя в нужном направлении. А она все норовила улететь, кружилась, падала, делала петли, будто подхваченная другим дуновением. Приходилось подстраиваться, пока наконец не получилось зафиксировать ее прямым ровным воздействием. Задержав дыхание, я отсчитывала секунды. Эмметт молчал. Почти пять минут. Райли заерзала, должно быть, заскучав. Легкое усилие, чуть больше простого намерения, и щит раскрылся, накрыв ее тоже. Новый отсчет секунд, два разума.       Что-то зазвенело. Щит рассыпался, ударив по сознанию ледяной волной усталости.       — Велосипед.       — Черт.       — Это не я.       — Знаю, — вздохнула я, уже нащупывая в кармане вибрирующий телефон. Эдвард. Я махнула рукой Эмметту, давая знак «пауза», и направилась к кухне, прижимая трубку к уху. Зажмурилась на пару секунд.       — Ало?       — Ты только послушай!       — Эм, ладно.       На диване Райли придумала новую игру: она предлагала Эмметту угадать слово по картинкам.       — Вижу слизняка. И дом. Это улитка?       — Да!       Из динамика звучал сухой раздраженный голос Эдварда:       — «На основании представленных материалов отсутствует достаточная доказательная база для утверждения, что смерть наступила в результате насильственных действий третьих лиц, а не в результате несчастного случая. В отсутствие установленного подозреваемого, не являющегося членом племени, дело не подпадает под федеральную юрисдикцию».       Я открыла холодильник, чтобы проверить, найдется ли в нем что-то на случай, если Райли проголодается. Запас крови, замороженные картофельные ломтики, нагетсы. Полуфабрикат, конечно, но вероятность, что Райли съест что-то вкусное и вредное, все же была. О, мороженое.       — Еще одно: «Не усматривается признаков насильственной смерти, достаточных для открытия федерального дела. Рекомендуем обратиться в правоохранительные органы штата». И наконец: «Место обнаружения тела — федеральная земля (резервация). Наша юрисдикция не распространяется». От них просто все отмахнулись: федералы, прокурор, штат. Валят друг на друга. Неудивительно, что семья жаждет крови.       Пикап ревел на заднем плане, демонстрируя возможности нового двигателя.       — Ты слегка на взводе.       — Еще как! Это не сбой в системе, понимаешь? Не халатность. Все процедуры соблюдены. Просто система настолько идиотская, что это легитимный способ похоронить дело. Они три месяца ждали, чтобы выдать вот это. — В его паузе висело отвращение. — По их версии, она ушла домой пешком. Из Абердина. Шестьдесят километров по ночной трассе. Споткнулась, ударилась головой о бетон — которого там нет — и умерла. Аккуратная папка. «Несчастный случай». Как тебе версия?       — Довольно слабая.       — Но очень удобная. Она всех устроила.       — Так ты сказал, она головой ударилась?       — Да, у нее нет других травм. Чья-то кожа под ногтями. И след от удара на затылке с бетонной крошкой в ране.       — Это… не похоже на обычные дела, которые берет Чарли.       Чарли обладал нюхом на негодяев. Хитрых садистов, жестоких, расчетливых, а это…       — Да, — согласился Эдвард, и его голос наконец утратил металлический оттенок, стал усталым. — Скорее на трагическую случайность. Потасовка, может быть, толчок — и человек неудачно падает. Убивать, возможно, и не хотели.       Я закрыла глаза.       — Но куинолты…       — Они выльют на виновника всю ярость, которую копили на систему. Если бы его арестовали, их бы это устроило, но теперь…       Случайность, глупость. Неловкое движение на эмоциях унесло жизнь молодой девушки. И расплатой станет еще одна жизнь.       — Почему-то это даже более жутко, чем обычно.       Даже самых ужасных извергов Чарли и Эдвард отдавали властям. Не совсем законно, действуя в серой зоне, как называл это Эдвард, создавая несуществующие, но неопровержимые доказательства вины. А тут…       — Это еще не все. У них здесь очень хороший эксперт. Он обратил внимание, что кроссовки зашнурованы по-разному, сфотографировал узлы.       — И что?       — На левой ноге — один узел и бант, правая петля сверху. А на правой — двойной узел поверх банта, сверху левая петля.       Я такое видела. Много раз, когда завязывала шнурки Райли, а потом учила ее делать это самостоятельно. Всегда было видно, сделала ли она это сама, — почти неуловимое отличие в форме бантика.       — Я, кажется, понимаю. Будто кто-то завязал шнурок, стоя к ней лицом.       — Верно. По привычке, как обычно делал сам. Бант, потом узел, чтобы не развязались. На правом носке дорожная пыль.       — Внутри кроссовка?       — Думаю, кроссовок упал, когда ее вытаскивали из машины, кто-то надел его обратно и завязал шнурок.       Картинка возникла перед глазами сама: тело падает на землю, кроссовок спадает. Рука поднимает его... и не бросает тут же, а аккуратно надевает. Пальцы завязывают шнурок. Чтобы не потерялся. Чтобы не было неудобно.       — Зачем?       — Затем же, зачем ее оставили прямо у дороги, недалеко от перекрестка, хотя могли бросить где-нибудь в глубине резервации, где тело еще долго не нашли бы.       Странный, противоречивый жест заботы. Убедиться, что тело найдут быстро, и оно не останется лежать в грязи, аккуратно надеть обувь, вместо того, чтобы выбросить на обочину рядом, завязать шнурок. Это что-то личное, почти бережное.       — Так это был не кто-то проезжий?       — Нет. И я думаю, это была женщина.       — Из-за бантика?       — Не только. На одежде осталось много запахов, но один из них есть и на шнурке — сладкая отдушка, цветочная и маслянистая, как от крема для рук или вроде того.       — Что будешь делать?       — Для начала отправлю анализ кожи из-под ногтей в частную лабораторию. И шнурок тоже. Результат будет через неделю. Неделю, представляешь?       — А так можно?       — Говорят, что да. Просто ужасно дорого. Племенная полиция не может себе этого позволить, но мы — очень богатые кровососы.       — Они тебя так называют?       — Не в лицо. Мысленно. Куинолты и квилеты — почти родня. Хотя в этой резервации представители многих племен, наша природа для них — не тайна.       — А что говорит Чарли?       — Я не могу обсуждать это с Чарли. Если все закончится еще одним преступлением, чем меньше он будет знать, тем лучше.       — Он все равно узнает.       — Нет, он будет догадываться. Это другое.       — Что дальше по плану?       — Сегодня собрание в Абердине. Я понаблюдаю за людьми, поброжу по местам, где она бывала. Буду слушать знакомых.       Это звучало уже спокойно, с уверенной ясностью человека, просто занятого делом, а не бессильно злящегося на то, что нельзя изменить. Гнев растворился в действии.       Райли все еще играла с Эмметтом в гостиной, подбрасывая ему новые загадки.       — А ты все еще в ярости?       Он вздохнул — долгий, глубокий выдох, в котором, казалось, выпускал остатки напряжения. На фоне ясно послышался ровный, спокойный гул двигателя. Он сбросил скорость.       — Нет, вроде полегчало.       — Мне нужно, чтобы ты вздохнул еще раз и включил режим «папы».       — В чем дело, Белла? — его голос стал мягче, настороженно-внимательным.       — Райли была расстроена с утра. Сегодня ей важно знать, что, уезжая, ты все равно думаешь о ней. Просто поболтай с ней о чем-нибудь. Сможешь?       — Конечно, — тут же согласился он. — Давай.       Я позвала Райли, и она оставила Эмметта одного.       — Привет, малыш, — послышалось из динамика.       Прижав телефон к уху, она убежала в угол, где стояло большое мягкое кресло, и что-то защебетала в трубку. Вздохнув, я присела рядом с Эмметтом, откинулась на спинку и уставилась в потолок. Напряжение начало медленно отступать, сменяясь другой, более спокойной усталостью.       — Что с нашей малявкой сегодня? — тихо спросил Эмметт.       — О, если бы я знала, — вздохнула я, сжимая пальцами переносицу. — Наверное, взрослеет.       — Отстой.       — Ага.       Как хотелось поговорить с мамой! Она наверняка проходила через… не совсем то же, конечно, но все эти детские кризисы и изменения в поведении точно были ей знакомы. А еще она всегда знала, что сказать, когда отвлечь, а когда — обнять.       Я была очень неуклюжим ребенком — часто падала и нередко задевала других. В начальной школе Рози Спенсер сказала, что она и другие дети не хотят играть со мной, потому что я бракованная. От лица класса она попросила не подходить к другим на площадке. Я надолго запомнила ее слова и чувство «бракованности», отделяющее меня от других.       Когда я рассказала об этом Рене, она потащила меня в поход на вершину холма. На самом деле это была обычная прогулочная тропа, облюбованная бегунами, но для меня это считалось за настоящую экспедицию. Мы кричали с вершины всякие глупости бесконечному пространству внизу, пока не охрипли, а потом ели мороженое прямо в машине. На следующее утро мы обе могли разве что шептать, но это не помешало маме прийти в школу и поговорить с детьми и учителем.       Мне больше никто не говорил подобного, но и сама я не пыталась включиться в игру с другими, вместо этого оставаясь в стороне. Рене теперь чуть не каждую неделю покупала мне новую книгу, нередко подержанную, но с захватывающим сюжетом. Читая, пока другие бегали вокруг, я перестала чувствовать себя одинокой или бракованной. Со временем это так меня захватило, что я бы ни за что не променяла свое уединение с новой историей на все игры мира. К тому же нередко ко мне кто-нибудь присоединялся — учитель, другой ребенок и даже Рози Спенсер. Они тоже читали, рисовали в альбоме или спрашивали, о чем моя новая книга.       До нынешнего дня я не задумывалась о том, что именно тогда произошло, и какую тихую роль сыграла в этом Рене. Интересно, какой совет она бы мне дала?       — Ты не говорил, что она отказывалась есть, когда мы были на Аляске, — сказала я, возвращаясь к Эмметту.       — Она не отказывалась, просто не хотела есть в одиночестве.       — И ты ел вместе с ней?       — А какие были варианты? Но это всего пару раз было. Я сказал, что мне все на вкус, как вареная морковь, и она сжалилась. Мы в итоге просто стали давать ей больше крови. Ей, вроде, было нормально.       — Ты молодец, Эмметт.       — Эх, — отмахнулся он. — Я могу дурака повалять. А вот когда дело серьёзное... — он развёл руками в немом, мощном жесте капитуляции. — Понятия не имею, что тут делать.       — Я тоже, — призналась я. — Но ты делаешь очень много. Спасибо тебе.       — Думаешь, сейчас ей нужно это? — Эмметт кивнул в сторону Райли, висящей вниз головой в кресле с телефоном в руках.       Я посмотрела на её расслабленную позу, на тень улыбки, мелькавшую на лице. Да, в этот раз верно.       — Думаю, сейчас это нужно им обоим.       Меня оказалось недостаточно. При всем желании и старании я не могла дать Райли того же, что и простое ясное присутствие Эмметта или внимание Эдварда. Не самая приятная мысль, но как же хорошо, что я не была одна.       — Ну, круть, — буркнул Эмметт, закидывая ноги на столик.       — Я хотела спросить. Ты ведь был на обходе сегодня? Встречал что-то странное?       — Что странное?       — Следы волков там, где их не должно быть.       Эмметт молча посмотрел на меня, вскинув бровь. Пришлось пояснить:       — Утром я почуяла волка рядом с домом. Думаю, нужно ли волноваться об этом.       — А, ты вон о чем. — Бровь опустилась, лицо вновь расплылось в привычной невозмутимости. — Странным было бы, не найди я следов, где им не следовало быть. Лазают везде, охотятся прямо у троп.       — И возле дома?       — Не, так близко они не подходят. Доходят до старой сосны на краю поляны, топчутся, в траве валяются — у них линька, походу, всё в шерсти, и ветер разносит её повсюду. Рычат для храбрости, мочатся от страха и сваливают обратно.       — Зачем?       — Да просто нарываются. Это почти на границе, но всё же с нашей стороны. Если ловлю, катапультирую их обратно. Со свистом.       — А запах?       Эмметт потянул носом воздух у своего плеча, повернул голову и сделал это снова, принюхиваясь. Потом потер переносицу, будто вспоминая.       — Это мог быть я, вообще-то, — пробурчал он, теребя мочку уха. — Я ночью сцепился с одним. С дерева на меня прыгнул, прикинь? Как рысь. Как он туда вообще влез? И сколько просидел в засаде? Но это было изобретательно. Молодец.       — Ты говоришь об этом так… буднично.       — Да чего тут необычного? Это постоянно так, но мы ж не убиваем друг друга. Так, размяться. Когда я им наподдам, когда они меня куснут — всё честно.       — Зачем?       — Ты часто это повторяешь, заметила? — усмехнулся Эмметт.       — Потому что я не понимаю, правда. Это ненормально как-то.       — Да нет, как раз нормально. Забавно даже. Я вот что думаю: Адли мог бы это запретить, но реальных душегубов тут нет, другой стаи — тоже. А учиться щенкам на ком-то надо. Вот они меня и выбрали.       — Тебе это нравится, да?       — Ага. — Его лицо озарилось широкой, ясной улыбкой, в которой не было ни капли злости. — Сильные зверюги.       — Думаешь, не стоит беспокоиться?       — Думаю, нет. Они же не совсем тупые. К тому же сегодня дежурит Адли, а значит, они будут маршировать на плацу по двое в ряд. И тянуть носочек.       Вечером по возвращении домой Райли первым делом пошла проверить рыбок. Я смотрела на нее со стороны, пытаясь понять, о чем она думает теперь, глядя на стеклянные стенки аквариума, но её лицо оставалось спокойно-отстранённым.       — Как думаешь, им грустно? — не удержалась я.       — Нет, — тряхнула кудряшками Райли. — Они дома, и им хорошо.       В груди что-то сжалось. Я подошла и, наклонившись, прикоснулась губами к её теплой макушке, вдыхая запах детского шампуня и осеннего леса. Райли подняла лицо, взглянуть на меня. Когда я коснулась кончиком пальца её носика, она улыбнулась. Тепло и открыто. Как всегда.       Расшифровка книги шла медленно. В первую очередь потому, что огромных усилий стоило заставить себя прикоснуться к ней. Она казалась тяжёлой и в то же время не совсем реальной. Абсолютное незнание итальянского языка было убедительной причиной отложить работу, но хорошая университетская программа и чудесная память хладного быстро лишили меня этой отговорки. Свободно говорить я не научилась, но полученной базы было достаточно, чтобы переводить и понимать написанное — например, пятистраничное описание паутины в углу большого зала, которую рассматривал Елеазар в ожидании, когда появится паук. Примерно таково было содержание его дневников, если не искать скрытых посланий.       Пришлось установить жесткие рамки: с семи до девяти часов вечера я должна была заниматься книгой, потом укладывала Райли спать и возвращалась к работе ещё на два часа. Начиная с трёх я начинала всё чаще смотреть на часы, предчувствуя момент, когда придется коснуться старой кожаной обложки. Так, тяжело, через принуждение, но дело начало продвигаться.       На первых страницах Елеазар много размышлял о природе даров, об эволюции, человеческой жизни и механизмах выживания вида. Часть из этого я уже слышала от него самого, но в книге он добавил предположительную механику — не слишком понятные мне научные пояснения. Дальше он рассуждал о выдающихся людях вроде Цезаря, да Винчи или Теслы и пытался предположить, как повлияло бы обращение на их таланты. Уже интереснее, но не слишком полезно. Борясь с разочарованием, я сжигала очередную страницу и принималась за следующую, надеясь увидеть наконец имена и описание конкретного, а не теоретического дара.       Если отбросить эмоции, сам процесс стал довольно монотонным: нижний символ на полях страницы слева указывал на номер строки. Треугольник основанием вниз — третья строка сверху, перевёрнутый — третья снизу, тройка — девятая строка; сверху или снизу зависело от способа написания. Первая и вторая строки не использовались никогда. В указанной строке нужно было найти слова с ошибками и определить, какие именно буквы использованы. Если строка заканчивалась точкой — первая неправильная буква, если запятой — средняя, отсутствие знака указывало на последнюю. Были ещё варианты, когда нужно брать не неправильно написанную букву, а ту, что должна стоять на её месте. Когда все ошибки были выписаны, наступал черёд стихотворения, которое Елеазар заставил меня выучить. Из последовательности букв в нём складывался альтернативный алфавит, и каждая буква получала свой номер. Дальше определялся номер выписанной буквы в обычном алфавите, и по этому же номеру, но уже в альтернативном алфавите находилась нужная буква.       И иногда, как в этот вечер, результатом становилась нечитаемая белиберда без единой гласной. Вздохнув, я зачеркнула последнюю запись в блокноте.       — Что ты делаешь? — спросила Райли.       Она вяло ковыряла вилкой лазанью. Толком не ела, но и не отказывалась категорически. Ужин затянулся, и я принесла книгу за обеденный стол, чтобы не отклоняться от графика.       — Это вроде домашнего задания.       — На итальянском?       — Да. Нужно выписать из рассказа слова и составить из них новый рассказ.       — А мне не дают домашнего задания.       — А ты хочешь?       Она пожала плечами.       — Так…       Я встала и подошла к книжной полке, провела пальцами по корешкам старых книг. Что из этого можно дать шестилетке? Монтгомери. История девочки по имени Энн.       — Это же твои книжки.       — Да, но они хорошие. Обычно малышей в школе первым делом учат читать и писать.       — Я умею читать.       — Да, ты замечательно читаешь. А теперь можно усложнить. Держи.       Я передала Райли книгу и один из чистых блокнотов. Она тут же отодвинула тарелку подальше и схватила карандаш.       — Ты можешь делать то же, что и я, — читать и выписывать слова, которые тебе понравятся, а потом складывать их во что-то новое. Справишься?       Райли открыла первую страницу и принялась водить пальчиком по строкам ещё до того, как я закончила говорить. Стол слегка подрагивал от того, как она качала ногами. Такая прелесть! Дойдя до середины страницы, она остановилась и стала царапать карандашом буквы в блокноте. Написав первое слово, она послала мне довольную улыбку. Я улыбнулась в ответ и потянулась за словарём.       Проверила по нему написание каждого слова, повторила расшифровку — но с прежним результатом. Пришлось снова идти к рабочему столу. Там я взяла другой том — такой старый, что края страниц крошились под пальцами. Эту реликвию я одолжила в библиотеке Карлайла, и была она куда древнее моего экземпляра. Написание слов в нём было устаревшим на обоих языках, но временами он помогал.       Из выраженных архаизмов Елеазар обычно использовал грамматические конструкции, вышедшие из употребления, более длинные формы слов, чем в современном языке. Случаи, когда устарело написание основы слова, бывали редки. Однако всё усугублялось манерой Елеазара чередовать современные и устаревшие слова. Современное правильное написание он мог расценивать как ошибочное и наоборот. Например, «река» у него была «fiume» — актуальное написание, хотя раньше писали «fiumme». Глагол «быть» — «essere», «essare» и в одном месте даже «esssere» с лишней буквой, где первая «s» была выписана с таким вычурным завитком, что её можно было принять и за две. И всё это вперемешку. Слово «небо» Елеазар писал двумя способами — «cielo» и «tielo». И что самое странное, оба варианта считались правильными для его времени. Таким образом, расшифровка его записей всё больше походила на угадайку — что Елеазар считал бы ошибкой. Приходилось проверять все возможные варианты, пока хотя бы один не давал результат, имеющий смысл.       В этот раз, сверив ошибки в словах с библиотечной реликвией, я нашла отличие. Получилось короткое слово — CPFT. Теперь наложить ключ.       ARES.       Стук. Я вздрогнула, не сразу поняв, реален ли этот звук и что его издаёт. Райли тоже оторвалась от своего занятия. Стук повторился. Настойчивый, целенаправленный. Как обычно стучат в дверь, имея срочное дело.       — Ты это слышишь? — спросила я.       Она кивнула. К нам гости не ходили. Вообще мало кто знал об этом доме в глуши, а найти его по следам могли разве что хладные или оборотни. Я прислушалась к звукам снаружи. Кроме барабанящих капель, журчания и шелеста листвы, отчетливо доносился ещё один — биение молодого сильного сердца. Удостоверившись, что Райли сидит достаточно далеко от окна, я встала. Зверь уже перебирал пальцами, проверяя рамки контроля.       — Оставайся здесь, малыш.       Враг не стал бы стучать. Потерявшийся турист? Ответом стал голос, когда я взялась за ручку двери. Примечание       Абердин стоит на юго-западе Олимпийского полуострова, там, где река Уишка впадает в реку Чихалис, незадолго до того, как та достигает залива Грейс-Харбор. Город стоит в двадцати минутах езды от границы резервации, если гнать по шоссе 101, и в сорока — если ехать с нормальной скоростью. Здания низкие, серые, бетонные, с облупившейся краской и наспех заколоченными витринами. Город не прячется в лесу, как Форкс, и не жмётся к океану, как Ла-Пуш. Он просто стоит — где-то там, как воткнутая в карту кнопка в случайном месте, с пустыми флагштоками, на которых кто-то забыл вывесить флаг.       Население — шестнадцать тысяч человек. Это много и мало одновременно. Много — по сравнению с Форксом, где живёт три тысячи. Мало — чтобы город чувствовал себя живым.       Когда-то Абердин называли «столицей лесной промышленности Запада». Здесь работали несколько крупных лесопилок, порт отправлял пихту и кедр в Калифорнию, по железной дороге шли вагоны с досками и фанерой. В городе строили школы, больницы, кинотеатры. В пятидесятые здесь жили почти двадцать тысяч человек — и каждый второй работал на деревообработке.       Потом лесные компании закрылись одна за другой. Порт обмелел, железную дорогу частично разобрали. Сейчас в Абердине осталась одна лесопилка — «Сьерра Пайн», — но она принадлежит китайцам и держится на субсидиях. Работают ещё завод по переработке отходов, бетонный узел, несколько складов и распределительных центров. Но этого мало для шестнадцати тысяч.       Средний доход на семью — ниже, чем по штату, и почти каждый пятый здесь — за чертой бедности. Те, кто может, ездят на работу в соседние Хокуиам или Олимпию — час туда, час обратно, пять дней в неделю, если бензин не слишком дорогой. Те, кто не может, работают в «Уолмарте», в закусочных, в мотелях на шоссе. Кассиры, уборщицы, водители доставки, охранники на парковке.       В городе есть три начальные школы, средняя школа «Джей Эм Везервакс» на восемьсот учеников, публичная библиотека с выцветшими вывесками, больница на двадцать пять коек, два продуктовых магазина и один кинотеатр — какой был в девяностых, такой и остался. Есть музей Курта Кобейна (он родился здесь), а ещё — бетонный мост через Уишку, под которым он любил сидеть с гитарой. Туристы приезжают, фотографируются, покупают магниты в сувенирной лавке и уезжают. Обратно, в Сиэтл, в Портленд, в нормальную жизнь.       В Куинолт, кстати, дела обстоят не намного лучше. Там официальная безработица достигает семидесяти процентов в межсезонье, а средний доход на семью — ещё ниже, чем в Абердине. Разница в том, что у Куинолт есть свои предприятия (рыболовство, лесное хозяйство, курорт) и свой бюджет. Они могут сами решать, куда потратить деньги. У Абердина нет ни своего бюджета, ни своих предприятий — только налоги, которые уходят в округ, и гранты, которые выделяют в Олимпии. И если в Куинолт бедность — это часть жизни, которую племя пытается переломить своими силами, то в Абердине бедность — это просто забвение.       Девушка работала в супермаркете. Смена заканчивалась поздно, и другие женщины, жившие в резервации, но работавшие в городе, ждали её на парковке, чтобы ехать вместе — через мост, мимо старой лесопилки, к границе, где асфальт сменяется гравийной дорогой, а фонари исчезают за поворотом. Не потому, что в Абердине опасно. Просто темно и пусто. И идти одной шестьдесят километров по трассе, где иногда полчаса не проедет ни одна машина, никто не хотел.       Город, который пережил упадок лесной индустрии, обанкротившиеся порты и закрытые больницы, давно привык к потерям. Люди здесь исчезают тихо — уезжают, спиваются, умирают в своих трейлерах, и соседи узнают об этом только по запаху. Когда полицейский из Абердина заполнял бумаги, он, наверное, думал: «Ещё одна».