⠀

Разведка вернулась в Трост с долгожданной новостью: стена Мария была отвоёвана. Для всех жителей эта новость значила безоговорочную победу человечества над титанами, но выжившие разведчики, ещё не оправившись после боя, согбились под тяжестью правды, известной лишь им одним, и единственные в полной мере осознавали ту высокую цену, которую пришлось заплатить за победу. Отряд из девяти человек, разбитый и подавленный, не разделял ни радости освобождения целого региона, ни восторга выполненной цели, доставшейся им жизнями сотен павших бойцов. Во рту до сих пор чувствовался металлический привкус крови, в носу стоял резкий, приторно-тошнотворный запах, никогда не отступающий и преследующий их с первых вылазок за стены — с появления первых растерзанных тел среди прекрасных диких цветов на затоптанных полях. Они знали выражение ужаса на изуродованных лицах погибших, они видели смерть, они помнили смерть и не могли забыть ощущение леденящей безнадёжности и сковывающей беспомощности после каждой встречи с ней в своих рядах. Небо окутало тёмное полотно, штаб-квартира корпуса готовилась ко сну. Ночь угрожающе подступала, обволакивала густым мраком, суля впереди болезненные вспышки воспоминаний и рваное пробуждение от кошмаров. Вместе со взошедшей луной в отряде возникали минуты уязвимости и слабости, подрагивали чьи-то мокрые ресницы, кривились губы. Шаги встававших подростков отдавали тяжестью и казались шарканьем грузного, немощного старика. Необогретые казармы, сложенные рядом вещи погибших сослуживцев, скорбящее завывание ветра в деревянные окна, пустые заправленные койки вместо оживлённых комнат, оглушающая тишина и напряжённое молчание тех, кто считал себя виноватым. А вину испытывал каждый — об этом беспрерывно напоминали затягивающийся узел тревоги в животе, мутная пелена в глазах и едкая горечь, иголками пронзавшая лицо. Капитану Леви не удавалось уснуть. Уснуть — значило бы забыться, обрести спокойствие, которое он считал непозволительной роскошью для себя. Сражение измотало его, дорога отняла силы, времени на отдых не нашлось, но усталость была несравнима с тем, что разразилось у Аккермана внутри: зияющая пустота от потери там, где раньше билось сердце, расширялась и расширялась, с силой захлёстывала его и топила в своей бездне; сознание путалось, червяные мысли выгрызали себе путь наружу, скорбь душила и насильно вытесняла рассудок. Леви отказался от ужина и с того времени не выходил из отведённой ему комнаты, намереваясь провести остаток ночи в окружении собственных терзаний. Он, представ самому себе, ссутулился и стал выглядеть меньше, чем был на самом деле. Капитан что-то лихорадочно сжимал в руке и, не имея в этот час ни нужной храбрости, ни помогавшей ему сражаться ярости, не решался разомкнуть ладонь. Аккерман поднёс её к груди и склонил голову к кулаку. Тело поддалось сдерживаемому порыву, качнулось то вперёд, то назад, повторяя свои покачивания из раза в раз. Солдат держал потускневшую, с запёкшимися брызгами крови медаль Эрвина. Его дрожащие пальцы тянулись к обрамлению медали, боязливо касались окантовки и застывали в миллиметрах от пыльного камня. Леви упорно вглядывался в своё смазанное отражение, выискивая лицо Смита рядом и тешась иллюзией, что оно вот-вот появится. Но образ не появлялся, а Леви растерянно обнаружил тщетность своих попыток. Было уже поздно: двор перестал освещаться отблеском свечей из окон, сквозь приоткрытую форточку доносился треск сверчков, повеяло свежестью приближающегося утра. Из состояния отрешённости и бесцельного гипнотизирования медали мужчину вывел глухой одиночный удар в стену, сбоку от него. Воспоминания, жаждущие завладеть им, отступили, реальность вернулась и обрушилась пульсирующей головной болью. Он встал и, слегка пошатываясь, направился к соседней спальне, откуда донёсся стук и где находилась Ханджи. Леви, не задумываясь, нужно ли ему заходить к ней или спрашивать разрешения на вход, без колебания отворил дверь и переступил порог. Аккерман пренебрегал званиями и формальным обращением, всегда был прямолинеен и невозмутим. По-настоящему оставаться собой он мог с немногими — теми, кто заслуживал его доверия. Он метнулся к Зоэ, потому что почувствовал необходимость сплотиться, впервые оставаясь не втроём, а вдвоём; потому что он дорожил ей так же сильно, как дорожил командором, которого не смог уберечь. И эта отравляющая мысль сближала. Удар привёл его в чувства и напомнил, что мужчина был нужен Зоэ — ей больше не за кого держаться. Капитан потерял Эрвина, а Ханджи сразу обоих — Смита и Моблита. Её страданиям он внял через стену, через толстые брёвна, не способные провести звук, но донёсшие до него отчаянье подруги. На женщину возложили командование, ответственность за жизни других и решение политических вопросов. Она работает до изнеможения и никогда не даст усомниться в её силах; она держит клятву и будет верна своему слову, но Ханджи — учёная, исследовательница, экспериментаторка. И если науки и опыты составляли главную её страсть, то с обретением руководства она могла лишиться былого энтузиазма и жизнелюбия. Ханджи что-то невнятно бормотала. Она лежала под тонким одеялом, вздымавшемся под её вздрагивания плеч и всхлипы; женщина судорожно хватала воздух ртом и не могла справиться с эмоциями. Капитан осторожно ступил к ней и, измученный, опустился на пол. — Ханджи, — Аккерман нечасто обращался к Зоэ по имени. Он придумывал ей прозвища, которые женщина активно поддерживала и с которых так безудержно хохотала, — Ханджи, всё закончилось. Сонная Ханджи неловко перевернулась и приподнялась на локтях, потерянно всматриваясь в силуэт мужчины. — Они ушли. Они оставили меня. На всегда широко раскрытые глаза женщины опустились свинцовые веки. Тонкая кожа под ними ныла и щипала от трения. Выступали всё новые непроизвольные потоки слёз — как последствие от неприятного, парализующего сна. Они солёными струйками обжигали красные щёки Ханджи и стекали по подбородку. Капитан взял её руку в свою и прижал к лицу. Нижняя губа Ханджи дрогнула, предупреждая о следующем приступе истерики. Леви догадался о подступающих изменениях в её мимике и стремительно опередил их, подтягивая обмякшую женщину ближе к себе, в крепкие объятия. Она вверила себя, обессиленную и неподвижную, его поддержке, внушающей, что мужчина непременно продолжит следовать за Зоэ — продолжит стоять плечом к плечу, как бы обоим не было трудно и что бы не ждало их впереди. — Нет, Ханджи. Я пока здесь. Аккерман сжимал жёсткую намозоленную женскую ладонь, убирал скатывающиеся слезинки, перебирал грязные спутанные волосы подруги и понимал её чувства как никто другой. — Как же нам это вынести? — почти прошептала она. Это говорила Ханджи, та стойкая и мужественная Ханджи, что утешала отчаявшуюся Микасу на крыше одного из домов в Шиганшине. Словно весь тот решительный монолог принадлежал не ей, а исходил откуда-то изнутри, инстинктивно, вскрыл самые глубокие раны и выдал за истину — она не верила в свои же слова. — Жить дальше. — Будет… непросто. — Вся жизнь — борьба, а бороться никогда не было просто. Наш выбор — сложить мечи и сдаться, либо продолжать сражаться, наполняя прожитое и ушедшее смыслом, — ответил Леви после задумчивого молчания. — Люди устанут сражаться. Мне не хватит духа снова вести детей на смерть. — Не говори так. Они жили не одним мгновением смерти. Она не делает им памяти. Каждый был переполнен своими целями, мечтами и стремлениями. Что толкнуло их на последний бой: мысли о мирном времени или беспрекословное исполнение долга? Не та ли это миссия, которую мы обязаны перенять? В нас должно найтись достаточно силы, чтобы противостоять и выстоять, каким бы могущественным ни был враг. Прикажи себе не допустить потерь. — Пусть это станет нашим проклятьем. Я их жалела, но, пожалуй, единственными, кого ещё стоит жалеть, остались мы сами. Что за везение! — Зоэ выдавила безнадёжную улыбку. — Не дадим выскочкам из полиции поднять бокалы за траурным ужином, — лениво продолжила она, проваливаясь в дремоту. Леви остался беречь её покой, не разъединяя руки и не отходя от скомканной постели. Он дал ей обещание, которое женщина расслышала сквозь сгущающуюся дымку сна:  — Мы справимся, Ханджи. Я буду рядом.