Абд.

Какое же всё-таки низкое имя — «Абди». С рождения предрешено: абд на всю жизнь: всю жизнь верный абд, всю жизнь несчастный абд, всю жизнь страдающий абд, всю жизнь жестокий абд, абд, абд, абд, абд, абд, абд, абд, абд, абд, абд, абд, абд, абд... Абд. Тьфу. Аж противно. Как и жара в Нарфанисе. Как и запах сена с яблоками. Как и боль во всём теле. Как и невозможность дать отпор. Как и отсутствие храбрости. Как и изумрудные глаза хозяйки. Как и противный смех. «Ненавижу» — в который повторяет себе Абди, но через несколько часов снова встаёт, снова верный пёс Даны, снова машина для убийств, снова лабораторная крыса, снова на полу, снова встаёт, снова, снова, снова, снова... Кажется, он сходит с ума. Который это раз? Сколько часов он здесь лежит? Скольких он убил? Сколько, сколько, сколько... Как же раскалывается голова. «Как же ненавижу». — Вставай, Абди, — и он встаёт. — Убей, Абди, — и он убивает. — Не двигайся, Абди, — и он не двигается. — Терпи, Абди, — и он терпит. Потому что он абд. Потому что он раб. Потому что он шавка. Всего лишь шавка. Шавка, которую подобрали с улицы. Шавка, которую можно использовать. Шавка, которую можно избить. Шавка, которую можно отравить. Шавка, у которой не может быть мнения. Шавка, у которой не может быть чувств. «Ненавижу» — и в голове лишь: «Дана», «Дана», «Дана», «Дана», «Дана», «Дана», «Дана», «Дана»... И в голове лишь: «Простите», «Я не хочу», «Я не могу», «Убейте меня», «Я устал», «Мне больно». В голове... А на деле тишина. Молчание. Ни слова. Лишь немая покорность и кивок. Как бы тяжело ни было. «Ненавижу!» В помещении жарко. Даже плитка на полу горячая. Но Абди всё равно прикладывается лбом. Хоть какое-то облегчение. Кудрявые волосы давно слиплись. Карие глаза давно слезятся. Во рту давно пересохло. В горле давно встал ком. Интересно, это от яда? Или действительно жарко? Как же ломит тело. Лихорадка? Или за ним скоро придёт Кнефмтити? Абди не был бы против. Лучше быть там, чем здесь издыхать. Скрип. Кто-то пришёл. Знакомое лицо и голос: — Хочешь уйти? У абдов нет мнения. Нет эмоций или чувств. Они всегда беспрекословно покорны. Они — рабы. И Абди не исключение. — Ни слова о том, что ты видел, — и его вытолкнули из каюты к порту на Зелёном континенте. И с этих пор он не сказал ни слова. Ни о масках, ни о Дане, ни о Бурисе, ни об убийствах, ни о ядах. Ни о чём и ни о ком. Сейчас Абди — просто выброшенный жестокими хозяевами раб. Ни больше, ни меньше. Так даже лучше. Вот она, новая жизнь! Но как бы ни изменилась всё к лучшему, было достаточно лишь одной капли крови. Лишь одной капли крови на белой ткани. Лишь одного тёмно-алого пятна. Лишь одного металлического запаха. Этого было достаточно, чтобы вернуться в тот кошмар, из которого он вылез, весь израненный и одурманенный. Этого было достаточно, чтобы Абди вспомнил, кто он такой — шавка. И шавку спустили с цепей. Ему развязали руки, и этими руками Абди схватил нож. Теми самыми руками, которые не должны были больше чувствовать холодный металл. Теми самыми руками, которые должны были помогать и творить добро. Теперь было больше, чем одна капля. Сколько себя помнил, Абди всегда танцевал на трупах и костях. Всегда. Но почему-то именно сейчас он не чувствовал вины. Да, он жалкий и ничтожный абд. И всегда, пожалуй, им будет. Но всякий ли абд может дать отпор?