Крещение посудой v2.0

      Никогда не знаешь, где окажешься через пять лет, даже если сейчас у тебя есть четкий план на ближайшее будущее. Вот и меня, изначально настроенную становиться химиком-органиком, в итоге занесло в молекулярную биологию. Как, а главное зачем ― вопрос сложный, и для ответа на него потребуется отдельный цикл рассказов…       Молекулярная биология по своей сути еще более сложная, чем органическая химия. Она находится на стыке собственно биологии и химии, но, в отличие от биохимии, склоняется все же в сторону первой. ДНК, РНК, белки, транскрипция, трансляция, генная инженерия — это и есть наше поле деятельности. Изучать интересно, но понимать бывает сложно.       Если с химией всем еще более или менее все понятно, то, когда говоришь людям, что ты молбиолог, в ответ можно услышать: «А что вы делаете?». На этом моменте начинаются сложности, ибо мало кто знает, что такое ПЦР, электрофорез, обратная транскрипция, бактериальная трансформация, деплеция и прочие процессы, которыми мы здесь занимаемся. Обо всем этом я имела лишь теоретическое представление до этого момента. Все, что я знала: если в химлабе главная твоя задача — выжить самому в процессе работы, то в молбиолабе опасных объектов не так много, но зато очень легко можно загрязнить или испортить образцы, так что основную часть времени ты печешься об аккуратности и чистоте. В остальном, как я думала, отличий не много.       В какую бы лабораторию ты ни пришел, химическую, микробиологическую или молекулярную, все начинается одинаково — с посуды… *** — Давай мы начнем с электрофореза, у меня образцы с прошлой ПЦР остались, — предложила девушка, которую попросили показать мне, как делаются основные анализы. Ранее она представилась Лерой. Я узнала, что она тоже магистр, но не первого, а уже второго года. — Ладно, — рассеянно ответила я, осматривая свое новое место работы. Чем дольше я разглядывала оборудование, тем больше отличий от химической лаборатории видела. Например, ПЦР-бокс, где воздух, наоборот, выдувается наружу, а не засасывается внутрь. Я видела его всего пару раз и знала, что такая система нужна, чтобы споры и бактерии в воздухе не оседали в боксе, а улетали из него. — Вот методика для фореза, — Лера раскрыла передо мной свой журнал. — Образцов тут не много, так что мы сделаем маленький гель. — Угу, — кивала я, вглядываясь в записи. Какой-то заливочный столик... А мы разве не на столе сейчас работаем? Или им нужен отдельный стол? Еще и гребенки какие-то установить надо… — Так, мы идем на тот стол. Он считается грязным, на нем мы делаем только форез, ну, и иногда другую грязную работу, — мы подошли к другому столу. — Сначала собираем заливочный столик*, — с этими словами новоиспеченная коллега достала из ящика белую штуку, меньше всего напоминающую стол. В ней она с помощью резьбового зажима установила пластиковую… Ванночку? Это определенно была прямоугольная ванночка, правда, не имевшая стенок на узкой стороне. На широкой равномерно располагались прорези, доходившие где-то до середины стенки. — Гребенки ставим подальше от края, чтобы удобно было добавлять образцы. А теперь будем готовить агарозный гель. Смотри, здесь у нас написано, сколько чего нужно на большой и на маленький гели.       Я перевела взгляд на две бумажки, приклеенные к полке сверху. И вправду, на них значились необходимые количества агарозы, TBE-буфера и бромистого этидия на большой и на маленький объем. — Как у вас все просто! — усмехнулась я. — Все уже заранее посчитано… — Ну да, — Лера улыбнулась. — Я буду взвешивать агарозу, а ты пока отмерь пятьдесят миллилитров буфера.       Я пожала плечами. Чего уж проще! Думала я, пока не начала искать подходящий мерный цилиндр. Дело не в том, что цилиндров не было. Они были. Но абсолютно все пластиковые. Причем еще пластик такой мутный… Что там можно увидеть? — Мы обычно используем вот этот, — коллега любезно указала, естественно, на самый затасканный и грязный на вид цилиндр. На нем маркером были отмечены объемы в пятьдесят и сто миллилитров, видимо, потому что своих цифр было уже не видно. — А у вас есть нормальные цилиндры? — осведомилась я, не горя желанием мучаться с этим куском пластика. — В смысле нормальные? — Лера удивленно повернулась ко мне. — Ну… Стеклянные. Человеческие, — пояснила я. — А… — коллега выглядела очень смущенной. — Не знаю, я ни разу здесь таких не видела. А чем тебе этот не угодил?       «Да тем, что в нем ничего не будет видно! Он выглядит так, будто его купали в побелке!» — хотела выпалить я, но все же решила сгладить ситуацию: — Мне просто непривычно. В химлабе вся посуда стеклянная. — А, ну да, ты же химик, — Лера улыбнулась. — У нас тут почти нет стеклянной посуды, разве что чашки Петри.       Я не понимала, как можно променять православное стекло на эту пластиковую фигню, но все же удержала свое ценнейшее мнение при себе. Все-таки в чужую лабу со своими методиками не ходят…       Я принялась за буфер. Уровень жидкости просматривался с трудом, так что мне пришлось поднять цилиндр на свет, чтобы увидеть хоть что-то. Перелила. Ну, ладно. Отлила обратно в бутылку. Теперь не хватает. И так еще несколько раз. «А ведь в стеклянный я с первого раза наливала так, что нижний мениск сливался с меткой!» — ругалась я про себя. — Все, оставь, — велела Лера, прекратив мои мучения, — все равно часть испарится. — Окей, — я отдала ей злосчастный цилиндр и теперь просто наблюдала. Коллега засыпала агарозу в банку с широким горлом, залила буфер, закрутила крышку (не полностью, чтобы она не взорвалась) и поставила банку в микроволновку, установленную над раковиной. — Надо будет греть до полного растворения агарозы, — сообщила Лера. — Угу, — я снова заглянула в журнал магистрантки, — а потом бромистый этидий? — Да. Только будь осторожна, он сильный канцероген, поэтому лучше не трогай кожу перчатками после работы на форезном столе.       Только угрозы рака мне не хватало на работе… Я, умудренная опытом работы с порой очень мерзкими веществами, поспешила уточнить: — А он летучий? — Если его нагреть, то да.       Класс! То есть, мы тут кипятим агарозу, чтобы потом добавить в нее этидий. Звучит надежно. Впрочем, мои опасения не подтвердились: Лера перелила раствор в другую банку, дала немного остыть и лишь после этого пипеткой-дозатором добавила красно-оранжевую жидкость, после чего еще на некоторое время прикрыла банку. Лишь после этого она залила раствор в пластиковую ванночку на заливном столике. — Пойдем, гель минут пятнадцать застывает, а ты пока запишешь методику.       Я повиновалась. А мне казалось, что опыт из химлабы пригодится в молекулярной биологии… Но пока из знакомого были только цилиндры, и те пластиковые.       Время вышло. Лера открутила зажим и ванночку с гелем положила в ванночку побольше. Она была заполнена на большую часть буфером. Я сразу же заметила электроды, красный и черный. — Смотри, тебе надо следить, чтобы ДНК шла от минуса к плюсу. Прежде чем включить Эльф, посмотри, правильно ли установлены провода.       Эльф? Ладно. На приборе, дающем электричество, действительно красовалась надпись «Эльф» в квадратной рамочке. «Интересно, чем руководствовались создатели этого чуда техники, когда давали ему название?» — с усмешкой подумала я. Лера тем временем включила прибор, показала образующиеся на электродах пузырьки (они были индикатором того, что ток действительно есть). — Форез будет гнаться сорок минут, мы пока можем начать новый ПЦР, — сообщила коллега. — Смотри, пока что я тебе буду только показывать, а ты смотри и записывай. Сегодня мы сделаем обратную транскрипцию, а затем ПЦР. — Хорошо, — кивнула я, продолжая осматривать место работы.       Интересно, почему мне не хотят сразу дать поработать руками? Мне же нужно тренироваться. Они же не могут знать историю о том, как я облила соляной кислотой наставницу. Или они навели справки? Лера села за стол. Я села рядом. Примерную суть ПЦР я понимала, но никогда не делала ее ранее.       Если коротко, полимеразная цепная реакция позволяла размножить интересующий нас короткий фрагмент ДНК. Все дело в том, что для того, чтобы ДНК начала реплицироваться (удваиваться), нужна затравка в виде коротких ДНК-молекул, называемых праймерами. И если праймеры подобрать к необходимому гену, и добавить их много, то количество нужного фрагмента будет возрастать по экспоненте, в то время как остальная ДНК почти не размножится. Метод прост и удобен по своей сути. Слышала, что некоторые люди ставили ПЦР прямо у себя дома. Обратная транскрипция использовалась с РНК-образцами, чтобы перевести их в форму ДНК, а затем проводить ПЦР. Это позволяло идентифицировать РНК-вирусы, например. — Нам надо сначала собрать все реактивы для ОТ. — Что? — ОТ. Обратная транскрипция. — А, ну да… И что для этого нужно?       Лера открыла передо мной другую страницу, где была методика для ОТ. Пока я записывала в столбик используемые реактивы (которых было шесть на секундочку; в органическом синтезе дай бог три…), магистрантка уже все нашла и, пока образцы оттаивали (а хранились они в морозилке, как я успела заметить), она показала, как рассчитывать объемы. Я не сразу поняла, что буква «μ» вместо «м» означает вовсе не «милли», а «микро». Когда мы переместились к ПЦР-боксу, я увидела сразу несколько дозаторов различных объемов, коробки с носиками разного размера и пара стеклянных банок с не очень понятным мне содержимым. — Вот здесь мы будем готовить сначала первую смесь.       С этими словами Лера вытащила из банки крохотную пластиковую пробирку с крышечкой. Почему это выглядит, как какая-то шутка? Она же не больше фаланги моего пальца, а у меня далеко не самые длинные пальцы! — Это что, вместилище для моей зарплаты? — хихикнула я. — Что это такое? — Это — большая пробирка.       В этот момент я испытала настолько глубокую прострацию, что даже не нашлась, что ответить. Эти малюсенькие фигульки не укладывались в картину мира с поллитровыми колбами и воронками Бюхнера размером с мою голову. Видимо, решив меня окончательно добить, Лера в подтверждение своих слов вытащила другие пробирки. И тогда я уверовала, что может быть меньше. — Смотри, мы берем пробирки на 0,5 миллилитров, а есть еще на 0,2. — А-а-а, — только и смогла выдать я. Пока коллега раскапывала реактивы, я пыталась понять, в какой момент своей жизни я свернула не туда. Впрочем, когда орудуешь дозаторами с узкими носиками, становится понятно, как они управляются с такими мизерными объемами. Лера ловко отстреливала носики и надевала новые, движения явно были отточены годами тренировок. Хотя это не должно быть так сложно, мне же доводилось держать дозатор в руках. Целых два раза! Закончив раскапывать, Лера взяла штатив с пробирками и понесла в сторону другого прибора. — Я люблю проводить ОТ в «Гноме», — коллега открыла нагреватель с лунками для пробирок, — сейчас зададим температуру и поставим таймер. Первые десять минут смесь держат при двадцати пяти.       Эльфы, гномы… Я ничуть не удивилась, наткнувшись взглядом на коробку с надписью «Wizard». Не лаборатория, а Средиземье какое-то. Молекулярная биология поистине волшебна. — В общем, остальное я доделаю. Процесс длится час двадцать суммарно. Так что ты можешь идти…       Я уже было обрадовалась такому короткому дню, но окончание фразы спустило меня с небес на землю. — …После того, как помоешь всю посуду.       Я подошла к раковине. Она была доверху забита пластиковыми пробирками (слава богу, не на 0,5 миллилитров, а на 15 и 50).       Молекулярная биология и химия могут бесконечно отличаться друг от друга, но что остается неизменным для любой лаборатории, так это эксплуатация новичков для мытья посуды.