2.

      Такие дни были редкостью в квартире Клюшников – все домочадцы были дома. Юрий Леонидович наверняка нашел бы себе дел вне стен квартиры, но верная жена буквально встала грудью в дверях.       – У тебя опять разболелись ноги! Еле ходишь! Побудешь один день дома, ничего не случится!       Поэтому Юрий Леонидович покорно сидел за столом с газетой в руках, то и дело периодически вздыхая.       – И не надо мне тут охать! – услышав очередной вздох, воскликнула Серафима, меняя компресс на коленях мужа. – Весь измучился прямо один день дома сидевши!       – Узнают, что академик лечится народными средствами – засмеют, – пробурчал он в очередной раз.       Вера улыбнулась и продолжила набирать текст на пишущей машинке «Москва», которую ей год назад подарили Клюшниковы на день рождения, или на новый год – никто из них не знал не то что даты, даже года ее рождения, поэтому в документы записали первое января.       Пальцы уже побаливали от тугих клавиш, да и мысли не шли в голову, получалась какая-то халтура, поэтому недолго мучаясь, Вера встала из-за стола, передвинула стул ближе к пианино, которое незаметно стояло в углу у окна. Подняв крышку, девушка едва уловимыми касаниями стала перебирать клавиши, наигрывая какую-то тихую и грустную мелодию. Играть (хотя это было громко сказано) ее научила Серафима Андреевна. Даже живя в тесной коммуналке пианино всегда было у них, и в новую квартиру оно переехало вместе с ними – пошарпанное, с царапинами, но по-прежнему верно служащее.       – Кто-то грустит, – опустив газету, заметил Юрий Леонидович, обмениваясь взглядом с женой. – Почему ты перестала писать?       – Что-то мысль не идет, – пожала плечами Вера, не отрываясь от музыки. – Мне кажется, я исписалась. Все сказки и рассказы написала.       Супруги снова тревожно переглянулись, и Юрий Леонидович окончательно убрал газету, сложив ее пополам.       – Тогда, может быть, стоит попробовать написать что-то другое? – робко предложил он.       Пианино вдруг громко ойкнуло, и Вера одернула руки.       – Я бы хотела, очень, вы знаете это. Взрослая литература – моя цель.       – И о чем же ты хочешь писать? – Серафима раскрыв рот, затаясь, следила за разговором, словно от этого зависло всё их дальнейшее существование.       – Не знаю. О жизни. О людях, их судьбе. О любви. Хочу перейти на другой уровень работы – рассказывать о проблемах, достижениях, а не придумывать их самой. Вы думаете, это глупая затея? – Вера с тревогой смотрела на супругов – от ее внимания не ушли их переглядывания. – У меня не получится?       Глубоко вздохнув, Юрий Леонидович снял с носа очки, и положил их на стол, поверх газеты.       – Если у кого и получится, то только у тебя, – заверил он ее. – Ты выжила вопреки всему, а тут какая-то книга, и всего-то. Мы ни на минуту не сомневаемся в твоих талантах. И раз уж ты готова перейти на следующий уровень, у меня есть к тебе кое-какое предложение.       Супруги вновь переглянулись, и Серафима Андреевна даже накрыла ладонь мужа, покоящуюся на столе, своей, одобряюще легонько сжимая.       – О чем вы? – Вера заметила это, и сердце отчего-то забилось сильнее.       – Я ждал, когда ты сама до этого дойдешь, поэтому ничего не говорил. Я уже давно подыскал тебе место в «Комсомольской правде», и тебя готовы взять.       Вера не верила своим ушам. Это же одна из самых известных газет в СССР, после разве «Правды» и «Известий». «Комсомолкой» Вера откровенно восхищалась – в ней было меньше всего официоза, по сравнению с теми же «Правдой», «Известиями». В ней гораздо больше и чаще поднимали вопросы каких-то общечеловеческих проблем, наверное, журналисты и редколлегия были чуть больше к людям повёрнуты лицом, или им просто больше позволяли. И Вера могла только мечтать стать частью всего этого. «Комсомолка» могла стать ступенью на пути к Союзу писателей. Она не дыша смотрела на Юрия Леонидовича, не веря, что все это происходит с ней.       – Но только есть одно условие. Но, думаю, оно придется тебе по душе, учитывая обстоятельства.       – Какое? – всего одно слово, о голос Веры от волнения сорвался.       – В качестве испытания редакция хотела бы от тебя получить большой, емкий рассказ. Небольшую книгу.       – О чем?       – Решать тебе.       Вера с тоской бросила взгляд на пишущую машинку на столе. Если бы она знала, о чем писать, давно бы написала, а не строила из себя Моцарта, сидя у пианино.       – О чем? – повторила свой вопрос Вера, больше рассуждая сама с собой. – О прошлом? Боюсь быть неправдоподобной, что мне не поверят… О войне? Да о ней сейчас все пишут…       – О войне – да. О фронте, – согласился Юрий Леонидович, и его глаза сверкнули каким-то блеском. – Но мало кто пишет о жизни по ту сторону. О жизни в тылу.       Серые, цвета стали, глаза Веры удивленно распахнулись. Она о таком варианте даже не думала. Она корпусом даже немного подалась вперед, готовясь слушать и обсуждать.       – Тыл? – переспросила Вера. – Москва, Ленинград…       – Ну вот, и ты туда же, – нахмурился Юрий Леонидович, то ли неудовлетворенный ответом подопечной, то ли от боли в колене, которое он тут же потер. – Все хотят писать про столицы, будто страна начинает и заканчивается ими. А заводы, которые перебросили за Урал? Сибирь? Дальний Восток? А деревни, из которых война высосала все соки, которых у них и так не очень много было?       – Деревни? – всё, что говорил академик, Вера впитывала в себя как губка. Она боготворила Юрия Леонидовича не только потому, что он подарил ей жизнь, не бросил на произвол судьбы, а еще вот за такие моменты и дельные советы.       – Да, деревни, – Клюшник заговорил быстрее, эмоциональнее, словно боялся, что Вера передумает. – Вот ты много читала, слышала о книгах о глубинках? Которые фронт не тронул? О том, как сейчас там живут люди? А они там живут, если не выживают. А в газетах? В лучшем случае одной строчкой упомянут, как где-то корова рекордное количество молока дала, или очередной стахановец где-то появился. А почему корова дала столько молока? Кто ее доил? Кто косил сено для нее? Как живет тот стахановец? Кто у него родители, в какую школу ходил и ходил ли?       В голове Веры уже кружились образы, картинки – коровы, шахтеры, колхозники… И ее затягивало в эту воронку, она чувствовала, что идея создания чего-то подобного уже начала поглощать ее разум и сознание.       – .. Вот и попробуй рассказать о жизни деревни в тылу в годы войны, о том, как возрождаются колхозы, а они только-только сейчас начинают возрождаться. Может, даже соберешь целый сборник рассказов. Людям интересна не «официальная» история, а история «частная».       – Юрий Леонидович, Вы гений. Вы знаете это? – Вера восторженно смотрела на мужчину, видя в нем как минимум святого.       – Я-то? – удивился он. – Совсем нет. Но и в войну, в госпиталях, и сейчас ко мне попадает много деревенских людей. И поверь, у них жизнь в разы тяжелее любого городского жителя, но и интереснее, самобытнее. И у них до сих пор нет их гласа, нет автора, который расскажет о них всем. К тому же мы обсуждали этот вопрос с редактором. Ему тоже понравилась эта идея.       – Правда? – Вера словно пригвождённая сидела на стуле, не веря в то, что слышит. Оказывается, все было на поверхности, так просто, и просилось в руки само, а она не додумалась сама. – Это мне надо съездить в какую-нибудь деревню, в Подмосковье, увидеть своими глазами, поговорить с людьми…       – Если ты хочешь сделать это хорошо, чтобы тебе поверили, одним «посмотреть» и «поговорить» не обойдется, – покачал головой Юрий Леонидович. – Тебе надо будет пожить там, испытать на себе тот быт. Как писать о том, чего не знаешь и не понимаешь? Да и Подмосковьем, думаю, здесь не обойдешься.       Сощурившись, Вера улыбнулась. Если академик так говорит, значит, у него уже есть решение и план. О чем она ему и сказала.       – Когда мы разговаривали с редактором, он предложил тебе отправиться в Поволжье. Там есть как раз такой передовой колхоз, который восстанавливается из руин, и сейчас чуть ли не лучший в области. Но для хорошей книги, думаю, тебе не хватит двух дней. Придется пожить там, возможно даже пару недель. Зато соберешь много материала.       Вера была настолько воодушевлена этой идеей, что готова была ехать в это далекое Поволжье хоть сейчас, возможно, даже пешком, не то что на несколько недель.       – Я готова хоть на месяц, хоть сейчас, только…       – Если готова, я все организую, – поспешил заверить ее Юрий Леонидович. – Решим вопрос с жильем, договоримся с местными.       Едва сдерживая эмоции, Вера, наконец, подскочила с места и бросилась к академику, обняв его за шею.       – Спасибо!       – Ну-ну, – он приободряюще похлопал ей ладонью по спине. – Давай, пока решай вопрос с «Пионером», либо так договорись, либо отпуск возьми… А через недельки две, думаю, к февралю поедешь.       Все это время молчавшая Серафима, с радостью и тревогой одновременно смотрела на Веру. Она расценила это волнение по-своему:       – Серафима Андреевна, Вы справитесь без меня? А то я никуда не поеду…       – Что ты! – замахала руками она. – Я что же, немощная какая? Езжай и даже не думай! Только пиши обо всем, каждый день, прошу тебя!       Вера обняла приемных родителей обоих одновременно и закрыв глаза поблагодарила за них Бога, которого Коммунистическая партия отрицала, и в которого она, уже год как коммунистка, верить была не должна.       Роберт принял новость о скором отъезде Веры, как и саму идею о написании сборника рассказов о глубинке, без восторга. Впрочем, другого Вера и не ожидала.       – По-моему, твой Юрий Леонидович перебарщивает, – выслушав восторженную речь Веры о скором отъезде, принялся комментировать он. – Как-то все усложняет он. – Почему обязательно ехать в такую даль? Какой смысл? Неужели нет передовых колхозов ближе? Да и почему колхоз? Что за блажь? Посмотри сколько заводов в Москве, фабрик! В них тоже люди работают, всё те же…       – В том-то и дело, что не те же… – пробубнила, отвернувшись Вера, чтобы он не слышал, а потом громко добавила: – Почему ты не можешь порадоваться и поддержать меня? Ты не понимаешь, что это важно для меня? Это моя работа. Ты же ездишь в командировки, вот и это моя.       – Я всё понимаю, – большие мужские ладони опустились на тонкие плечи Веры, и немного сжали их. – Но ты выбрала для этого какой-то длинный и тернистый путь, не находишь?       – А я не ищу легких путей.       – Я бы мог попросить отца…       С тяжелым вздохом Вера сбросила руки со своих плеч.       – Сколько раз тебе говорить, что не надо? Мне не нужна помощь ни твоего отца, ни кого-либо. Я сама.       – Но тем не менее от Клюшника ты ее принимаешь, – плечи снова ощутили на себе тяжесть мужских рук.       – От Юрия Леонидовича я принимаю шанс, возможность, а уже как использовать их решаю сама.       – Значит, вопрос со свадьбой откладывается опять? До твоего возвращения? – горячее дыхание Роберта обожгло щеку Веры, отчего она невольно дернулась.       – Значит… – закрыв глаза, шепнула она.       Две недели, отведенные Юрием Леонидовичем на сборы, пролетели как два дня. С редакцией «Пионера» удалось договориться – за эти две недели она сдает им материала на несколько выпусков вперед, и они не замечают ее отсутствия две недели. Поэтому Вере было чем заняться все дни перед отъездом: она то пропадала в «Пионере», то в институте экстерном получала и выполняла задания грядущей сессии, то стаскивала в одолженный Юрием Леонидовичем чемодан вещи.       Она совершенно не знала, что брать с собой. Чемодан был маленький, а вещей, которые они натаскали к нему вместе с Серафимой Андреевной, было много. В итоге сошлись на паре комплектов белья, чулок на смену, двух платьях. Остальное место занимали чистые тетради, несколько карандашей, с помощью которых она планировала написать самый главный труд своей жизни. А то, что он будет важным и особенным – она даже не сомневалась.       В день, когда Юрий Леонидович уже ночью пришел домой, с двумя билетами в руках, Вера была уже полностью готова, и изводилась от нетерпения – ей поскорее хотелось начать.       – Завтра, в 8 вечера мы с тобой выезжаем.       – Мы? – удивилась Вера. – Вы поедете со мной?       – Конечно. Я провожу тебя, удостоверюсь, что ты хорошо устроилась, и тут же вернусь назад. А то Фима все эти две недели будет из меня душу вытрясать.       То, что академик Клюшник готов пожертвовать ради нее работой, которую боготворил наравне с любимой супругой, трогало до слез. Вера поддалась порыву и обняла доктора. В последнее время как-то часто они стали обниматься.       – Ну кто-то же должен это сделать, – провел он рукой по ее волосам. – Твой Роберт, думаю, этого сделать не догадается?       Это была их общая черта: при разговоре друг о друге употреблять «твой». Якобы они не имели друг к другу никакого отношения, и только Вера была связующим между ними звеном. Эта совместная неприязнь друг к другу оставалась загадкой для Веры – дело было не в том глупом споре, в котором ни один не уступил другому. Всё было намного глубже. Мужчины как будто чувствовали опасность друг в друге, только в чем она заключалась, Вера понять не могла. Они словно боролись за расположение Веры, не понимая, что для каждого из них в ее жизни отведено свое, отдельное место.       Вера ничего не ответила, хотя не согласиться не могла. Она давно приняла решение не обсуждать ни при Роберте, ни при Юрии Леонидовиче другого.       – Ну что, тогда давайте укладываться, – скомандовала Серафима. – Завтра еще надо многое успеть сделать до поезда, да и не знай, сможете ли вы завтра поспать.       В ту ночь Вера так и не заснула, проворочавшись до самого утра – волнение не позволило. Воображение неустанно рисовало каково это будет: как она приедет, кто будет ее окружать, как будет выглядеть та деревня, тот дом, где она будет жить. С кем она будет жить? С кем познакомиться? Принесет ли эта поездка то, что она ждет от нее?       Тысяча, миллион вопросов, и пока ни одного ответа. Единственное, что Вера знала наверняка, так это то, что эта поездка изменит ее жизнь. Что оттуда она уже не вернется прежней.