Клиническая диагностика

Гецати возвращается из Марокко после окончания съёмок Холостяка разбитым - земля (а скорее уж асфальт) под ногами и заполняющий лёгкие воздух мегаполиса с примесью выхлопов ощущаются чужеродными. Он и сам себе кажется чужим после долгих месяцев притворства. Но теперь, когда играть на камеру (ради выполнения обязательств контракта) довольного жизнью влюблённого больше не нужно, словно дождавшись своего часа, из темноты потаённых уголков души провидца наружу прорываются запертые там (спрятанные от камер, режиссёров, участниц шоу и ведущего-почти-приятеля) чувства. Теперь можно и нужно признаться хотя бы самому себе - прекратить отрицать, найдя смелость быть честным перед собой. После им же инициированного расставания с Марьяной под конец сезона Битвы сильнейших он согласился на ЭкстраЛюбовь в первую очередь не из-за денег. Учитывая их некрасивый разрыв (очередная ссора, её брошенное на эмоциях и не всерьёз "я такая, какая есть, не нравится - уходи", его уверенное "с меня хватит") и ярость по этому поводу Романовой, отразившуюся в откровенно презрительных высказываниях и "единице", ему, наверно, хотелось так банально и низко то ли уесть её, то ли отомстить ей таким образом. А ещё хотелось заткнуть расползающуюся в грудной клетке и захватывающую каждую альвеолу здоровых легких холодную пустоту, намекающую на ошибочность совершенных мужчиной действий и принятых решений. В вечер финала Битвы они, всё же умудрились заключить подобие перемирия. Причём именно благодаря сделанному Романовой первому шагу - та нашла в себе силы перестать мыслить категориями "кто виноват" и попытаться отпустить обиду, завершив тем самым открытый конфликт, больше походивший на холодную войну с элементами точечных бомбардировочных ударов. И это перемирие, помимо прекращения боевых действий, сделало их почти чужими - они больше не были ни парой возлюбленных, ни парой любовников. Даже разъярёнными друг на друга врагами-бывшими они быть перестали. И друзьями, конечно, тоже не остались. Поэтому с наступлением нового года, стараясь оставить всю их с Романовой безумную, страстную, но окончательно закончившуюся одновременно с днём финала Битвы историю позади, Гецати с головой уходит в новый проект, словно в новую жизнь - задвинув куда-то на задний план некоторые свои принципы, касающиеся минимально допустимого уровня публичности для всего, что не касается его работы или призвания. Среди песков новой для него магической страны Северной Африки, что по-арабский зовётся аль-Магриб , он пробует прожить другую жизнь - ту, в которой в его прошлом нет светлоглазой буйной шаманки, а на будущем не наложен оттиск воспоминаний о ней. Романтика свиданий. Вкусная еда. Горы. Возможность бороздить небо на воздушном шаре. Солёные брызги Атлантического океана. Объятия и поцелуи с молодыми женщинами, имеющими фигуры топ-моделей миланских подиумов... И всё же Марокко не принёс аланскому провидцу ничего, кроме временного обманчивого поверхностного облегчения. К тому, чтобы занять место Романовой в его сердце, не смогла хоть сколько-нибудь приблизиться ни одна - как бы он не твердил себе из раза в раз "забудь". Так что обратно в Россию он возвращается с кучей денег и возросшей медийностью, но совершенно пустой внутри. Глубоко в груди - там, где должно биться горячее кавказское сердце, пустота, поразив легкие и заразив всю кровеносную систему, успела трансформироваться в чёрную дыру вселенских масштабов. Казалось, Романова отравила его. Отравила своими океанически глубокими глазами, с отливом стали и арктического льда - и потому даже в тысячах километров от Москвы , в стране с совсем другой культурой и в окружении множества новых людей и впечатлений, Гецати не мог не вспоминать шаманку, задерживаясь взглядом на буйных волнах Атлантики. Она отравила его своей дерзостью и огнём, так удачно нашедшим отражение в бликах рыжих волос, что мерещились ему в каждом всполохе церемониальных свеч в чужих руках и ощущались призрачным шёлком на коже его ладоней. Романова стала его ядом, дотянувшимся до каждой клетки его тела. Поразившим, кажется, саму его ДНК. И кроме неё самой иного противоядия в мире просто не существовало - к такому выводу, сжимающему виски болью осознания и неизбежности, приходит Гецати, напившись неприлично дорогого виски до поплывшего зрения и потери четкой координации движений за стойкой (из, очевидно, какого-то дорогого тёмного дерева, идеально ровно покрытого лаком) в каком-то шикарном камерном баре, затерянном в вечерних сумерках, накрывших узкие улочки центра столицы.