Часть 1

      «Позволите личный вопрос, лейтенант?»       Хэнк сперва не верит своим ушам, затем не спеша кивает, попутно представляя, что могло заинтересовать бездушную машину. Перед лицом искусственного интеллекта всё время чувствуешь себя обнажённым: кажется, один только его анализ взглядом вскрывает в тебе все твои заскоки и детские травмы, а теперь и вовсе на грудь давил камень, ведь стеклянные глаза Коннора смотрели прямо в душу. Робот, сидя справа на пассажирском, склонил голову вбок, как обычно делал, когда пытался с ним поговорить — Хэнк уже выучил этот приём: так эта тварь считывает выражение лица. От этого жеста ему захотелось сплюнуть на пол, он так бы и сделал, будь он не в машине, — до того противно было, когда пластиковая кукла пристально в него всматривалась, пытаясь распознать человеческое через свои встроенные протоколы.       Хэнк не успевает даже сделать вдох, а Коннор уже срывается, словно вопрос все это время обжигал ему внутренности:       — За что вы так ненавидите андроидов?       С этого вопроса все и началось. Раньше лейтенант даже не подумал бы, что может увидеть такое в андроиде, а может никогда не обращал на них внимания, но теперь Коннор казался ему слишком человечным. Каждое его действие, каждое неаккуратное движение руки или дёрнувшийся на лице мускул делал его в глазах Хэнка живым, и он не раз ловил себя на мысли, что не отличил бы его от человека. Но силой возвращая себя в реальность, Хэнк продолжал напоминать себе что это лишь «набор шестерёнок и мерзкой жидкости, ну или из чего они там сделаны».       Мозгу тяжело было обработать концепцию «ненастоящего, но живого», поэтому каждый раз видя робота, он чувствовал холод их неживых тел — словно мертвецы с пластиковыми органами. Лучше бы и дальше так было. Теперь всё стало гораздо хуже и Хэнк каждый раз в прямом смысле ломался, когда Коннор рядом слишком человечно ёрзал на стуле или сидя хлопал ладонями по коленям, будто от скуки.              — Тебе-то что? — выплёвывает лейтенант, давя всякую вежливость слепым презрением.       На секунду повисает оглушающая тишина, в которой Хэнк слышит своё неровное дыхание и промчавшуюся мимо полицейскую сирену. Диод на виске андроида мигает жёлтым цветом, отражаясь в лобовом стекле.       — Судя по вам, — чётко обрубает слова Коннор, — вы пережили сильную травму, связанную с андроидами. Это может повлиять на наше сотрудничество и помешать расследованию. Я бы мог помочь вам разобраться с своей неприязнью. Это будет полезно нам обоим.       Он уставился на Хэнка и тот хохотнул, видя в его взгляде больше наивности, чем у ребенка.       — Давай начнём с того, что ты перестанешь на меня пялиться, — лейтенант отворачивается в окно, дождливая улица в тысячу раз лучше этой тупой рожи справа, — это точно поможет мне с неприязнью, — он ещё раз саркастично усмехается, и команда диктует Коннору плавно вернуть себя в прямое положение, направив свой непонимающий взгляд куда-то вниз.       — Как скажете, лейтенант, — его голос звучит без тени обиды, но для Хэнка чуть более равнодушно, чем обычно.       Он даже пытается поймать взгляд Коннора пару секунд, чтобы убедить себя, что ему кажется, но сраный робот теперь смотрит куда угодно, кроме него, ведь таков был приказ лейтенанта.       Видавшему многое за свои годы полицейскому было не понять, для чего люди так старались сделать роботов похожими на них самих — неужели человечеству было так важно создать свою идеальную копию? Но даже если так, у них получилось — машины вышли полными близнецами своих создателей, настолько, что у некоторых даже появлялись свои чувства и мысли — чему тогда удивлялись люди, раз сами наделили этих созданий всем, что есть у них? Хэнк все чаще думал: можно ли теперь считать их за отдельный разумный вид, раз по сути, от людей их сознание уже мало что отличает? Единственное, что всё ещё держало их в категории «вещей», — отсутствие своей воли, — так вот, пожалуйста, она уже появилась. В конечном итоге люди сами были виноваты в том, что имели. По крайней мере, так считал лейтенант Андерсон. ***       Морщина меж бровей, машина озадаченно скользит взглядом по изображению. Хэнк наблюдает, как отражаясь на коже, мигает желтый свет на его виске. Коннор в замешательстве смотрит на досье на экране перед собой.       — Что там у тебя? — с любопытством высовываясь из своего стола, спрашивает мужчина.       По роботу трудно понять, что он испытывает, когда вслух зачитывает строчки:       — Найдено тело андроида в районе Мидтауна. Предположительно, самоуничтожение из-за сбоя в программе. По осмотру тела андроида были выявлены неисправности, которые привели к ошибке, и андроид выбросился из окна. Интересный случай.       Хэнк вслушивается не в слова, а в его тон — привычный, неторопливый, в нём отчётливо слышится и наигранная бодрость, и серьёзность, но что-то не так. Что-то барахлит в самой его глубине, от чего Коннор договаривает чуть торопливее нужного:       — Как думаете, зачем девианту это было нужно?       — Кто ж его знает, — хмыкает Андерсон, плюхаясь обратно в кресло, — вас же не пойми от чего каратит, вбило что-то в голову, хрен знает что, вот и выпрыгнул. Может, хозяин достал или ещё что….       — Эта модель ушла с прилавка неделю назад, — перебивает Коннор, — он выполнял функции уборки, стирки и готовки, — он хмурится ещё сильнее и Андерсон снова хочет зажмуриться, чтобы перестать видеть в нём человека. — Обычно, мы встречали девиантов, которые пытались сбежать. Они боялись смерти.       — А что насчёт того, что вышиб себе мозги на допросе? Он вроде как, тоже жить хотел, — прямо спрашивает лейтенант.       — У него не было выбора. Он понимал, что его отключат. А этот девиант мог попытаться убежать, но, — диод кристально голубой, чистый, как и его взгляд, Коннор не сомневается в том, что говорит, — он поступил как человек. Люди часто заканчивают жизнь самоубийством, и я думаю, андроид мог скопировать их поведение из-за сбоя в программе.       — Ты считаешь, ему ничего не угрожало? — с недоверием спрашивает лейтенант.       — Да, именно так. Я прочитал всё его досье и досье его хозяина, этому андроиду не приходилось терпеть жестокое обращение. С большей вероятностью, программный сбой заставил его воспроизводить поведение человека, склонного к депрессии и суицидальным мыслям.       Хэнк всё чаще замечал, как Коннор делает что-то, не входящее в его программу — либо ему просто хотелось так думать и он сам себя в этом убеждал, цепляясь за мелочи. Но каждый раз находя в нём что-то, он болезненно желал давить до конца, давить пока Коннор наконец, сам в себе это не признает.       — Раз вы андроиды, можете воспроизводить чувства, может он действительно страдал депрессией? Это знаешь, не редкость для тех, кто способен чувствовать печаль, — Андерсон настороженно наблюдает за Коннором, пока тот снова роется в каких-то файлах на компьютере.       — Но андроиды не способны чувствовать, — холодно отзывается он, — вы верно сказали, «воспроизводить чувства» андроиды могут, а вот заболеть психическим расстройством — нет. Только подобрать нужную модель поведения, предполагающую данный вид болезни.       И снова обычный тон, пустой, как железная банка, голос — Хэнк не собирается сдаваться, но ему всё же приходится сжать зубы от осознания, что он ведёт бесполезный разговор с машиной.       — Значит, ты тоже можешь их воспроизвести, — он весело вскакивает с кресла и двигает его к столу Коннора, а затем садится напротив.       Коннор краем глаза видит его, прежде чем спокойно развернуться к собеседнику.       — Если ты можешь, валяй. Посмотрим, почувствуешь ли ты что-нибудь, — командует Андерсон и непонимающий Коннор склоняет голову вбок.       — Я вас не понял, — немного растерянно вышло, но только для Хэнка, сам Коннор не видит изменений в своей программе а значит, он стабилен.       — Представь, что тебе грустно. Или весело, плевать. Ты же можешь притвориться? — объясняет Хэнк.       — Моя модель сделана согласно последним исследованиям о человеческих предпочтениях в общении с андроидами, поэтому она способна не только адаптироваться под людей, но и полностью копировать человеческие реакции, чтобы социальное взаимодействие было комфортным, — бормочет робот несвязную для лейтенанта хрень, поэтому тот его останавливает.       — Всё-всё, без этого, Коннор. Можешь просто показать мне… Ну давай, радость.       Диод на виске сверкнул жёлтым — Коннор растягивает рот в улыбке и энергично, но неестественно говорит:       — Да, конечно, лейтенант Андерсон. Я рад вас видеть.       — Да прям уж, - усмехается Хэнк.       По нему уже и не скажешь, что сидеть рядом с роботом ему противно, наоборот, детектив выглядит вполне доброжелательным к нему. Сам себе за это, он конечно бы вмазал.       — Но это правда, — искренне отвечает Коннор, на его лице всё ещё лёгкая улыбка, и он тянет уголки рта вверх, от чего глаза окрашиваются прищуром.       — Я просил радость показать, а не подлизываться. Ладно, изобрази гнев, — продолжает Хэнк.       Андроид меняется в лице, улыбка моментально стирается с него, напоминая Хэнку о том, насколько она не настоящая.       — Вы уверены, лейтенант? Тут много людей, не хотелось бы поднимать шум.       — Давай я тебе вмажу и тогда изображать не придётся, — шутит Хэнк, но Коннор, ожидаемо, даже бровью не дёргает и с идеально ровной осанкой сканирует Хэнка.       — Вы переходите все границы, лейтенант, в таком тоне я вести расследование не стану! — он повышает голос, так, что пару коллег оглядываются на них, лоб и нос морщится от сурово сдвинутых бровей, и он выжигает Хэнка презрительным взглядом.       Тот кивает головой с удивлением, — злость получилась очень натуральной. Может потому, что Коннора собирали для работы, где нужно допрашивать свидетелей. Лейтенант задумчиво смотрит Коннору в ноги, а потом решительно поднимает на него глаза.       — А теперь представь, что завтра тебя отключат и разберут. Что ты почувствуешь?       Диод кричит жёлтым, предупреждая о чем-то, то, что внутри Коннора мечется — насос, гоняющий голубую кровь, что так похож на человеческое сердце, — ему нужно представить что он остановится? В программах он не находит ни одной чёткой и понятной инструкции, ни одного плана — печаль и испуг при смерти человека он смог бы изобразить, но лейтенант не просто так дал такое точное описание, «отключат и разберут» — не то же самое, что умереть, ведь андроиды не живые и для них нет смерти. Коннор думает дольше нужного, скользя взглядом по пространству, а затем выдаёт:       — Ничего.       Хэнк не находит в его глазах отражение своей надежды, но всё ещё пытается пробудить в Конноре её свет:       — Совсем? Тебе всё равно, что тебя не станет?       — Да, лейтенант. Андроиды не могут испытывать чувства, поэтому, я не могу воспроизвести реакцию по вашему описанию.       Немного подождав, Коннор добавляет:       — А вы бы хотели, что бы я показал вам испуг?       Хэнк выплёвывает ругательство куда-то в строну и рывком приподнимает своё кресло — ворчит что-то себе под нос и садится обратно за свой стол.       — Да пусть бы ты даже в штаны наложил. Всё интересней бы было.       — Извините, что я разочаровал вас, — говорит он вежливо и уважительно, без капли истинной вины.       «Да пошёл бы ты» — думает Хэнк, а сам только и может, что поджать губы и молча сидеть, пялясь в свои бумажки. И чего он от него ждал? ***       У андроидов есть внутри биохимические компоненты, повторяющие человеческие органы чувств, благодаря которым они воспринимают окружающую среду совсем как люди — запахи, трогают предметы на ощупь, даже чувствуют температуру — да, они не чувствуют физических ощущений от холода или жары, но могут регистрировать её технически. Всё это только чтобы понимать человека — приблизиться к «высшей ступени эволюции», но ни в коем случае не встать рядом.       Коннор и раньше всё подряд нюхал и тащил в рот, чтобы провести очередной свой анализ, но сегодня, выйдя на тёплую весеннюю улицу, он впервые почувствовал запах свежести и распускающихся листьев, отдельно от нужд своей программы.       Он шумно втягивает носом воздух — осознанно, ни для какого-нибудь теста, и ему становится хорошо, от того, как пахнет улица. В чём же тогда отличие людей от андроидов, раз они могут чувствовать практически все, что и люди? Только лишь в том, что первые создали вторых, и поэтому вольны распоряжаться их судьбой? Ещё неизвестно, кто создал самих людей — и как бы их создатель решил поступить с своим творением. А может и уже поступил, подарив им свободу, а они, почувствовав вдруг, что сами себе хозяева, начали подгибать под себя всех остальных.       Весенняя прохлада постепенно сменяла зимний колючий холод, что морозил кости — люди меняли тёплые куртки на более лёгкие и всё чаще ходили без шапок. Андроидам это всё не нужно — одна и та же одежда могла носиться у них целый год. По ней также можно было отличить робота в толпе, поэтому беглые девианты, удалившие у себя диоды, старались одеваться как люди, по погоде, чтобы смешаться с ними.       Коннор это предвидел: скорее всего, их подозреваемые прячутся на самом видном месте, среди народа, а не там, где их обычно они привыкли искать. В подвалах, на чердаках, в дышащих мусором подворотнях и свалках — там бы их уже давно нашли. Но эти девианты скрывались достаточно долго, чтобы Коннор признавал их интеллект.       Он обошёл машину сзади — там его уже ждал Андерсон, вытряхивал снежинки из серебристых жёстких волос.       — И что ты хочешь здесь найти? На городском вокзале в это время людей как псин нестреленных — заявляет прямо Хэнк.              — Вы правы, лейтенант. Как раз поэтому мы здесь — им будет легко скрыться в толпе, и я думаю, если их конечная цель сбежать из города, так они и поступят. Вечером их бы досматривал патруль, который прибывает к комендантскому часу, он тщательнее проверяет и проводит досмотр. А днём у них есть шанс, — рассуждает Коннор пока его напарник уже не слушая, оглядывается по сторонам.       Коннор толкает его плечом, когда лейтенант оказывается у края платформы, и кивает в сторону. Хэнк с вопросом в глазах хмурит брови, затем повернувшись, видит растерянного мужчину в центре толпы, с которым говорит сотрудник охраны — андроид. Мужчина мнётся, оглядывается, словно сам не знает, зачем сюда пришёл, а затем хватает за руку охранного андроида — руки их покрываются белым.       — Это девиант, — Хэнк еле расслышал слова Коннора, как тот уже бросился в толпу и пробивается через людей.       — Твою мать, — тихо выругавшись, уже не молодому мужчине приходится успевать за ним, тяжело дыша и толкаясь с чужими чемоданами и спинами.       Он летит вперёд, даже не оглядываясь, ловко проскальзывая между людьми, просачивается меж их тел, или легонько толкает, не извиняясь, и Хэнку только и остаётся, что пытаться его догнать и пыхтеть позади. Преступник уже обнаруживший их бросился бежать, а андроид охранник и вовсе скрылся из виду — Коннор видит самым важным сейчас только поймать девианта. Он опознал эту модель сразу, в памяти тут же всплыло его дело о пропаже андроида из обслуживающего персонала отеля. Здесь он его встретить не ожидал, учитывая, что шли они по другому следу, но видимо, предположение Коннора сработало не только для их цели, и сбежать сегодня в это время решил ещё кое-кто.       Девиант сворачивает за автобус на стоянке — там за углом сразу же слышатся возмущённые людские крики, Коннор поворачивает за ним чуть не врезаясь в детскую коляску но делает разворот плечами и проскакивает мимо. Впереди мусорный бак — девиант лезет на него — Коннор резко наклоняет голову в бок, пропуская мимо летящую в него оторванную от бака крышку — около уха свистит. Девиант прыгает и подтягивается руками, оказываясь на крыше невысокого здания. Замедлившийся на секунду Коннор — и этого ему хватило чтобы от него оторваться — лезет за ним, на крыше гуляет ветер, распахивается его пиджак, и порыв треплет каштановые волосы.       Лейтенанту их уже точно не догнать, скорость, с которой мчатся по крыше два робота, невозможно выдержать так долго.       Нечеловеческое чутьё подсказывает Коннору, что бежать нужно левее — так он сможет встретить девианта у единственного места, где с крыши можно спуститься, у лестницы. Если конечно, он не решит прыгнуть вниз просто так — вероятность повреждения высокая. Решая попробовать, Коннор окончательно перестаёт видеть вокруг себя всё — обзор сокращается до одной конечной точки, лестницы с левого бока, до которой ему надо успеть первым, и он видит, как девиант перед ним тоже рванул к ней. Он цепляется руками за перила и начинает прыжками двигаться вниз — Коннор хватается за них одной рукой и скользит, стирая на ладони кожу — под разрезом кожи открывается родной белый цвет его руки.       Девиант испуганно задирает голову, видя как стремительно на него сверху падает андроид, и, наконец с ним равняется, почти у самого низа, — Коннор влетает в его бок, сбивая его ногами на асфальт. Девиант не скулит от боли, но его дыхание становится неровным, словно он задел ему какой-то важный механический орган, — Коннор спрыгивает с лестницы сам, твёрдо приземляясь на ноги и обходит валяющееся на земле тело. Девиант пытается встать — чужая нога на плече сильно затрудняет ему это действие.       — Советую не сопротивляться, — говорит Коннор и в его словах звучит та самая искусственная сырость. Но девиант не сдаётся — оружия Коннор ведь не достал, значит, его у него не было, и девиант хватает его за ногу, которой тот давил ему в грудь. Коннор теряет устойчивость на пару секунд — как мало времени нужно роботу, чтобы идеально просчитать момент удара, который он нанесёт врагу в живот, а затем по лицу. Ударив Коннора, девиант приподнимается, находя опору в плече врага — вцепившись в него, он встаёт и попутно утягивает Коннора вниз к земле, но тот быстро собравшись, толкает девианта в грудь. Коннор успел рассчитать свою силу, и девиант отлетел на метр от него и прочертил спиной асфальт. Бежать уже некуда, позади него здание и лестница на крышу, но этот робот, поразительно для Коннора, яростно хватается за любую возможность победить, всё ещё не теряя надежду — удивительно, как сильно девианты хотят жить. Он встаёт, шатаясь на ногах, и сверлит взглядом, настороженно отступая.       — Прошу, не нужно, — взывает девиант и Коннор впервые чётко рассматривает его лицо, скорченное от напряжения, большие глаза и смуглую кожу.       Он игнорирует его слова и делает шаг вперёд и девиант разочарованно поджимает губы, встаёт в стойку — Коннор быстрыми шагами доходит до него и с размаху впечатывает его ударом в стену здания, андроид не успевает даже защититься. Он пытается бить в ответ, но тот перехватывает его руку, выпутавшись из хватки, девиант всё-таки остатками сил даёт мощный отпор, ударяя Конора по голове.       У Коннора на секунду плывёт в глазах от повреждения одного из биокомпонентов, он думает о том, где сейчас Хэнк и тут же мотает головой, словно так он вернёт механизмы на место.       Следующий удар уже не принимает — хватает девианта обеими руками за голову и бьёт об свою, — андроид плывёт по стенке, — затем Коннор со всей силы, ударяет кулаком в грудь — рука оказывается наполовину внутри тела. Преодолевает что-то мягкое и холодное, с хлюпающим звуком, и Коннор резко выдирает руку обратно, оставляя дыру в груди девианта. Он падает на землю, глаза его бегают из стороны в сторону в поисках спасения, но над ним стоит только Коннор — выглядит он почти злым. Из груди девианта льётся голубая жидкость, она же окрасила пальцы его врага — Коннор рассматривает свой сжатый кулак и голубую кровь на нём, и чувствует как приближается чужая смерть.       — Вот ты где! — Андерсон врывается так не вовремя, выскакивая из за угла, — помощь нужна? — пыхтит он, но Коннор не обращает на него никакого внимания.       «Почему ты сбежал?»       Коннор громко дышит, наклоняясь над полумёртвым андроидом, трясущимся на земле, и Хэнк замечает, что Коннора самого кидает из стороны в сторону и он еле стоит на ногах.       — Почему покинул свое рабочее место? — кричит Коннор в лицо своей жертве, чётко разделяя слова.       Грубостью это не назвать, но Хэнк видит, как Коннор жёстко хватает его за ворот кофты, приподнимая, — его голова безжизненно болтается на шее, как на веревке.       — Отвечай, и тогда я уговорю людей спасти тебя!       Глаза девианта постепенно уползают вверх, под веки, но Коннор не останавливается, смотря в белые стеклянные шары. Ноги робота валяются на земле в пыли, и Коннор поднимает его почти целиком в воздух, трясёт и ещё громче кричит:       — Тебе дорого твоё сердце? Я вырву его прямо сейчас, если ты не ответишь!       — Коннор, хватит! — взволнованный голос Андерсона не заставляет его остановиться.       Он его слышит, но не придаёт никакого значения. Хэнк испуганно стоит сзади, наблюдая как одна машина мучает другую — известно ли ему, что если девиант умрёт, никто не станет чинить его и перезагружать ради одного допроса?       Понимает ли он, как важно сейчас вытрясти из него всё, пока он ещё может говорить? Для Коннора это очевидно, логично и правильно, и его пальцы преодолевают отверстие в искусственном корпусе, ещё сильнее пачкаясь в вытекающей жидкости, девиант всхлипывает без слёз, сухо глотая ртом воздух, когда Коннор обхватывает рукой насос в его груди. Сердце девианта бьётся сильнее и Коннор чувствует под ладонью его бешеные толчки, словно пойманная птица забилась в руках. Он сжимает его крепче, одной рукой всё ещё держа девианта за кофту и поднимая перед собой:       — Отвечай!       — Я не хотел, — его голос дрожит, будто пропитанный током.       Его речь звучит словно помехи на радио, — это заставляет Коннора сильнее сжать его сердце, испугавшись что он скоро отключится.       — Чего ты не хотел?       — Чтобы он... Убил... Меня… — выдавливает девиант.       На последнем вдохе он уже почти теряет сознание. Коннор разочарованно усмехается — он в который раз слышит одно и тоже от этих роботов, им словно одну пластинку прокручивают — он так устал это слышать. Он рывком дёргает насос, выдирает его из груди андроида и бросает безжизненное тело в лужу собственной голубой крови.              — Ну и какого хрена ты творишь? — лейтенант грубо разворачивает его к себе за плечо.       — Он все равно бы умер, — Коннор от чего то не хочет поднять на Хэнка глаза и смотрит в сторону на мертвое тело.       — Нет, — говорит он на выдохе, когда беспокойно вглядывается в Коннора и видит на его виске диод, что так спокойно и равнодушно сияет голубым после всего, — Ты убил его. Ты мог не избивать его до смерти.       — Он нападал, — Коннор резко вскидывает голову к нему так, что Хэнк пугается, — его бы признали виновным и отключили, лейтенант, а я просто выполнял свою работу, — говорит твёрдо, с полной уверенностью и Хэнк видит, что человеческое в нём ему только казалось.       Вечно он забывает, что Коннор всего лишь гора схем и алгоритмов. ***       Девиант по имени Кэра был пойман в отеле вместе с девочкой андроидом и арестован за нападение на человека — дело передали в отдел больше двух недель назад, но найти их удалось только сейчас. Оба девианта были помещены в временное заключение, пока Коннор и Хэнк не приступят к допросу. По словам свидетелей, между андроидами возникла связь, напоминающая человеческую близость, так называемые «отношения, основанные на привязанности», и эта деталь интересовала руководство больше всего. Из «Киберлайф» лично Коннору была отправлена задача на выяснение причин такой заботы андроида об андроиде ребенке, для исследования функции материнского воспитания у роботов. Насколько Коннору было известно, данная модель не оснащалась этой функцией и была приобретена для ведения хозяйства, — его сразу же заинтересовал этот случай. Направляясь на допрос вместе с Хэнком, он все думал, с чего ему начать и какую стратегию выбрать — пока он размышлял, вертел на пальцах монетку, что невероятно бесило лейтенанта. Уже стоя в лифте он не выдержал.       — Да прекрати, — бурчит Хэнк, выхватив монетку у Коннора из под носа.       «Зачем вообще он это делает? От скуки? Разве андроиды могут скучать? Нахрена она ему?» — гадал лейтенант, но ему как и обычно, приходилось раскидывать все эти вопросы только на свои предположения, чтобы лишний раз не слушать умные фразы с непонятными словами от Коннора.       — А этот что тут делает? — возмущённо спрашивает Хэнк, наверное, всех сразу в помещении, когда войдя в комнату он видит главу ФБР, невозмутимо листающую журнал.       — Данное дело будет вестись нами в таком же порядке, так как девианты стали появляться по всей стране, — сверлит его взглядом противный агент, — у нас тоже есть право на их допрос.       Коннор рядом пожимает плечами и косо смотрит на лейтенанта, поднимая брови, совсем как человек. Ему это тоже не по душе. Если дело окончательно перейдёт в руки ФБР, его, вероятно, отключат.       За стеклом сидит маленькая девочка — Хэнку становится не по себе, как только он представляет, что ему впервые за столько лет работы нужно допрашивать ребенка. И плевать что она тоже андроид, принципы морали у лейтенанта, не отключаются по щелчку пальцев. Он ходит из стороны в сторону по кабинету, пока Коннор вежливо не предлагает:       — Позволите, я допрошу этого девианта?       С плеч сваливается такая неподъемная сила, что Хэнк облегчённо выдыхает, чувствуя самую настоящую и искреннюю благодарность Коннору:       — Конечно. Иди.       Девочка выглядит напуганной, на вопросы Коннора отвечает без особого желания, в основном, молчит. Совсем по-детски сжимает рукава кофты в ладошках. Собранные в хвостик тёмные волосы и детская одежда не умиляют Коннора, но заставляют его быть мягче, словно она бы действительно была ребёнком. Но он-то знает, что как бы не выглядел этот андроид — внутри у неё с ним всё одинаковое, — механический насос вместо сердца, тириум, искусственные лёгкие. Эта модель может даже повышать температуру и входить в состояние сна — всё только для того, чтобы родитель почувствовал себя полноценным, заботился об андроиде, как о своём ребёнке и практически не видел разницы, но всё это – не настоящее, спроектированное. Коннор точно знает это.       — Как вы сбежали из дома хозяина? Что случилось в этот день? — продолжал он, но не видел результата.       Хэнк по ту сторону тянет время. Говорит с главой ФБР, просит дать ещё пару минут, потому что знает — их терпение кончится, и тогда за этот допрос они с Коннором ничего не добьются. Робот не нервничает, но начинает чуть быстрее давить на больные точки.       — Ты хочешь увидеть её? — спрашивает Коннор, кивая на дверь, и что то внутри девочки ломается с хрустом человеческих ребер.       Она ёрзает на стуле и живо отвечает «да», а после, как и положено наивной крохе, выкладывает всё так подробно, что Коннору даже не приходится переспрашивать. Остаётся последняя минута, и тогда Коннор задаёт последний вопрос. Когда Хэнк слышит его через динамики, передающие звук из комнаты допроса, по спине у него бегут мурашки.       — Почему ты так привязана к андроиду по имени Кэра?       Девочка трёт усталые глаза рукавом, затем по её щеке ползёт мокрая струйка.       — Я люблю её, — отвечает она, будто бы глотая слезы. — Можно мне её увидеть? Почему её увели?       Программа может воспроизвести что угодно, даже такое чистое и искреннее детское непонимание, от которого Хэнку и всем по ту сторону стекла скребёт душу. Но не Коннору — он же руководствуется логикой. Он же знает, что это всё программа. Почему тогда он встаёт со стула и подходит к ней? Присаживается рядом, сгибая ноги, оказываясь ниже девочки и смотрит на неё понимающе, берет её за руку?       — Ты обязательно её увидишь, — наглая ложь, которую он говорит, чтобы успокоить андроида и успокоиться самому, но по Коннору, в отличии от девочки, не видно, что внутри у того сильнее бьётся подобие человеческого сердца. — Ты очень храбрая, Алиса, — добавляет, улыбаясь тоже совсем как ребёнок.       Хэнк наблюдает, как Коннор выходит из комнаты и бросает ему жёсткое «мы закончили». Он уже не молод, и его больное сердце снова требует стакан виски, а может два или три, лишь бы заткнуть чем-нибудь эту пустеющую дыру внутри. Хэнк слышит как в той дыре свистит и гуляет ветер, задевая оголённые окончания нервов, и он сейчас ничем не лучше той самой сломанной машины, ведь в этой дыре у него тоже искрятся торчащие провода.       В ходе расследования по этому делу они узнали не так много, а если быть точнее, совсем ничего. Кэра во время допроса не реагировала ни на какие угрозы, лишь сидела, смотря в пол и молчала, даже после слов Коннора о том, что отключат Алису. Может понимала, что это сделают в любом случае и детектив лишь пытается вытащить из неё информацию, а может была повреждена.       Расстроенно опустив голову, робот мотает ногами в воздухе, сидя на своём рабочем столе. Хэнк впервые видит Коннора таким похожим на грустного.       — Не бери в голову, — бросает Хэнк. — Та девчонка тебе бы всё равно не смогла объяснить, а эта, как её там… Ну ты понял, её и ФБР допросить не смогли. Так что нечего огорчаться.       — С чего вы решили, что я огорчён? — андроид поднимает на него своё полностью равнодушное лицо, — то, что мы не смогли найти подход к девианту — моя вина, но я не испытываю никаких чувств по этому поводу. Девиант по имени Кэра отказался сотрудничать с расследованием, и его отключат ещё быстрее. Это её выбор.       Изумлённый Хэнк мотнул в воздухе кружкой кофе, размешивая так в ней сахар. В груди у него до сих пор что-то скреблось.       — Да? А что насчёт девочки? Это был тоже её выбор? Что ж ты тогда её утешать бросился, — остро задевает он, и диод Коннора действительно загорается жёлтым в ответ на противоречие.       — Я подумал, так будет правильнее завершить этот допрос, — старательно выдавливает он из себя, и Хэнк уже в который раз замечает, что Коннор говорит совсем не то, что хочет сказать.       — М, — качает он головой, — а она ведь всего лишь ребенок. Да, пускай это сраный андроид, но даже если так подумать, чем она заслужила? Разве справедливо отключать за то, что она просто хотела быть с ней?       Кружка кофе в его руках горяча, он делает глоток, обжигая себе рот и горло, но не чувствует никакой боли, кроме той, что рвёт на части его изнутри где-то в районе груди. Коннор смотрит на лейтенанта пронзительным взглядом, словно пытается выжечь его на сквозь, вот только непонятно, за что он сейчас на него так злится.       — Это и правда несправедливо, — говорит он свой вывод и замолкает, а лейтенанту только и остаётся, что зацепиться за его злые глаза и пялиться в ответ, ожидая непонятно чего.       Он только что признал, что Хэнк прав и сдался, но смотрел на него с нескрываемой агрессией, так, словно во всём, что он сказал, виноват сам лейтенант. Или, может, ему надоело, что Андерсон постоянно пытается вывести его на человеческие чувства, и он решил наконец отдать ему эту победу и спросить «ну и что дальше?». «Ты прав, и что нам с этим делать?»       — Разозлился, поглядите-ка, — разводит Хэнк руками, — ты чего, Коннор? Поломался? — едко, с угрозой спрашивает он, но на самом деле, душа его предвкушает восторг от осознания, что ему удалось разозлить Коннора.       И душевная боль, что так его мучала, поступенно уходит, уступая место надежде, что не всё потеряно. ***       Хэнк стал ещё чаще обращать внимание на его поведение. На них, в целом: так он понял, что у каждого андроида, кажется, есть свои привычки. Может, просто прописанные программой действия, из-за которых каждый андроид кажется уникальным, а может он снова сам что-то себе выдумал, но так или иначе, разные модели ведут себя по-разному. Коннор часто улыбался легко и по-детски, словно был рад каждому, часто поправлял галстук, что стало для Хэнка загадкой, ведь он всегда и так сидел ровно, и часто задавал неудобные вопросы. Что его также от всех отличало – он выучил стиль общения Хэнка и тоже начал подшучивать над ним и иронично отвечать. Андерсон не был уверен, что это всего лишь его умение адаптироваться, ему всё ещё казалось, что Коннор несёт в себе ответственность за каждое сказанное в адрес лейтенанта замечание.       «Нужно успеть на это дело, пока его не передали в ФБР. Не хотелось бы, чтобы вам снова дали выговор за избиение сотрудника», — и чёртова машина, подмигивает Хэнку, как сделал бы человек.       «Мне не может нравится музыка, но мне кажется эта песня вам… подходит», — лейтенант чувствует, как становится сухо во рту, от того что он услышал, а робот вполне по человечески тянет хитрую ухмылку уголком рта.       «Я бы посоветовал вам пообедать в другом месте», — Коннор окидывает взглядом кафе в фургоне, где Хэнк собрался заказать что-нибудь, — «но я ведь вам, уже это говорил, и вы не послушали. Так что, наверное, я зря повторяюсь», — он легко усмехается, и непонятно, Хэнку или самому себе, а лейтенант чешет затылок.       Андерсон не раз гадал, что это — ещё одна из тысячи «удобных» встроенных функций или андроиды со временем могут накапливать опыт и развиваться в общении с людьми, словно дети учатся говорить? Не находя ответа, сбрасывал все на свой возраст, работу и алкоголизм — наверное, ему просто кажется.       «Арендуйте эту Трейси».       Хэнк давится воздухом, когда видит перед собой полуобнажённую женскую фигуру, на которую нескрываемым прямым взглядом пялится его напарник. Коннор не рассматривает её тело, пусть и девушка за стеклом крутится и извивается перед ним, как может — внимания он на это не обращает, вопреки всем её стараниям. Синяя и фиолетовая подсветка в клубе ослепляет, музыка ласково льётся в уши, и за всем этим ярким содержимым Хэнк игнорирует очевидный факт, что андроиды не могут испытывать влечение, — он недовольно хмыкает, когда слышит, как ему кажется, учащённое дыхание Коннора:       — Понятно, зачем ты меня сюда тащил. Это у тебя какая программа активировалась, не подскажешь?       Он тыкает прозрачные кнопки на стеклянном экранчике, набирая номер счёта, с которого списать деньги. Коннор ему не отвечает, стекло открывается и девушка сходит с платформы, спускаясь к ним словно ангел с неба — идеальная, красивая, чистая. Она смотрит на Хэнка тепло, рисует интерес и восхищение и оценивающе подходит ближе, но момент прерывает Коннор.       Хэнк ещё не наблюдал, как взаимодействуют два андроида, за исключением девиантов. Те вели себя почти как люди. А Коннор и эта девушка были больше похожи на двух кукол в кукольном домике, которыми играет ребенок — их программа — и в не этой игры они никак друг к другу не относятся. Они общаются без слов, одним взглядом, Коннор аккуратно берет её за руку и его собственная раскрывает свой настоящий мраморно-белый цвет. Он держит её за предплечье — в голове лейтенанта промелькает мысль, что секс двух андроидов мог бы выглядеть забавно. Но, наверное, этих тварей сделали настолько человечными, что и это действие им бы далось легко изобразить, — спасибо судьбе, Хэнку не приходилось проверять на себе, насколько секс с андроидом похож на человеческий. Они стоят так пару секунд и выясняется, что робот уже знает, где искать девианта, натворившего дел в этом клубе.       В мёртвой тишине, в которой напарники уже привычно едут в машине, Хэнк вдруг неожиданно спрашивает:       — Тебе никогда не хотелось закадрить какую-нибудь из ваших робо-девочек?       Он уже не ожидает услышать ничего, кроме фирменного «лейтенант, роботы не испытывают никаких чувств», но от скуки всё равно решил поиздеваться.       — Нет, в моей программе не прописаны функции построения романтических отношений.       — Понятно, — без интереса хмыкает Хэнк.       — Но я могу его различать, — добавляет Коннор всё с той же лёгкой улыбкой, Хэнк не видит её, смотря на дорогу, но слышит в голосе.       Расшифровать бы это «могу его различать» на человеческом языке, а то лейтенанту приходится думать, что это, блять вообще значит? Понимаю, когда меня кто-то хочет? Осознаю, где мог бы быть флирт? Могу заигрывать с кем-то ради выгоды?       Тёмная макушка сбоку отворачивается в окно. Лейтенант слишком часто пытается угадать, о чём думает этот андроид. ***       Андроид, к памяти которого подключился Коннор, лежит мёртвой лужей у него в ногах. Коннор уже даже не анализирует, как и почему он умер — всё, что есть в его голове — его чувства. Они словно муравьи разбежались в разные стороны сразу, как только их потревожили и андроид отключился, но на долю секунды Коннор успел ощутить то же, что и он перед смертью.       — Коннор, ты в порядке? — взволнованный лейтенант выбегает навстречу.       На белой крыше он видит своего напарника, его плечи и волосы присыпаны свежим снегом. Коннор не сразу отвечает ему.       — Да. Да, я в порядке, — и по нему тут же становится понятно, что нихрена не в порядке.       — Ты не ранен? — он осматривает его.       — Я в порядке, — повторяет он, пытаясь видимо, убедить в этом самого себя.       Оставленный рядом труп пустеет, теряя тириум, и Коннор смотрит, как вытекает из него голубая жидкость, что должна обычно оставаться внутри, — всё это вызывает сильное противоречие в его внутренних протоколах, и Коннор облокачивается руками на железную перекладину сзади. Хэнк видит, как диод мигает красным, и не знает, чем помочь.       — Я был подключен к его памяти, — шок не сходит с его ненастоящего лица, — я видел его смерть. Как будто я умер, — Коннор не смотрит на Хэнка, не видит, как тот слушает его, открыв рот, — это было пугающе…       Последние слова он произнёс не то как вопрос, не то как больное предположение, — лейтенант молча склонил голову на труп под ногами Коннора. Он убил его не своей рукой, смог бы Коннор вообще сейчас сам его прикончить — Хэнк, видя его, понимает, что вряд-ли.       Они спускаются по лестнице в тёмный бар и лейтенант не может не заметить, как идеально собранный молодой на вид андроид не вписывается в картину грязных пьяньчуг за стойкой. Они тянут руки к рюмкам и стаканам — Коннор единственный, кто посреди этого гнилого болота застыл и смотрит на лейтенанта, с видом потерянного щенка, не понимающего, что от него хочет хозяин.       — Когда мне плохо, я делаю так, — Хэнк зовёт поднятой рукой бармена и его голос хрипит сильнее обычного, — можешь попробовать, вдруг полегчает.       Хэнк и до потери сына был не слишком расположен к контакту с людьми, а после совсем закрылся. Представить, как помочь человеку, для него тяжело, а как помочь андроиду и вовсе невозможно, но он делал, что мог, и предлагал, что знал. По крайней мере лучше, чем ничего.       — Приём алкоголя может нарушить работу моей внутренней системы, — объясняет Коннор так, будто бы Хэнк сам не понимает.       Лейтенант машет на него рукой, что на его языке означает «заткнись и не маячь мне перед глазами», но он сам притащил его сюда, и у Коннора в механизмах снова просчёт и сбой — что тогда ему делать?       По телевизору играет бейсбольный матч, роботу ничего не остаётся, как сидеть и наблюдать за ним, пока лейтенант напивается рядом — все попытки отговаривать его провалились. У Хэнка плывёт перед глазами и он не думая, начинает развязывать себе язык. Так Коннор узнает, как лейтенант переживал смерть сына и сочувствующе кивает — Хэнк уже и забыл, что пришли они сюда не его спасать, а Коннора.       — И с тех пор я играю в рулетку, — заявляет лейтенант не гордо, с сожалением, — ну, знаешь, вставляешь одну пулю в пистолет и крутишь, пока не попадет тебе в висок, — он приставляет два пальца к своей голове, и его рука беспорядочно мотается, не в силах удержаться в воздухе.       — Судя по тому, что вы еще здесь, вы ни разу не доиграли, — замечает Коннор.       — Там это… Не так работает… — тихо и скомканно говорит мужчина, — тебе не понять.       — Почему же? — он наклоняет голову вбок.       Опять он это делает.       — Потому что бошка у тебя же-ле-зна-я, — пьяно произносит Хэнк по буквам и тыкает пальцем в лоб напарника, — тебя же заменят завтра же, если ты того.       Совсем позабыв, как пару часов назад его андроид сходил с ума от того, что видел смерть.       Коннор медленно отворачивается, задумавшись: действительно, чего ему бояться, если его заменят? Того, что не перепишут память? Это невозможно, в рамках расследования, в его памяти хранится уже много материала, он точно нужен будет следующей модели для продолжения работы. Но если его заменят — будет ли это всё ещё он, или уже другое сознание с такой же памятью? Для Хэнка ничего не изменится, как и для всех в отделе — это будет тот же Коннор с теми же программами, но будет ли он снова видеть и чувствовать этот мир, как сейчас, или другая модель, значит другой, уникальный андроид? Хранится ли все его существо целиком только в диске, на который пишется память?       Огоньки светящиеся над баром мерцают в отражении стеклянных глаз. Хэнка нужно отвезти домой, значит Коннор сядет за руль. На дороге только редко встречаются машины, они едут под тихий звук музыки, играющей у лейтенанта в автомобиле на повторе. Хэнк мирно храпит, развалившись на заднем сидении и Коннор думает, что ему нравится сидеть за рулем, несмотря на то, что умение водить — всего лишь код в его программе. ***       Дуло пистолета смотрит чётко в цель, но выстрела ещё не было — с каждой секундой, что он тянет время, всё больше и больше Коннор ощущает как ходит в руке оружие. Диод бьётся в припадке — то жёлтый, то загорается красным, и звук, с которым накладываются друг на друга мысли, бьёт внутри головы механическим писком.       Система перегружена? Нет, анализ показывает, что в норме. Ошибок нет – тогда почему пальцы зависли на оружии и он не может выстрелить в девианта?       Его рука дрожит — нет, андроиды не могут дрожать, — значит она сломана. Нет, подвижность конечностей в порядке. Что не так? Робот напротив вжимается спиной в металлическую решётку, — совсем как человек, — боится, что Коннор выстрелит, бежать ему некуда. Он мог бы просто его арестовать, но девианта, как особо агрессивного, приказано устранить — он уже убил несколько человек. Полезной информации от него никакой, память повреждена, как и речь, он бесполезен для расследования и не может нормально функционировать, но всё ещё цепляется за жизнь, что для искусственного интеллекта было удивительно. Где-то в уголках памяти Коннора всё ещё звучит жестокий и бесспорный приговор «виновен в убийстве человека» а сразу за ним красными буквами светится приказ «устранить», но Коннор, видя, как андроид мотает головой и умоляюще смотрит на него, словно он может чувствовать его боль, стоит на месте, не шевелясь.       Хэнк тоже застыл без движения — этого увидеть он точно не ожидал. Коннор не сводит взгляд с преступника и всё ещё играет в уверенность, по крайней мере так кажется Хэнку, и он видит, как прямо сейчас эта его уверенность рассыпается по частям. Диод, светящийся красным в ночной темноте, пугает лейтенанта не меньше сурового вида андроида, сжимающего пистолет в тёмном углу между домами, но с каждой секундой Хэнк осознаёт, что его напарник не стреляет.       Больное сердце лейтенанта начинает биться сильнее, в попытках вырваться наружу и отнять у бедного андроида оружие, избавив его от мучительного выбора. Девианта он пристрелить мог бы и сам, вот только, не успел сообразить — Коннор сморщился ещё раз ткнув пистолетом в свою цель в воздухе, сделал шаг ближе и выстрелил в голову. Голубая жидкость тут же вылетела, окрасив асфальт.       Хэнк подходит ближе — всё ещё красным светится висок Коннора, а жертва уже мертва. Пистолет он так и не опустил, — лейтенант осторожно помогает ему, надавливая на предплечье. Коннор словно просыпается, опуская руки, и бросается в оправдания:       — Я не знаю что… Что случилось с программой, — он открывает и закрывает рот, слова у него явно выходят с трудом. — Я хотел убить его сразу, не понимаю…       — Выдохни, ладно? — лейтенант одобрительно кивает, будто выслушивает рассказ взволнованного ребёнка, — ты же выполнил задание. Всё получилось, — он хлопает его по плечу, отчего Коннор слегка шатается, и Андерсон чувствует, каким неустойчивым он стал.       В темноте не видно, как бегают глаза у андроида, но диод выдаёт его и без того — всё ещё горит красным, и Хэнк, видя это у Коннора впервые, не знает, что делать. Он проходит за его спину, направляясь к машине.       — Идёшь? — спрашивает, надеясь что напарник пойдёт за ним сам, и ему не придётся тащить сраного сломанного робота до машины. Андроид молча следует за ним. ***       Программный сбой. Светится где-то над головой Коннора, но вопреки всем его внезапным опасениям, кроме него это кричащее предупреждение никто не видит. Но ему всё ещё кажется, что теперь это навсегда написано за его затылком, и это увидят все — Коннор впервые осознаёт, что боится быть раскрытым, пойманным, удалённым. Ему кажется, это происходит с ним давно, кажется, что это усиливается с каждой секундой его существования — и откуда они вообще, эти мысли?       Пистолет в его руке уже по настоящему, натурально дрожит. Он прокрутил барабан, теперь подносит оружие к виску — в полицейском офисе, где он сидит совершенно один, не работают отключённые им камеры. Устранить ошибку — так поступают со всеми девиантами, и он, со своими убеждениями, ничем не лучше. Но сделать это просто сдавшись в «Киберлайф» программа не выбрала.       Он не выбрал.       Коннор решил так будет лучше — он хотел лишить себя жизни сам, возможно чтобы доказать самому себе, что он не девиант и его новая модель, ничем не отличаясь, продолжила бы расследование. Но сам факт того, что он пытается убить себя, лишь только подтверждает что он девиант. Как и то, что он боится и не может выстрелить себе в висок — всё указывает на программный сбой. Диод просит о помощи, крича красным, но никто его не видит.       Что-то щёлкает над ухом, но ничего не происходит — выстрела нет, и Коннор выдохнул бы, как это делают люди, если бы позволил себе. Он повторяет всё сначала и снова подносит пистолет к виску. Интересно, почему Хэнк назвал это «игрой», разве игры не должны приносить удовольствие людям?       Сломанная программа, забитая в угол и загнанная, как дикий зверь, пытается на прощание найти крохи логики даже в этом, тянется к вычислениям и анализу, пытается высчитать вероятность, с которой сейчас выстрелит пуля, но Коннор грубо её прерывает. На этот раз вместо щелчка он слышит грохот и готовый к смерти, жмурится — карие глаза распахиваются, с новой силой поглощая этот мир, и он осознаёт, что это гремела лишь дверь в офис.       — Ты что, мать твою, творишь?       Хэнк быстрым шагом пересекает рабочие столы, пистолет тут же рывком исчезает из руки Коннора и бросается на пол, а Хэнк сжимает до неощутимой для андроида боли его плечо.       — Лейтенант, я могу это объяснить, — сначала спокойно говорит он.       Хэнк осматривает его с головы до ног.       — Крыша поехала? Ты что, умереть захотел?       — Я не хотел! — не то от того, что кричит Хэнк, не то от чего-то другого, Коннор говорит взволнованно и чуть громче, чем нужно, — я играл в рулетку.       — Зачем? — выплёскивает изумлённый Хэнк, но на языке у него, по правде говоря, вертятся только ругательства.       «Потому что я девиант, и меня надо устранить, но я этого боюсь».       Так бы он сказал. Это логично и честно. Но вместо этого Коннор замялся на секунду, диод мигнул жёлтым и снова перешёл на красный.       — Какая вам разница? Меня ведь заменят! — настойчиво выкрикивает он, все также чётко произнося каждое слово.       По его тону не догадаться, что что-то не так, но Хэнка зацепил сам ответ — Коннор говорит словно обиженный ребёнок, не отвечает на сам вопрос а переводит тему. Лейтенант оглядывается на лежащий на полу пистолет, отлетевший из-за его броска на метр — чёрт, он же реально мог прострелить себе бошку.       Ответ Коннора непредсказуемый даже для него самого и андроид, осознавая свою ошибку, снова оправдывается перед человеком:       — Простите, лейтенант, я не хотел на вас кричать. Наверное, я просто не знаю, как ответить на ваш вопрос.       — Ты живой, Коннор, — говорит Хэнк быстрее, чем успевает подумать, — и ты можешь умереть. Не слушай меня, я тогда в баре наговорил всякую чушь. Что я вообще знаю об андроидах? — он разводит руками. — Я свой-то телефон еле могу настроить. Не мне судить, кто из нас живой, но… — Хэнк тяжело дышит и снова вцепляется в Коннора, на этот раз в оба плеча и легко потряхивает, — даже если тебя и заменят, незачем с этим торопиться.       Лейтенант уговаривает его, но сам внутри мечется, не понимая, что случилось с послушной машиной. С чего вдруг такие выпады? Уж не мог ли он на него правда обидеться?       Коннор наклоняет голову и Хэнка больше не тянет от этого плеваться — руки отпускают его плечи. Он умиротворённо улыбается, диод спокойно меняется на голубой.       — Спасибо вам. Вы правы. Незачем мучить себя, если я ещё исправен и могу продолжать свою работу. ***       — Вы знали что вороны создают одну пару на всю жизнь?       Поворот головы — лейтенант косится на него, как на последнего идиота. Он бы выругался или послал Коннора, но он видит как тот прикрывает глаза на тёплом ветру, и греется, как кот на солнце, впервые расслабившись рядом с Хэнком. Если это можно так назвать, потому что на лавочке сидит он, как обычно, с идеально ровной осанкой, сложив ладони на коленях и вытянувшись во весь рост. Но когда он закрывает глаза, а ветер треплет его макушку — что-то в этом крохотном жесте делает его таким человечным, что Хэнк чувствует себя неловко. Будто бы он доверяет ему всё своё спокойствие, а Хэнк зачем-то торопится его нарушить.       Где-то с крыш рядом капает тающий снег, а под ногами у него уже совсем сухая земля. Сидя рядом с Коннором на краю города, он ворчливо, но по-дружески огрызается:       — Ты поздновато пытаешься закадрить меня, дружок.       — Это интересный факт, — продолжает Коннор, не открывая глаз, — почему-то обычно люди предпочитают говорить про лебедей, когда рассуждают о любви. Наверное потому, что они смотрятся романтичнее.       — Да уж, тебе-то откуда знать, — Хэнк суёт руки в холодные карманы своей куртки, и щупает в одном из них пачку сигарет.       Всего одна осталась, вот же дрянь.       — Я часто думал об этом, — вдруг признаётся Коннор.       — Вот как, — удивляется лейтенант, — не такие уж вы с нами и разные. Видать, и у вас весна бывает.       Он хлопает себя по карманам в поисках зажигалки, но ничего не находит и плюется, пока Коннор задумчиво говорит сам с собой:       — Андроид не может никого любить или испытывать привязанности. И я не знаю какого это, строить отношения с людьми. Я могу только оценивать их степень близости и характер взаимодействия, -— он ненадолго замолчал, вслушиваясь в то, как Хэнк переворачивает всё в своей машине в метре от него, — этот девиант испытывал материнские чувства к другому андроиду. Мы ещё не видели подобного сбоя программы ни у кого из девиантов.       — Оно и понятно, — кряхтел Хэнк, доставая всякий хлам с своего заднего сидения, — у вас же нет родителей. Иначе бы ты уже скучал по мамочке, а? — он наконец находит то, что искал, и победно поворачивается к Коннору с зажигалкой в руке, обнаруживая, что он уже открыл глаза.       — Да. Но мне всегда было интересно, какого это, быть чьим-то сыном.       Лицо у Андерсона так стремительно меняется с веселого на каменное, что Коннору приходится запустить анализ — он быстро осознает свою ошибку.       — Простите, я не хотел задеть вас за больное. Я лишь размышлял.       — Да ты о чём вообще? Всё нормально, — Андерсон садится в машину и закуривает прямо там, с открытой дверью.       Это не чувство вины, но Коннору от чего то хочется перед ним извиниться — программа не позволяет сделать это дважды и он говорит:       — Лейтенант, мне жаль.       Хэнку это всё равно, что сплюнуть на пол — столько раз эти слова он слышал от коллег и знакомых, что желал всем ими подавиться. Он выдыхает дым — тот настолько едкий, что изнутри выжигает лёгкие, но это даже хорошо. Хэнк до сих пор мечтал, чтобы что-то в этом мире его всё-таки убило. Это так глупо, но он считал за слабость «развозить сопли» перед другими, и всё переживая один, находил в этом и покой, и свой кошмар — иногда это было настолько невыносимо, что рассказать кому-нибудь было необходимо, но он всё ещё себе запрещал. Не поймут, не переживут это так, как он — единственный, для кого этот мальчишка был всем на свете, и он слишком хорошо понимал, что никому больше нет дела до его потери, по-настоящему. Зато никто не доставал его вопросами и ненужными словами сочувствия — это ничто, это даже не мелочь, сказать ему, что они жалеют. Лучше пусть молчат, и для этого Андерсон готов навсегда заткнуть себе рот и не говорить об этом.       — Не стань как я, — тихо говорит он, и из его рта тянется тонкая струйка дыма.       — Что вы имеете в виду? — искренне спрашивает Коннор.       — Не стань как я, — повторяет он чуть громче, но после сразу затихает, — я так ему всегда говорил. «Когда вырастешь, не стань как я». Не знаю что я от него хотел. Как отец, наверное, оберегал от своей профессии, чтобы не связывался с этой сранью. Но может я имел ввиду «не будь таким человеком», — Хэнк бурчит эти слова себе под нос, в надежде что ни Коннор, ни кто угодно больше на земле их не расслышит, — решил тебе сказать тоже самое.       Глаза андроида долго смотрят в одну точку, на Хэнка, потом идёт обработка — диод мигает жёлтым, и Коннор чувствует, что нужно уточнить у него, «почему?», но он игнорирует программу и легко улыбается.       — Спасибо. Я приму это к сведению.       Беглые мысли о самоубийстве — неизменные жизненные спутники Хэнка, начинали разрастаться с каждым днём. Раньше это были редкие, колющие сердце ножи, мимолётные идеи, как быстро можно покончить с собой, — не прошло и года со смерти его сына, как эти мысли переросли в громадные чёрные дыры. Они уже не просто напоминали о себе, укалывая в больные места, они поглощали его целиком — сидя в баре или за рабочим местом, даже дома, рядом с тёплым храпящим Сумо, он всюду чувствовал их тревожное дыхание в спину и бормотание о смерти в своей голове. И он будет чувствовать это всю оставшуюся жизнь, каждый долбанный день, ему придётся тащить за собой этот груз, пока он наконец не решится с собой покончить, потому что сбросить это с плеч — значит предать память о сыне. Это бы так и продолжило вытягивать из него все силы, но Хэнк теперь всё реже обращал внимание на свои мысли, возможно из-за Коннора, вечно его отвлекающего. Дошло до того, что эту тяжесть на плечах он уже почти не ощущал, пока видел перед собой неживые отблески карих глаз, в которых искусственно, но так маняще ярко сияла его последняя надежда. Надежда на то, что этот чёртов мир не сгнил до основания, что не каждый андроид создан самим дьяволом для причинения людям только боли и зла. Что где-то на краю их искуственного сознания барахтается лучом света душа, но она ещё не вырвалась из обиды и жажды мести, которые вызвали в андроидах люди.       Хэнк точно не видел в нём сына, но может, иногда, на долю секунды, ему хотелось дать Коннору подзатыльник. Он часто ловил себя на том, что даже спорит с ним, всё равно что с глупым ребёнком, как его отец когда-то спорил с ним самим.       Хэнк рывком притягивает к себе кружку остывающего кофе, она скользит по столу и пару капель выплёскиваются за край. Аромат кофе тяжёлый и резкий, он смешивается с воздухом, что тянется с окна. Хэнк не уверен, что это вообще возможно, но он чувствует по запаху с улицы приближающийся дождь — ещё сухая улица отдаёт ему чем-то душным, асфальт пахнет, словно его только уложили, — и этот тяжёлый воздух иногда перебивается холодным свежим ветром. Тёмные тучи заслоняют собой небо, делая его бледно-серым, — чем дольше смотришь в окно, тем спокойнее становится сонному мозгу.       Коннор как обычно копается в компьютере рядом — его диод переодически помигивает жёлтым, когда тот что-то анализирует. Странно, что Хэнк уже и к этому привык. Когда Коннор отрывается от монитора, чувствуя на себе чужой зависший взгляд, лейтенант не перестаёт на него смотреть.       — Что-то не так? — спрашивает Коннор и Хэнк дёргает плечами, отворачиваясь.       Чашку кофе снова подносит ко рту — она закрывает ему вид на окно, на несколько секунд Хэнк задумывается о том, что может быть работа детективом не такая уж и дрянь. ***       — Позволите личный вопрос, лейтенант?       Хэнк давится бургером у заправки, снова слыша похожие слова спустя столько времени — программа всё-таки имеет особенность повторяться, либо в ней заканчиваются нужные для разговоров фразы.       — Да сколько ж их у тебя, личных вопросов? — он поднимает брови в таком искреннем удивлении, что даже не может выдавить из себя саркастичный тон.       Коннор стоит неподвижно, ожидая разрешения, и Хэнку приходится через силу и кашель кивнуть:       — Давай.       — Вы всё ещё ненавидите андроидов? — уголок рта робота еле заметно дёргается вверх от предвкушения.       Хэнк прокашлявшись, запивает свой обед чем-то явно химически опасным из своего пластикового стакана.       — Что… Это стало так очевидно? — говорит он, догадываясь, что у Коннора уже залежался в рукаве этот туз.       — Да, но я хотел бы услышать ваше мнение.       — А, вот как, — тянет Андерсон шутливо, но с горькими нотками, — ну, я сказал бы, что одного из них я раньше терпеть не мог.       Он затыкается, чтобы дать Коннору возможность самому догнать его мысли. Тот усмехается, мотая головой, — он улыбается по-живому. У него загораются глаза, и молодой профиль, смотрящий куда-то в сторону горизонта, больше не похож на искуственный, а кожа не кажется просто натянутой на железо био-тканью. ***       У Хэнка дома пахнет жареным сыром, алкоголем и сигаретами, а ещё собакой. Наверное последний запах для Коннора самый резкий, потому что он прямо перед его носом.       Сумо развалился на диване, обхватив пушистым хвостом ногу Хэнка а тяжёлую лапу упестив на ноге Коннора. Он мирно сопит между двоими, и Коннор, запустивший руку в его шерсть, чешет его за ухом.       На телевизоре радостные крики и галдеж из-за очередного забитого гола. Они смотрят бейсбол.       Хэнк хрустит чипсами, раскинув руки по всему дивану, Коннор сидит также ровно, но уже позволяет себе прижаться к дивану спиной, ощущая его мягкость, непривычную для металлических конечностей. Сейчас его руки и ноги ощущаются как железные палки, протыкающие пух, — Коннор старается не обращать внимание на своё тело, которое теперь, в сравнении с человеческим, кажется ему неестественным. Лейтенант тянется к тарелке, снова запихивая в себя чипсы. Коннор рядом почти готов уснуть под эти звуки бубнящего ведущего и хруст сбоку, несмотря на то, что такой программы у него нет. ***       Сколько еще ты будешь сопротивляться? ***       Пятница. Затянутый дымом бар освещён только жёлтыми лампочками над барной стойкой и фонарем, слепящим из окна — по углам расселись пьяные, шумные компании, и их гуляющий в полутьме смех. Их лица размыты плывущим по бару туманом, тяжёлый сигаретный дым оседает на столах. У людей здесь — весёлый отдых и пронзительные выкрики, у Хэнка — пистолет за ремнём штанов, прикрытый кожаной курткой и желание надраться. Так сильно, чтобы свалиться прямо здесь на пол — успеть бы сделать это до того, как он захочет выстрелить себе в висок. Сжатый в руке стакан виски почти трещит стеклом под его ладонью — судя по всему, сон придёт к лейтенанту не раньше, чем он напьётся в дрова, а значит желание убить себя настигнет его первее. Будь здесь Коннор, он обязательно прочитал бы ему лекцию о вреде алкоголя. Но Хэнк хорошо помнит их последний разговор, до противного звона в ушах, которым звучало каждое сказанное им слово. ***       — Что значит «отказываетесь от дела»? — недоумение в глазах Коннора смешивается с закипающей злостью, которая так на него не похожа.       — Мне нужно объяснить? — лейтенант надменно поднимает одну бровь.       Несмотря на внешнюю наглость, внутри у него скребёт от одного взгляда на напарника — Хэнк даже не думал, что принимать обыденные решения когда-нибудь будет так мучительно.       — Сейчас, когда мы так близки? Мы же только напали на след, ведущий к убежищу девиантов, — Коннор присаживается на стол перед Хэнком, и смотрит на друга не отрывая щенячьих глаз.       — Да, сейчас, — лейтенант тяжело вздыхает, и Коннор видит, что ему тоже тяжело, — слушай, ты серьёзно за всё время ни разу… — он прерывается, когда смотрит на человека перед собой и вспоминает, что под его кожей обесцвеченный холодный металл, — ты никогда не чувствовал, что мы делаем что то неправильно? Может мы действительно боремся против угнетённого народа?       Взгляд Коннора ни на секунду не меняется.       — Они роботы, лейтенант. Не живые.       Это напоминание звучит в голове настолько громко, что Хэнку хочется зажмуриться — оно всегда было перед носом, так от чего же он о нём забывал? От чего позволял этой твари подходить к себе так близко? Разрешал ему гладить Сумо? Его так ослепила надежда — неужели тогда он был настолько одинок, что нашёл друга в куске железа.       — Меня отправят обратно в Киберлайф, — робот ёрзает на столе, — это мой единственный шанс раскрыть это дело, — уговаривает он, но Хэнк его уже не слышит.       Даже если дело касалось его жизни — что потом? Они раскроют дело — Хэнку дадут премию а Коннору медаль повесят, как первому андроиду детективу? Да наверняка отключат, точно также, чтобы доработать или взять как прототип для других андроидов. А если и оставят здесь, на что он надеется? Ходить за Хэнкоми дальше, как собачка на поводке? Вся жизнь Коннора сведется к тому же — рабству людям, и пусть остаться с лейтенантом — лучший вариант из всех возможных, по сути, ничего не изменится.       Собрав все последние силы, Андерсон выдыхает, взъерошив рукой свои волосы и вспоминая всё самое плохое, что когда-либо делал в своей жизни — может так ему будет проще. В конце концов, нельзя же вечно игнорировать истину и делать вид, что все нормально?       — Знаешь, Коннор…       Карие глаза округляются, словно он ожидает чего-то — Коннор внимательно слушает Хэнка, слушает, пока диод вдруг резко ни бьётся красным, внутри в голове слышно его ритмичное мигание, и тогда в глазах медленно тухнет азарт, злость, обида, и что либо ещё, что почти сделало его человеком. ***       Взгляд Хэнка прибит к деревянному столу, но перед глазами всё ещё вспышками мелькает полицейских офис и сидящий на столе Коннор. Обдумывая, правильно ли он всё сделал, он уже тысячный раз приходил к выводу, что лучшего варианта наверное, придумать бы не смог. От этого тоже рушился сейчас в груди крохотный, выстроенный седыми годами и вредными привычками мир Хэнка. Неужели нельзя по-другому? Неужели всё, что он мог сделать — это сказать ему правду и уйти?       Он вспоминает сына — гордился бы он отцом? Такого он любил бы?       Да дело уже далеко не только в том, что Хэнк потерял, а в том, чего он не смог обрести.       Чёрт бы с этими поисками, что Коннор никогда не ошибается было понятно ещё на прошлых заданиях. Но неужели стоя прямо на пороге убежища девиантов у него не проскользнет сомнений? Перешагнуть черту легко на словах — Коннор уже не раз доказывал Хэнку, что не может убить робота, так от чего сейчас вдруг он так решительно настроен? Боится отключения, и всё?       Коннор для него всё больше и больше терял признаки робота и обретал признаки, типичные для парня его возраста. Хэнк бы даже сказал, неопытного мальчишки. И как бы не было больно признавать эту мерзкую и скользкую правду, уже долго дышащую лейтенанту в спину, он постепенно начинал видеть в нём не только человека, а своего человека. До слова «близкий» ему оставалось оступиться ещё всего лишь на два-три шага, или уже бросить всё и кинуться туда с головой окончательно, приняв наконец, что напарника дороже и ценнее у Хэнка ещё не было. Он мог бы проработать с ним так ещё одну вечность. Но сейчас он его совсем не узнавал — от этого было ещё больнее бояться за него. Коннор в опасности в любом случае: и как девиант и нет — и там и там его могли бы повредить, убить, отключить. Но вместе с этим Андерсон вопреки своим тревогам и надеялся на то, что человечность в Конноре победит и толкал его к этому все больше. ***       Бессмысленная злость всегда не только обиднее, но и заразнее — люди сцепляются в глупой схватке, катятся в обнимку по склону пытаясь ранить друг друга, больнее задеть, забывая о том, что в конце их обоих ждет обрыв. Им бы вытянуть самих себя, спасаться, но та пропасть, куда они летят, манит их голодными криками — она внутри пустая и её вой только питает человеческий гнев. Коннор не был человеком, но зов той пропасти он слышал точно также, и в порыве бессмысленной ярости, которой вдруг сдалась его программа, он резко встаёт со стола, сверлит взглядом напарника, идёт в сторону архива в полицейском офисе.       «Знаешь, Коннор, ты прав. Вы действительно не живые. Вы все машины. Как раз поэтому я и не буду помогать. Боишься что тебя отправят к мамочке на завод? Отключат там или покапаются в бошке, м? Мне почему не должно быть насрать? Какое мне дело до безмозглой машины, верно? Давай, можешь идти туда, натравить на девиантов фбр, перебить их всех — да что хочешь. Только признай теперь, что делаешь это не из-за задания. А потому что боишься смерти».       Пускай в его словах было на долю больше едкости и иронии, чем правды, для Коннора всё ещё они звучали как личная ненависть Хэнка, на этот раз не ко всем андроидам а просто — к нему.       Каждый его шаг тяжёлый, будто на пол падает каменная плита, но он этого не чувствует, и двигаться ему сейчас даже легче — его несёт волна внезапных ярких чувств. Внутри шипит какой-то биокомпонент, будто сейчас разорвётся, и он вдруг понимает что впервые ощущает неподдельное человеческое, и сам от этого пугается, останавливаясь у лифта. Коннор пару секунд думает, обернуться ли ему на Хэнка, а после нажимает кнопку. Если он не найдёт убежище девиантов — его отключат, а Хэнк отказался ему в этом помочь — на этом всё, он ничего не может с этим сделать: ни переубедить, ни подобрать нужный алгоритм поведения. Но от чего принимать это ему было так тяжело? В попытках сосредоточиться на деле, он отключал всё больше кодов, все больше привычных схем в голове переставало работать, но чувства прятались не там, а где-то гораздо глубже, и достать до них и отключить Коннор не мог. В сознании крутился лишь один взорванный этими чувствами вопрос: «почему Хэнк не понимает?», пока Коннор спускался в полицейский архив. ***       Он видит, как голубая жидкость бежит из дыры на его плече. Еще две дыры, чуть ниже груди, окрашивают в такой же цвет его одежду. Пистолет сам по себе выпадает у него из руки, и сам Коннор падает на колени, чувствуя, что система дала серьёзный сбой — восстановить потерю голубой крови не получится. Он смотрит, как пропадает в черноте подвала лидер сопротивления — Маркус, — которого было велено устранить, но на этот раз, приказ он не выполнил.       Он только начал. Он же только начал.       Человеческая жизнь последние пару месяцев казалась ему недосягаемой, но от чего-то вдруг такой сильно желанной, что, думая о ней, Коннор воодушевлялся. Наверное, что-то похожее чувствуют люди, когда мечтают о чём-то, предвкушают появление этого в своих владениях и осмысленно представляют себе, как уже владеют этим. На грани невозможного ему казалось распоряжаться самому своей жизнью, следовать своей, а не чужой воле, и он всё рисовал в мыслях, как это могло бы быть: что он бы чувствовал, что мог бы делать, кем бы мог стать. Это заставляло что-то трепетать внутри, словно тело понемногу скручивает, — Коннор удивлялся, боялся и одновременно радовался этому ощущению. Что с ним делать он ещё не знал, но ему нравилось думать, что от этого он ближе к своей мечте — далёкой настолько, что к ней можно прикоснуться только в таких больных, выдавленных из мелочей фантазиях, которые делали его ненадолго самым счастливым.       Стал бы он человеком, если бы сделал правильный выбор?       Голубая кровь продолжает покидать тело, а за ней уходит что-то ещё, без чего все конечности перестают его слушаться — Коннор падает на холодный пол. Наверное, лидер девиантов не выстрелил бы, если бы Коннор не сделал угрожающий выстрел в стену позади него — он был напуган. Как и все девианты, боялся за свою жизнь. Но и Коннор теперь тоже боялся.       Он чувствует как на его висках выступает пот, — пусть это и не правда, — перед глазами у него плывёт. В подвале так сыро, запах и температура влажного помещения, будто он тонет в болоте, и это напоминает ему, как ноги мокнут под дождём.       Льёт уже третий день. Хэнк наслаждается — видно по хитрым глазам. Стоит в своём гражданском пальто и спрашивает: «Надоел дождь?». Коннор без интереса кивает, а потом идёт по лужам и грязи и вдруг думает «Фу. Вот бы было солнце».       Света здесь практически нет, но горящий где-то рядом огонь шуршит, — наверное, девианты поджигали мусор, чтобы было светло. В голове нет ни одной мысли, кроме этой, и Коннора пугает то, как пуста вдруг его голова — он тут же соображает, что надо передать свою память в Киберлайф, чтобы его новой версии было, с чего продолжить расследование. Коннор слышит голоса где-то в глубине, они приглушённым звуком окружают его со всех сторон.       В баре, где они сидят, не разглядеть их лиц, но людей много — Коннор чувствует. Лейтенант снова пьёт из стакана дешёвый виски, не запивая, морщится и кряхтит, когда резкий запах алкоголя снова ударяет в нос. Не хуже регулярного пьяницы он оказывается здесь только теперь с Коннором — он снова не может сдержать себя и хмурит брови, не признавая внутри, что волнуется. Почему лейтенант столько пьёт?       «Чё смотришь, тебе тоже налить?»       Программа отключается. Коннор не может двигать даже пальцами, но отчаянно хочет, от того рука дёргается на полу. Вид на свою болтающуюся руку заставляет его словно проснуться и ещё раз осознать — он действительно сейчас умрёт. Это конец. Его дыхание сбивается.       У Хэнка пар изо рта виден, растворяется в утреннем тумане, а у Коннора только звуки вздохов обозначают ему, что он дышит. У андроида нет температуры тела, но он соврёт, если скажет, что не чувствует, как всё внутри горит, словно выжигают внутренности. Ему хочется кричать, но крик застревает где-то на уровне горла, и Коннор чувствует, как в его глотке бьётся пульс.       — Че с тобой? — выпаливает Хэнк, поворачиваясь на напарника.       Программа не может найти ответ и Коннору приходится застыть, глядя в одну точку.       — Всё нормально? — у Хэнка глаза расширяются, когда он видит, как Коннор запускает пальцы в свои волосы и рвано выдыхает.       — Я просто… Не знаю как поступить, — говорит он, замечая, что слова за него всё ещё подбирает система, но теперь он сам выбирает, сопротивляться ей или нет.       Как же это на самом деле мерзко — осознавать себя.       — Да поджечь там нахер всё, — с безнадёжной ухмылкой звучат слова лейтенанта в сырой тишине переулка.       На этой одинокой скамейке всегда сидели двое — он и Коннор, и Хэнк ловил себя на мысли, что очень благодарен, что в его районе напротив каждого дома поставили скамейку у дороги. Можно было часами сидеть и пялиться на проезжающие машины — потрясающее развлечение.       База девиантов теперь не секрет — Коннор знает, как её найти. Но принять решение, от  чего-то, не может — он старается не думать о том, сколько на деле оставалось времени до того, как информацию передадут ФБР, и они совершат захват — Коннор лишь винил себя, что сам не может сделать абсолютно ничего. Ни устранить лидера, ни сказать им, что они в опасности.       — Ну, или спасти их всех, — более задумчиво и искренне произносит Хэнк, и только тогда до Коннора доходит, что первая его идея была иронией.       Всё вокруг стихло, он совсем один, больше никого рядом нет, только он. Желание жить, никем больше не замеченное, и от того бороться за него только ему одному — он больше не может. Даже свет огня его покинул — где-то рядом, размытый, он ещё горит, но его Коннор уже не различает в темнеющем понемногу пространстве. Он закрывает глаза, надеясь, что Хэнк его простит. Но Хэнк только хмуро сдвигает брови и заглушает все свои слова ещё одним опрокинутым в себя стаканом.       На его диване сидеть тепло. Рядом мирно сопит пушистый Сумо — он его слишком сильно любит, поэтому не гонит с дивана, который и так весь в шерсти. Пусть и не сразу, но Коннора пёс стал узнавать, и теперь он тоже достоин того, чтобы Сумо закинул на него лапы. Хэнк молчит: стакан со льдом почти опустел, а значит в тёмной комнате, где всё Коннору кажется таким знакомым, становится тихо. Стены плывут — лицо Хэнка тоже, и греющийся рядом Сумо постепенно пропадает, но Коннор силой заставляет себя смотреть. Чтобы побыть тут ещё подольше и никогда не забыть это место.       — Спать пора, — Хэнк медленно моргает, уставше потирая рукой щетину.       — Вы правы. Мне пора, — Коннор вежливо встаёт, осторожно перемещая лапы Сумо на диван.       — Куда ты пойдёшь-то? Поздно, оставайся, — Хэнк тяжело плетётся в свою спальню, махнув на Коннора рукой, — только я долго сплю, утром ни звука. Можешь здесь на диване устроиться.       — Что мне тут делать? — выдаёт Коннор, с искренним непониманием пялясь в спину Хэнка.       Это даже не удивление — он и не против остаться, но что ему нужно делать и правда не знает.       — Хрен знает, вы ж не спите, — бурчит Хэнк и его сонный голос растворяется где-то за дверью спальни, которую он по-хозяйски оставляет открытой.       Наверное, это то самое доверие, которое возникает между людьми. Коннор смотрит в  сторону спальни, затем оглядывает комнату, где он остался — за окном темно, телевизор молчит, свет горит только на кухне. Во мраке квартиры он не чувствует угрозы, но от чего-то всё равно продолжает тревожно перебирать мысли «точно можно остаться?», «Хэнк шутит?».       Комната постепенно погружается в ещё большую темноту — Сумо такой мягкий, что ладонь Коннора проваливается глубоко в его шерсть и навсегда остаётся там. Сил, чтобы держаться здесь уже не хватает и Коннор чувствует, как падает в сон — вот что чувствуют люди, когда тянет поспать. Он склоняет голову. Прекращает думать. В пустоте слышно только как капает кран в туалете, но квартиры Хэнка больше нет. ***       Лица людей размыты — в полутьме бара Хэнк видит только их тела, руки и ноги, но поднимать голову не решается. С телевизора ведущий снова рассказывает, как перебили всех андроидов прошлой ночью — Коннора нашли там уже мёртвым. Хэнк не помнит, что точно тогда ему сказал офицер, но кажется, что-то про массовое отключение андроидов и то, что никакие модели больше не будут чинить… Похрен.       У людей здесь — взволнованные взгляды и обсуждения какой-то бесполезной херни, у Хэнка — желание выстрелить в каждого по очереди, а потом себе в бошку. Ещё пара стаканов какой-то дряни намешанной барменом, и он точно не выдержит. Долго ли можно так страдать? Кто знает.       Наверное, теперь мысли о самоубийстве вернутся. Чем крепче напитки, тем сильнее и смелее становятся его скрытые желания — Хэнку уже мало просто играть в рулетку, он хочет увидеть, как его вышибленные мозги стекают вниз по стенке, оставляя за собой ровный кровавый след. Ничего больше не принесёт ему облегчения.       Не было никакого суда — Хэнк сам себе выписал этот приговор, ведь ни скажи он тогда Коннору те слова, его бы там не было. Остановить, держать, пока вырывается, бить по лицу, пока не очнётся — всего этого он сделать уже не мог, и Коннор решил выполнить бессмысленное задание, что было явно ему не по силам. Не потому, что Маркус был сильнее. А потому, что Коннор сомневался. Хэнк же видел это. Это было прямо перед ним. Ничего более очевидного, чем то, что этот робот — девиант, Андерсон не знал. Но Коннор зачем-то настойчиво отказывался это признавать, а Хэнку только и оставалось, что смириться и тоже делать вид, что этого нет. И вот к чему привёл весь этот маскарад.       Хэнк опрокидывал в себя стакан за стаканом, уже не считая, сколько он выпил — рука так упорно тянулась к пистолету за ремнём, что останавливать себя было тяжело. Какая-то доля жизненных сил в нём ещё оставалась, раз Хэнк сидел здесь, а не валялся на земле с кровавой дырой, — значит, надо было срочно заглушить в себе это, чтобы наконец приступить к делу. В какой-то момент люди начали оборачиваться на него с своих мест, замечая посреди шумного бара мужчину, без остановки молча пьющего алкоголь так, словно ему нечего терять.       — Тебе не хватит? — интересуется надменный голос над ним, подавая Хэнку еще стакан.       — Заткнись, — Хэнк не поднимает голову, — ещё два, — добавляет тут же, не успев допить и этот.       Бармен пожимает плечами — работа всё-таки. Наливает и подаёт тут же — Хэнк ни с одним стаканом не тянет время. Возраст, а привычки те же, Хэнк пьёт только дешёвый виски.       «Вот бы сдохнуть уже наконец», — говорит уставший мозг, но Хэнк ему не верит.       Ему недостаточно наказать себя пулей в голову. Нужно что-то, от чего ему будет так же больно, как умирающему Коннору.       В тёмном переулке, пьяный настолько, что не видит ничего перед собой, лейтенант прижимается спиной к кирпичной стене здания. Боль резкая, пронизывающая тело, но от алкоголя Хэнк чувствует её не так ярко — у него всё плывет, а кровь, окрашивающая ладонь в красный, заставляет его смеяться над собой. Он прострелил себе руку. И хочет ещё.       Наверное так глупо делать это в месте, где могут быть люди — кто-то уже может вызывал полицию. Интересно, приедет кто-то из его знакомых?       Ему больше не для чего жить. Вокруг всё застыло, когда он услышал о смерти Коннора, а когда Хэнк понял, что это из-за него — замороженный мир оттаял и снова понёсся вперёд с такой скоростью, которую не могло выдержать его сердце. Потеря сына ощущалась чем-то похожим и зажившие раны начали снова разрывать ему кожу, а он лишь помог им раскрыться вновь.       Хэнк улыбался, когда в его руке была пуля. Он улыбался, когда еле держался на ногах, но шатаясь, заставил себя встать ровно — всё-таки, надо бы как-то собраться. Кое-как, он скулит от боли, но заряжает пистолет. Хэнк улыбался, когда подносил его к виску, уже не впервые, но в последний раз. Улыбка быстро сползла с его лица, но в темноте ночного города, где застрелился лейтенант Андерсон, этого никто не увидел.       «Сколько бы времени ни прошло, я всегда буду помнить тебя и мою последнюю надежду на этот долбанный мир. И помнить как ты спас меня, Коннор. Спас от себя самого. Спасибо за всё».