Я правда сожалею

Минхо проснулся не от мягкого солнечного света, пробивающегося сквозь щели в шторах. Его вырвал из сна крик матери — надрывный, истошный, доносящийся из соседней комнаты. Поднимаясь с кровати, сонный и ничего не понимающий в свои четырнадцать лет, он даже не испугался. В голове лениво пронеслась единственная будничная мысль: «Каша сгорела?» ​Он поплёлся в соседнюю комнату, потирая глаза. Мать ревела навзрыд, содрогаясь всем телом. Этот звук Минхо запомнил навсегда — так кричат только тогда, когда мир рушится окончательно. ​Он перевёл взгляд на кровать. Сынмин мирно спал. Минхо даже стало его жалко: то, как мать голосила над самым его ухом, точно должно было действовать на нервы. Но почему брат не просыпался? Почему не морщился от шума? ​Минхо подошёл и попытался поднять маму на ноги, растормошить её. — Почему ты плачешь? Потише, Сынмин же спит, — пробормотал он, пока она, захлёбываясь всхлипами, не прижала его к себе с такой силой, что стало трудно дышать. — Почему ты плачешь? — настойчиво спросил он, и в этот момент реальность окатила его ледяной водой. Волосы встали дыбом, конечности онемели, а сердце болезненно ёкнуло, выбивая воздух из лёгких. ​Одно-единственное слово, которое мать так и не смогла произнести вслух, повисло в воздухе. ​Он не дышал. Сынмин больше не дышал. Оттолкнув мать, Минхо бросился к брату, начал трясти его за плечи. Слишком сильно. Сынмин обязан был среагировать! Он терпеть не мог, когда его трогают сонного. Сейчас он откроет глаза, прищурится и скажет, что это была очередная глупая шутка. ​Но брат не шелохнулся. Его голова лежала неестественно, а кожа была пугающе чужой на ощупь. ​«Примите мои соболезнования. Ваш сын умер во сне. Сердце». ​Эти слова выжигались в сознании, как клеймо на больном теле. Всё остальное прошло в тумане: бледное лицо Сынмина в облаке белой ткани, холодный мрамор с высеченным именем, раздавленные горем родители, шепотки родственников. ​А Минхо… Минхо потерял часть себя. Своего близнеца. Своё отражение. И самое страшное — он не успел сказать «прости». ​Они уснули в ссоре. Тишина той ночи была отравлена ядом слов. — Боже, ты такой тупой, Сынмин! — в раздражении выплюнул Минхо, швырнув в брата подушку. — Я не виноват, что мне это даётся сложно! — рявкнул тот в ответ, и в его голосе дрожала обида. — Мне и так стыдно просить у тебя помощи. Минхо, взбешённый этой слабостью, ударил его по плечу. Сынмин ойкнул, хватаясь за ушибленное место. — Ты совсем?! — голос брата дрожал от гнева. — Я маме скажу, что ты снова режешь руки. — Только попробуй. Я в клочья издеру все твои тетради! — Лишишься и телефона, и свободы в этом доме, — прищурился Сынмин, тяжело дыша. — Ненавижу тебя! — прошипел Минхо, чувствуя, как внутри всё кипит. — Лучше бы ты вообще не рождался. Вечно ты лишний, вечно за тобой нужно присматривать. ​Сынмин замолчал. Его лицо застыло, он медленно сжал кулаки, и в его глазах что-то погасло. — Молись тогда об этом всю ночь, — тихо, с надрывом произнёс он. — Будто я сам хотел себе такого брата, как ты. ​С этими словами он ушёл к себе, оглушительно захлопнув дверь. ​В ту ночь Минхо долго не мог уснуть. В груди странно ныло — тупая, тянущая боль в области сердца. Он корил себя: «Зачем я так грубо? Мы же смеялись всего час назад… Завтра извинюсь. Утром всё будет нормально». ​Но утро для одного из них так и не наступило. ​Минхо смотрел, как из комнаты брата выносят вещи. Он не плакал при людях, но сердце продолжало болеть — физически, не переставая. «Я плохой человек. Такие, как я, должны страдать». ​И он страдал. От бессонницы, от едких слёз в подушку, от новых шрамов на коже. — Я ужасен… Лучше бы умер я, а не он, — шептал он в пустоту каждой тёмной ночью. ​В один из таких дней он стоял на мосту, глядя на свинцовую гладь воды. Было прохладно. Ноги дрожали от ужаса, руки судорожно сжимали поручни. Один шаг. Всего один шаг, чтобы тишина стала абсолютной. ​Раз. Два. Три... ​...Он рыдал в объятиях матери, которая успела. Которая почувствовала. — Я во всём виноват, мама! Это должен был быть я! — кричал он, уткнувшись в её плечо. — У меня тоже болит сердце, мама… Я не хочу, не могу жить без него! ​На следующий день был кабинет врача. Белые стены, запах спирта и страшный вердикт, который мать слушала в оцепенении: — У вашего сына порок. Слабое сердце. Боюсь, при таких нагрузках и стрессе он может не пережить и года. ​Минхо слушал это и чувствовал странное облегчение. Он пойдёт за Сынмином. Они снова будут вместе, там, где не нужно злиться и просить прощения. ​Он начал пить таблетки. Каждый день, по расписанию. Руки чесались от фантомной боли, сердце ныло. Он знал: возможно, завтра он не проснётся. Но после того момента на мосту в нём что-то изменилось. Появилось отчаянное, почти злое желание — выжить. ​Теперь он живёт за них двоих. Он всё так же плачет по ночам, извиняясь перед пустотой, но теперь он знает: Сынмин здесь. Он в каждом ударе его больного сердца, в каждом глубоком вдохе. Сынмин приходит к нему в самых счастливых снах — там, где солнце не слепит, где нет ссор, и где он, наконец, может обнять брата и сказать те самые слова.