Том 8 Глава 4 - Сколько весит человечность?

*** Они отъехали от развилки тракта уже на добрые три мили, когда Сигрид наконец не выдержала. Удушливая необходимость маскировки, врезающийся в ребра соленый холст и этот недавний абсурдный балаган в придорожной колее окончательно сломали её лазутчицкое терпение. Лошади мерно и монотонно шлепали копытами по раскисшему грунту, когда Барс хмуро, гораздо резче, чем планировала изначально, спросила, косясь на притороченную к седлу Архи добычу в слоях гари: — Что за херь ты там творил? И зачем нам сдалась эта медная посудина? Наш котелок еще в полном порядке, а ты едва не пустил нас под арбалеты из-за закопченной казенной жестянки! Маг промолчал, демонстративно проигнорировав её яростный выпад. В серой дорожной хмари Архи выглядел пугающе, противоественно невозмутимым. Сигрид невольно поежилась в седле, глубже кутаясь в жесткий меховой воротник. Её спина покрылась колючей волной мурашек, словно это её собственная пятая точка только что побывала в холодной, жидкой луже тракта. Разведчица подсознательно ждала, что чистоплотному имперцу должно быть невыносимо, до зубовного скрежета мерзко от этой жидкой грязи, облепившей его с ног до головы. Но под серым походным плащом Тенебриса не прослеживалось ни капли слабости. Более того, маг каким-то необъяснимым, извращенным образом умудрялся выворачивать тактическое поле наизнанку: глядя на него, покрытого бурым суглинком, Сигрид сама физически ощущала себя облитой помоями и дерьмом. В то время как сам Архитектор, буквально искупавшийся в навозе, казался абсолютно неуязвимым для дорожной грязи. Слякоть липла к нему лишь снаружи, оставаясь на ткани и волосах, но она была не способна пробить его леденящую внутреннюю броню. Хёрст сверху, из своего высокого седла Грома, глухо хмыкнул под мокрой овчиной дружинников и мгновенно подхватил диалог, уводя лазутчицу от опасной темы: — Ага. Только не говори мне, будто собираешься вновь испытать себя в роли лагерного кашевара. Твои алхимические кулинарные шедевры далеки от нормальной еды так же, как этот навоз на твоих штанах далек от столичных цветов… Сигрид невольно поморщилась при одном лишь упоминании прошлого кулинарного «шедевра», приготовленного Тенебрисом. Внутри неё вспыхнул первобытный, почти священный ужас горного охотника перед тем, как этот циничный столичный монстр привык извращаться над продуктами. Для её рода еда всегда оставалась суровым, добытым кровью дефицитом, к которому в общинах относились бережно, едва ли не благоговейно. На секунду Барс даже ощутила мимолетную, дикую толику превосходства над магом: этот хваленый Архитектор катастроф казался абсолютно беспомощным перед лицом дикой природы. Он банально не умел готовить и гарантированно сдох бы от голода в глухой северной тайге в первую же неделю. Но следом её память рефлекторно выхватила из темноты обрывок недавнего разговора, который побратимы вели между собой, пока их отряд пробирался через глухие, сырые подземные галереи под горами. Сигрид тогда замерла с поварешкой в руке, а Родерик медленно отложил ложку, уставившись на мага тяжелым, немигающим взглядом. «— Это же на вкус как подошва старого сапога, вымоченная в купоросе, — глухо пророкотал тогда великан. — Я пробовал те армейские концентраты... после них во рту неделю словно кошки ночевали. Ты семь лет пил свои разноцветные алхимические помои вместо нормальной еды?» Вивиан тогда лишь едва заметно поморщился в ответ, сухо бросив: «— Это не помои, а выверенные составы. Зато никакой возни с кострами на марше, никакого риска привлечь внимание противника дымом. Максимальная эффективность при минимальных затратах времени». «— Теперь понятно, почему ты такой тощий и злой», — проворчал тогда Бастион, качая головой. И только сейчас, мерно шлепая копытами по вязкой грязи Четвертого округа и вспоминая то мрачное выражение лица Родерика, Сигрид с пугающей, леденящей ясностью осознала: в ту секунду в голосе и взгляде монолитного великана сквозило вовсе не грубое солдатское ехидство. Это был настоящий, глубокий шок и тяжелое, горькое сочувствие брата, который до глубины души ужаснулся тому, в какой изнурительный, нечеловеческий инструмент превратила Вивиана Империя. По плотно сжатым губам и едва заметной складке на лбу великан понял: Вивиан всё еще глубоко недоволен. Но в этот раз рыцарь даже не шелохнулся. Он лишь вызывающе расправил монолитные плечи под сырой овчиной, всей своей тяжелой, массивной позой и жестким натяжением поводьев демонстрируя, что ничуть не жалеет о выбранном им наемничьем имени. В казенных реестрах Канцелярии он отныне — Борг. Но для Кактуса он по-прежнему оставался побратимом. И даже те жесткие правки, которые когда-то внес в их мистическую связь старый Курама, не способны были этого отменить. За то короткое время, что они провели вместе в этом чужом веке, Хёрст отчетливо ощутил их губительное взаимное воздействие. Если бы великана попросили дать этому научное имя, Архитектор наверняка определил бы произошедшее мудреным словом «диффузия». Это когда один плотный материал на молекулярном уровне проникает в другой, и они неизбежно становятся чем-то третьим — частично сохраняя прежнюю суть, но приобретая новые, общие и необратимые свойства. Великан умолк, ожидая ответа. У него имелось свое тактическое предположение на этот счет, но он всё ещё искренне не понимал, зачем магу понадобилось разыгрывать настолько сложную, изнурительную сословную пантомиму перед имперским патрулем. — Этот котелок нужен мне сугубо для алхимии, — ровно, пугающе сухо прошелестел маг, и его каштановая челка качнулась в такт шагам коня. На его измазанном дорожной сажей и мазью лице прорезалась привычная, брезгливая мина столичного сноба: — Или вы двое предпочитаете на стоянке жрать кавалерийскую похлебку с явным привкусом сулемы и концентрированного экстракта белены? Могу устроить, если проголодались. Добавить в общий чан пару капель змеиного яда и вытяжку из корня цикуты — для прецизионного аромата, так сказать. Разделение тары под еду и ядовитые составы — это базовый уставной этикет полевой лаборатории. О котором на вашем варварском Севере, похоже, отродясь не слышали. Девушка судорожно, до побеления ногтей сжала кожаные поводья от звенящих в этом тихом голосе высокомерных ноток сословного превосходства. Гордость лазутчицы снова болезненно уколола холщовая утяжка на груди. — С тем же успехом мы могли купить любое ведро у придорожного кузнеца, — хмуро проворчал Хёрст-Медведь. Великан перехватил поводья Грома своей огромной мозолистой рукой и ткнул толстым пальцем вперед, указывая направление. Сквозь мокрую, зыбкую пелену утреннего тумана на горизонте уже отчетливо виднелись серые стропила крыш и дымящие трубы пограничного городка, к которому они держали марш сквозь прохладу сырых предгорий. — Тем более мы всё равно направляемся прямо туда. Зачем было устраивать опасный клинч с егерями? Вивиан издевательски, чисто по-трикстерски ухмыльнулся, мазнув карим ртутным взглядом по широкому лицу побратима: — Купить у кузнеца? Из какого, позволь спросить, материала? Их обычные гражданские поделки куют из топорной, неочищенной меди с кучей примесей. А какова толщина стенок у этой рыночной утвари? А плотность дна при прокаливании на эфирном пламени? Она же прогорит при первой дистилляции. Маг резко, со змеиной грацией повернул голову к притихшей северянке, и в его глазах полыхнул опасный экзаменационный азарт: — Какова стандартная толщина кованого армейского котелка на Севере?  Разведчица на секунду опешила от столь прецизионной чуши. Она яростно нахмурилась под вихрастой юношеской челкой оруженосца и зло сплюнула в грязную жижу тракта: — Да откуда мне знать?! Что за дурь — мерить параметры посуды? Толщину и прочность нужно знать у боевого ростового щита перед строем, а не у кастрюли! Котелок нужен для того, чтобы в нем еда варилась, а не для твоих заносчивых, сопливых расчетов! — Вот именно поэтому, — высокомерно, с леденящим, торжествующим превосходством отрезал Архитектор катастроф, намертво запечатывая тему, — мне и нужен был котелок исключительно уставного военного образца. Канцелярия штампует их по строгим оборонным квотам. Медь там толще гражданской ровно на два миллиметра, а сам сплав идеально очищен от серных примесей. А значит, его можно использовать без риска взорвать нас всех к чертям из-за нестабильного резонанса металла при варке. Маг бросил последний недовольный, оценивающий взгляд на зажатую северянку и коротко мотнул подбородком вперед: — Город впереди. У Сигрид от этого удушливого, хозяйского тона бешено заиграли желваки на осунувшемся лице. Прецизионное имперское пижонство окончательно сорвало её внутренние тормоза. Спустить этому монстру очередное оскорбительное высказывание она физически больше не могла. Ей до судорог, до кровавых пятен в глазах хотелось сломать его непрошибаемый, леденящий фасад. Заставить эти карие зрачки вернуть то самое испуганное, жидкое серебро Короны, которое она мельком видела у костра. На чистых охотничьих рефлексах, с кошачьей, пугающей быстротой Барс рванула из-за плеча короткий составной лук. Тонкие пальцы мгновенно, до сухого звона натянутой тетивы наложили на ложе ту самую, единственную родную стрелу Гляхейнов, которую ей оставили в качестве скрытого трофея. Граненый наконечник с хищным, едва слышным скрипом замер под свинцовым небом, нацеленный прямо в переносицу «подростка». Хёрст непроизвольно, судорожным рывком дернул поводья Грома. Вороной тяжеловоз испуганно осадил назад, с хлюпаньем взметая фонтан раскисшей глины и мокрой травы. Огромная ладонь Медведя легла на обмотанный дегтярной мешковиной эфес Вектора Отрицания. Рыцарь замер в седле, готовый в долю секунды корпусом коня перехватить северянку и изменить траекторию выстрела. В этот наэлектризованный миг он лихорадочно, с затаенным, первобытным ужасом просканировал окружающий туманный ельник. Серого нигде не было видно, но это не означало, что их извращенный преследователь уже не настиг их у этой развилки. Или что Корона Вивиана не расценит это как прямую смертельную угрозу, запустив режим автономной аннигиляции. — Сигрид! — лицо Хёрста потемнело, став пугающим, жестким и глубоко тревожным. Огромный Бастион Империи сейчас дышал тяжело и прерывисто. Девушка физически не способна была понять, чем именно вызвана эта глухая, паническая тревога бывалого воина. Если бы её израненный, утомленный разум не оказался так слепо ослеплен накопленной яростью, она бы вспомнила его ночное суровое предупреждение. Родерик боялся вовсе не за жизнь Вивиана и уж точно не её стрелы. Он судорожно, со страхом обреченного ждал, что из мокрого серого тумана прямо сейчас выступит то самое бесстрастное чудовище, ослепленное одним-единственным желанием защитить свое. Северянку держала намертво удушливая, ядовитая вина за погубленного Бруни. Тенебрис оставался единственным монстром, способным вычислить и дотла сжечь гнездо Подменышей во фьордах далекого Севера. Её жест был чистым, отчаянным блефом. Это прекрасно понимали все трое, и сама Сигрид знала это лучше остальных. Вивиан даже не потянулся к скрытым на поясе кинжалам. Он лишь чуть заметно прищурился из-под своей грязной каштановой челки. На его лице прорезалась мягкая, пугающе обманчивая улыбка — с какой обычно смотрят на буйных умалишенных во время закрытых молебнов в имперских Храмах. В его карих глазах не было ни тени страха. Только отстраненная, мертвенная холодность хищника, созерцающего чужую суету. «Проклятое чудовище!» — мысленно закричала северянка, задыхаясь под туго стянутым холстом портупеи. Рука Сигрид натянулась до глухого хруста в суставах, но пальцы держали снаряд намертво. Понимая, что этот имперский ублюдок видит её насквозь, она продолжала удерживать звенящую тетиву. Пока его тихий, со змеиной мягкостью прошелестевший голос легко не пробил монотонную капель ельника: — Ты собираешься стрелять? Или решила подождать, пока нас всех старость не сгубит, а ты всё же соизволишь решиться на этот шаг? От этого издевательского, леденящего тона Барс в последнюю микросекунду резко, остервенело увела лук чуть вправо и спустила тетиву. Звенящий, сухой щелчок разорвал тишину тракта. Родная стрела Гляхейнов с хищным, свистящим шипением пронеслась в жалких миллиметрах от уха Вивиана. Едва не срезав каштановую прядь волос, сталь улетела далеко ему за спину, бесследно скрывшись в густых, мокрых ветвях придорожного терновника. Лазутчица едва не чертыхнулась от глухого бессилия. Тенебрис даже не дрогнул, словно ему уже давно и абсолютно было плевать на собственную жизнь. Его измазанный сажей профиль остался гранитно неподвижен. И в этот миг из гущи мокрых кустов позади него раздался короткий, глухой звук боли — оборвавшийся, захлебнувшийся полувдох-полухрип. Тяжелая стрела Севера безошибочно нашла свою слепую мишень в зарослях. Лазутчица мстительно, злорадно опустила лук, кутаясь обратно в жесткий меховой воротник. На её осунувшемся лице впервые за всё утро промелькнула дикая, чисто охотничья ухмылка: — Там за твоей спиной был прекрасный дикий кролик. Архи, — хмуро, с ядовитым придыханием выплюнула разведчица, возвращая магу его собственное издевательское амплуа. — Иди и забери его. Сухой паёк нужно беречь, а нам, как ты сам изволил выразиться, кашу варить в чем-то надо. Убирая оружие за спину, Барс язвительно добавила: — А теперь у нас наконец-то есть то, что можно в этот твой котелок положить. С каким-то странным, леденящим безразличием Вивиан развернул своего мышастого коня. Но прежде чем пустить жеребца в ту сторону, где в кустах затих пушистый комок плоти, он задержался. Маг с самой примерзкой, торжествующей ухмылкой перевёл взгляд на застывшего Хёрста. В карих глазах Архитектора полыхнуло такое неприкрытое, сочное злорадство, что великан невольно подобрался. Вивиан ювелирно, со змеиной мягкостью воспроизвёл предупреждающий тон побратима, которым тот гремел не так давно: — «Клянусь, если ты хоть раз назовешь меня по имени при патрулях, я лично вколочу твой блокнот тебе в глотку...» — Архитектор картинно приложил тонкую, обнаженную ладонь к груди, утрированно вздыхая. — О, почтенный дядька Медведь. Какая короткая у вас, ветеранов, оказывается, память. И чьё же это имя только что так громогласно раскаталось под этим чудным небом, м? Сигрид инстинктивно прижалась к луке седла, ловя ртом сырой воздух — ей казалось, что в этот наэлектризованный миг сверху вместо капель ледяного дождя готово посыпаться нечто куда более разрушительное. — Чьи уши должны были его услышать? — тихо довершил Архи. У Родерика намертво заклинило челюсть, щека под фальшивым шрамом дернулась, а белесый свет глаз на секунду вспыхнул настоящей, слепящей Белой Мглой. Великан понял, что на пике паники сам же глупо, топорно нарушил собственный железный приказ, выдав девчонку с потрохами. И Кактус теперь не упустит шанса выдоить эту оговорку досуха при каждом удобном случае. — Тракт съел звук, — глухо, как из глубокой бочки, выдавил из себя Бастион, упрямо косясь нарисованным бельмом на побратима. — Патруль далеко. Ступай, Архи. Пока я тебе сам этот котелок на уши не натянул. — Бесстрашный, но такой невыносимо предсказуемый, — издевательски пропел маг. И только после этого Вивиан пустил жеребца в мокрый терновник, оставляя побратимов переваривать этот короткий, но сокрушительный реванш. Его звонкий, фальшивый мальчишеский голос стал беззаботно напевать какую-то простую мелодию. Но прислушавшись, Сигрид поняла: нет, это была считалочка. Считалочка, которую рыцарь узнал. Северянке показалось, что Родерик от этих звуков помрачнел еще сильнее, чем прежде. Глядя в его удаляющуюся, неестественно прямую спину, Сигрид физически ощутила, как пальцы снова зазудели от яростного желания запустить вторую стрелу. Прямо в эту обманчиво незащищенную, хрупкую фигуру. Совсем рядом, над самым её ухом, прозвучал тяжелый, бесконечно усталый голос рыцаря: — Зря. Северянка резко вскинулась на Медведя. В её надтреснутом от утяжки холста голосе прорезалось глухое, звериное рычание: — Зря что?! Думаешь, этот имперский шелкопряд кинется мне мстить? Я нужна вам сейчас так же, как и вы мне! — Ты наставила на него оружие, — ровно, с гранитной, леденящей неподвижностью припечатал великан, даже не повернув к ней головы. Она открыла было рот, чтобы выдать новую порцию хлёсткой, яростной заносчивости и защитить свое дикое эго. Но следующая фраза Бастиона заставила её намертво, до крови прикусить язык. — Он не будет мстить — это слишком мелко и нерационально для его разума, — глухо пробасил Медведь, провожая взглядом скрывающуюся в терновнике каштановую макушку под напевы проклятой считалочки. — Но есть тот, кому абсолютно плевать, что ты всего лишь детским образом пыталась его припугнуть. Слова Родерика больно, бритвенным лезвием царапнули её сознание. По спине лазутчицы мгновенно скатилась липкая, омерзительно холодная капля подлинного страха. В памяти Сигрид с пугающей, ослепляющей отчетливостью вспыхнули те самые бездонные, черные маслянистые глаза. Те, что в глухую ночь на форпосте неотрывно, гипнотически следили за их окном из непроглядной, чернильной темноты конюшен. Монстр из кустов терновника никуда не ушел — он по-прежнему шел за ними по пятам. *** Шестой округ. Предвечерье. Издевательски теплый, яркий летний день. Сухой, раскаленный воздух насквозь пропитался уличной пылью, приторным ароматом дикого меда и скошенной травы. Климатическая аномалия Пятого округа, когда-то сковавшая вечным морозным настом землю вокруг искромсанного трупа Эриксона, осталась далеко позади, в изломах далеких гор. Здесь, на Юго-Востоке Империи, солнце заходило лениво, нехотя, словно тяжелый, окровавленный диск, медленно погружающийся в гнилое приграничное болото. Его косые, багрово-золотые лучи безжалостно били по белокаменным стенам Храма Шести. Шпили, уходящие в безоблачную высь, казались раскаленными иглами, заживо пронзающими мирное, безразличное лазурное небо. Храм высился над округом как монумент колоссальной, вековой лжи Трона и Церкви. Город вокруг храмовых стен жил своей обычной, глупой и суетливой жизнью. Смеялись дети на рыночной площади, швыряя друг в друга обрезками кожи у лавок мясников. Гремят телеги, груженные холщовыми тюками, дешевым зерном и вяленым мясом для гарнизона. Со скрипом раскачивались вывески таверн, зазывая местных пропойц. Люди искренне радовались спокойному дню, даже не догадываясь, какая страшная литургия уже подготовлена для этого сонного мещанского загона. Рагнар стоял в глубокой, сырой тени арочного пролета, прижавшись затылком к нагретому солнцем камню. Серый тяжелый плащ надежно скрывал его суть, но под плотным сукном, в глубине изрубленной руки, мертвые нервы исходили мелкой, зудящей падучей судорогой. Ему не нужна была антимагия Бастионов, чтобы чувствовать изнанку и тонкую ткань реальности. Он кожей ощущал, как в воздухе, смешиваясь с ароматом цветущего жасмина и резким конским потом, начинает кристаллизоваться их будущий, первобытный ужас. Паника еще не родилась в этих глупых головах, но Рагнар уже отчетливо ловил её липкий, металлический привкус на своих сухих, потрескавшихся губах. Она буквально витала в воздухе, эта священная душная гарь. Но эти жалкие, слепые насекомые вокруг принимали её лишь за обычную вечернюю духоту перед грозой. Стражники у ворот были полностью расслаблены. Они небрежно расстегнули верхние металлические крючки казенных воротников, лениво переругивались, опираясь на потертые древки копий, и похотливо разглядывали проходящих мимо рыночных девок. Несущие службу офицеры, горделиво выпятившие грудь в накрахмаленных, хрустящих мундирах, доживали свои последние мирные, человеческие минуты. Они искренне думали, будто стерегут вековой покой Аурелиума, даже не подозревая, что Империя уже целиком принадлежит Тени. Рагнар медленно, бережно, чтобы тонкие холщовые струны не зашуршали раньше времени, пошевелил бледными пальцами левой руки. Под кожей, прямо сквозь раздробленные, изуродованные кости, начали натягиваться мягкие, шелковистые нити, беспрекословно послушные его воле. Они не оставят грубых стальных порезов на горле святоши. Это будет безупречный, чистый суицид обезумевшего от культа Солода проповедника — так, как позже запишут в сухих протоколах Инквизиции. Рагнар прикрыл глаза, и в его внутренней темноте, как и всегда, запел тонкий, серебряный, ледяной озон. «Мое Сокровище... — беззвучно, одним лишь горячим дыханием выдохнули его губы в темноту серого капюшона. — Почувствуете ли вы из своего далека, как натянулись струны старого контракта? Он уже тянет чужое естество…» Он медленно провел языком по сухим, потрескавшимся губам, в предвкушении физически ощущая этот тянущий зуд мистической связи.  « — Аксис побежит сюда, роняя свою корону. Два его надсмотрщика двинутся следом  за ним, как послушные псы на свист. Путь на Север будет открыт. Для Вас. Только для Вас...» Он сделал глубокий, ровный вдох, смакуя далекий звонкий крик ребенка на рыночной площади, скрип тележного колеса и угасающий свет. Пора. Этот случайный детский вскрик прозвучал как сигнал к действию, словно сами жители сонного города призывали его начать литургию. *** Сумерки лениво, как густой черный деготь, затекали под белокаменные своды Храма Шести. Пространство внутри огромного нефа больше не принадлежало Единому. Воздух здесь стал тяжелым, липким, до предела перенасыщенным удушливой, маслянистой сладостью дорогих лампадных благовоний. Рагнар позаботился об этой детали лично, заставив испуганного Прелата Одо подчистую опустошить все храмовые закрома, до последней глиняной амфоры. С высоких, теряющихся в непроглядной тьме потолочных балок медленно, с тягучим, ленивым стуком капало освященное масло. Кап... Кап... Оно со звучным шлепком разбивалось о холодные мраморные плиты, растекаясь жирными, зеркальными лужами по всему главному проходу, готовое вспыхнуть от первой же искры. В дальней, погруженной в абсолютную черноту части нефа, за тяжелыми бархатными гардинами, Рагнар оставил своих «счастливчиков». Несколько десятков обывателей — припозднившиеся молильщики, нищие и пара храмовых служек — замерли, запертые в этой душной, давящей тени. Они не видели Рагнара, но послушно исполняли предназначенную им роль безмолвных свидетелей. Вечерняя служба, на которую они пришли, обещала стать великолепной. Рагнар позаботился об этом лично. И вдруг этот застывший полумрак Храма Шести насквозь проткнул дикий выкрик. — Внемлите! — громогласный, сорванный до хрипа, безумный вопль Прелата Одо разнесся под сводами, многократно отражаясь от семи каменных ликов святых. Священник стоял на верхнем ярусе, у самого алтаря, едва освещенный парой умирающих, оплывающих свечей. — Мы погрязли в фальши! Единый отвернулся от нас, ибо истинное Божество ступило на землю! Глаза Его — серебро, а воля Его — огонь! Обыватели в темноте за гардинами судорожно вздрогнули. Кто-то среди нищих начал тихо, мелко скулить от подступающей паники. Прелат Одо резко взмахнул руками. Его пальцы, туго перемотанные у самого основания невидимым, маслянистым волосом, дёргались неестественно и рвано. Старик сейчас походил на безумную, растрепанную птицу, намертво застрявшую в силках прямо на амвоне. В душном полумраке за бархатными шторами страх исходил первым липким потом. Прихожане инстинктивно прижались бы друг к другу, но пространство сковывало их движения. Из темноты послышался лишь частый, сухой и панический стрёкот деревянных чёток. — Ибо Солод взошёл! — гремел сорванный, чужой голос Прелата, заставляя каменные стены дрожать. — Омойте алтари Хмелем! Примите Его священное причастие! Святоша не хотел произносить этих слов. Его лицо сделалось белым, как сухой известняк Бореалиса, а широко распахнутые глаза были полны дикого, животного ужаса. Из уголков губ Одо текла густая слюна, смешанная с темной кровью — скрытая холщовая петля внутри его рта безжалостно, до порезов дергала язык и челюсть, принуждая старика вещать эту страшную, богохульную ересь. Этот дикий приграничный край, веками привыкший к кровавым набегам степняков, всегда спал с обнаженным мечом под подушкой. Даже сюда, под святые своды, обыватели и солдаты пришли вооруженными, пряча сталь под походными плащами. Их собственное железо в итоге и погубит их — это было так же естественно, как и то, что солнце неизменно встанет завтра утром. Стоило только голосу прелата закончить речь, как прихожане и храмовые служители с ужасом осознали, что их тела больше им не принадлежали. Рагнар, сокрытый в изломах густых теней под самым куполом нефа, виртуозно дергал за невидимые, мягкие холщовые нити, намертво переплетая их вокруг чужих предплечий, суставов и сухожилий. Люди стояли скованно, неестественно прямо, выстроившись ровными, послушными рядами лицом к подиуму. Их бросало то в леденящий холод, то в липкий, горячий пот. Кто-то беззвучно, судорожно открывал и закрывал рот, словно пытался вытолкнуть из себя спасительную молитву. Но мягкие ленты, перетянувшие струнами их глотки, не позволяли выдавить наружу даже сдавленный, предсмертный хрип. Прелат Одо неподвижно застыл на возвышении. Его пальцы леденели, а сердце испуганно и часто билось о ребра — старик отчетливо понимал, что его прямо сейчас убьют его же собственные прихожане. Но та Серая Тень, что безжалостно сломала его волю несколько часов назад в покоях, пообещала: «Ты будешь жить, если произнесешь это до последнего слова»! Лицо священника, зажатое невидимым жгутом контракта, застыло в заносчивом, возвышенном и величественном выражении, пока внутри самого Прелата от первобытного ужаса выла леденящая пустота. — Очистимся же, братья и сестры! — громогласный, чистый голос Одо эхом бился о каменные плиты. Голос Прелата смолк. Наверху, в изломах купола, Рагнар сделал едва заметное движение пальцами изрубленной левой руки. Эхо все еще вторило последним словам святоши, когда синхронно, единым порывом сотни рук прихожан послушно опустились к поясам. Люди разом выхватили свои клинки, охотничьи ножи и форпостные тесаки. Этот влажный, слаженный шелест одновременно вынимаемой стали... Он прозвучал для Серого слаще, чем хорал всех пятнадцати Храмов Империи. Сотни рук обнажили оружие, беспрекословно подчиняясь мягкому, бережному натяжению холщовых нитей, скользивших сквозь раздробленные, мертвые кости Рагнара. Изнутри, прямо от живота к груди Серого, лавиной поднимался густой, раскаленный, удушливый жар. Точно такой же, как в помывочной, когда скользкий, мокрый кафель позволил наконец схватить и намертво прижать к себе еще влажное тело принца. Тогда их отделяла друг от друга всего лишь тонкая, промокшая ткань его рубахи. Рагнар на всю жизнь запомнил тот удушливый запах озона, пепла и его закипающей, металлической крови. И этот жар... он стал стократно сильнее в нем прямо сейчас, окончательно выжигая остатки человеческого рассудка. Первый Храм по контракту. Первый камень, вынутый из стены, открывающий прямой проход к его Собственности. Темная фигура сидела в изломах густых, маслянистых теней под самым куполом Храма Шести, неестественно перекосившись, как забытая на пыльном чердаке деревянная марионетка. Антрацитовые глаза неотрывно следили за безупречными, ровными рядами прихожан внизу. Жалкие, слепые насекомые. Лицо Одо — величественное, застывшее в благородном экстазе под давлением моих невидимых жгутов. Какая великолепная, омерзительная ложь. Внутри этого святоши всё сжалось от первобытного ужаса. Эхо выкрика ещё бьётся о каменные плиты нефа, а Одо уже отчетливо понимает, что тень солгала. Пауки всегда лгут, святоша. Прелат затрясся бы, рухнул бы тяжелым мешком прямо на алтарь, если бы не удерживающие его пустотные нити. Ему до безумия хотелось скулить, но горло больше не подчинялось хозяину. Его разум полностью пасовал перед тем кошмаром, который в этот миг разворачивался внизу. Паства Одо... его верные мещане, закаленные солдаты форпоста, нищие... вместо того чтобы растерзать еретика или предать его справедливому суду Инквизиции, послушно подносили обнажённые клинки к собственным шеям. Их глаза, расширенные от суеверного страха и абсолютной, сковывающей беспомощности, слепо блестели от слёз. По вискам людей стекал липкий холодный пот. Они сопротивлялись отчаянно, до кровавых судорог в натянутых мышцах, но совершенно безрезультатно. Собственные ладони, повинуясь чужому дирижёрскому взмаху сквозь раздробленные кости предплечья, намертво прижали сталь к коже. Короткий, резкий рывок нитей. И этот чавкающий, влажный звук одновременно рассекаемой плоти... Не один, не два — больше сотни. Все разом, как единый, безупречно смазанный механизм Аурелиума. Сталь с сухим хрустом перерубала шейные хрящи, и Храм Шести мгновенно утонул в булькающих струях горячей, фонтанирующей крови. Паства Одо валилась на колени, загромождая проходы бесформенными, содрогающимися телами, скребущими окровавленными пальцами по каменному полу. А Прелат стоял. И не мог отвернуться. Не мог даже зажмуриться или исказить лицо гримасой скорби — нити держали его мимику мёртвой, железной хваткой, заставляя бледное лицо сиять фальшивым, довольным и торжествующим выражением над этой агонизирующей бойней. Прелат Одо, ведомый чужими нитями, послушно взял тяжелый алхимический сосуд. Медленно, с механической точностью, он вылил его содержимое себе на голову. Жидкое, вязкое алхимическое масло, остро пахнущее тяжёлой смертью и сладким жасмином, поползло по его волосам, затекая в испуганные, ослепшие глаза и пачкая белоснежное одеяние жирными, тёмными полосами. Ему хотелось кричать, выть в пустоту, сдирая ногтями кожу с лица: «Ты обещал! Ты обещал, что я выживу!» В груди  что-то бухнуло и окончательно провалилось куда-то вниз, в чёрную, ледяную бездну. Сердце Серого замерло от чистейшего, бритвенного восторга. В дальней, погруженной во мрак части нефа, за массивной каменной колонной, в ужасе дрожала небольшая группа выживших. Пара случайных обывателей, женщина и солдат форпоста. Они видели лишь изрубленные спины мертвецов и страшный, безумный триумф Прелата. Женщина попыталась истошно, во весь голос закричать, но солдат намертво зажал ей рот ладонью, пока у него самого кровь стыла в жилах. Кто-то из них в панике отступил назад, и его подкованный сапог со звонким, страшным скрежетом шаркнул по мрамору, едва не утонув в общем, захлёбывающемся шуме чужой предсмертной агонии. Он мгновенно зафиксировал этот звук. Свидетели. Его идеальные, живые улики. Они сбегут отсюда, они доползут до ближайшего поста Инквизиции и Канцелярии, заикаясь и брызгая слюной от пережитого ужаса. Они во всех красках расскажут местному инквизитору, а затем и самому Верховному инквизитору Мортимеру, что Прелат Одо лично возглавил культ Солода под этими сводами и устроил кровавую литургию Хмеля. Замен собственная рука Одо, которая сейчас подчинялась нитям и казалась ему совсем чужой, медленно подняла горящую свечу. Старик плавно, с механической точностью поднес фитиль к своей груди — прямо к вышитому знаку Единого. Это выглядело как изощренная насмешка, как плевок, как протест и вызов самому БОГУ. Группа за колонной окончательно замерла, не смея даже дышать. В сумасшедших, широко распахнутых и залитых маслом глазах Прелата на долю секунды отразился багровый язычок пламени. Белоснежная ткань вспыхнула мгновенно. Алхимический огонь с голодным, удушливым гулом обнял тело священника, превращая его в кричащий живой факел. Для свидетелей это послужило финальным, неопровержимым доказательством: Прелат окончательно сошел с ума, собственноручно вырезал всю свою паству и предал себя очищающему костру. Пожар стремительно расходился от содрогающегося тела мужчины. Огонь жадно бежал по стенам Храма Шести, вгрызаясь в древний камень, словно и его желал поглотить без остатка. Пламя поднималось яростными огненными полосами к потолочным балкам, а сверху тяжелыми каплями падало горящее масло, заставляя дымящиеся лужи крови на полу шипеть и закипать. Выжившие за колонной, задыхаясь в пелене удушливой гари, отчаянно бросились к выходу — сквозь дым и всепожирающий, преследующий их по пятам огонь. Путь на Север для его Сокровища был официально расчищен. Но высокие, крепкие двери Храма оказались намертво заперты на массивный засов. Рагнар об этой детали позаботился заранее. Выживут только те, кто умеет зубами цепляться за жизнь, кто не пожалеет собственной плоти ради спасения — совсем как его Принц. Тяжелый запор был намеренно опущен изнутри Храма, безжалостно отсекая обреченных людей от внешнего мира. В этом заключалась последняя, самая извращенная шутка его живого театра: для инквизиторов Канцелярии всё должно было выглядеть так, будто обезумевшая паства заперлась сама, добровольно выбрав мученическую смерть. Толстая дубовая перекладина, которую Рагнар щедро полил лампадным маслом, занялась мгновенно. Под воздействием алхимического пламени дерево превратилось в гудящий, ослепительно белый факел. К ней невозможно было прикоснуться. Любая паническая попытка ухватиться за нее голыми руками намертво, до костей содирала обгоревшую кожу с ладоней. Жар внутри нефа рос с той же яростной, удушающей скоростью, какая сейчас плавила внутренности самого Рагнара под серым плащом. Воздух превратился в жидкое раскаленное железо, сжигающее легкие при каждом вздохе. Огромные разноцветные витражи на фасаде, не выдержав чудовищного давления и температуры, с оглушительным треском лопнули, осыпая мостовую колючим стеклянным дождем. Многопудовый колокол на башне мелко дрожал, и его непроизвольный гул под ударами пламени был тревожным, больным и надрывным. Вместе с первыми осколками наружу, на улицы перепуганного гарнизонного города, вырвался сплошной, плотный поток смолянистого черного дыма. В нем смешалось всё: удушливый, приторный аромат храмовых благовоний и тошнотворный, тяжелый запах горящего человеческого мяса. Это была не сказка для детей. Это была чистая, прецизионная бойня. Сквозь пустые, черные глазницы лопнувших окон летели к небу не молитвы Единому, а истошный, предсмертный вой выживших глоток, заживо сгорающих в закрытой каменной коробке. Этим несчастным еще только предстояло доказать Рагнару свое право на существование. Со стороны рыночной площади к воротам уже бежали солдаты гарнизона и городская стража, привлеченные удушливой гарью и истошными криками. Они навалились плечами на окованные железом створки, тщетно пытаясь выбить их из каменных пазов. С той стороны, в огненной ловушке преддверия Храма, один из уцелевших воинов предпринял последнюю, отчаянную попытку выжить. Задыхаясь и кашляя кровью, он намочил кусок своего суконного мундира остатками святой воды из чаши и накинул ткань на лицо. Сукно задымилось прямо на его коже от одного лишь вдоха раскаленного воздуха. Зажмурившись от дикой боли, солдат рванулся к горящему запору и голыми руками ухватился за пылающее дерево. Кожа на его ладонях лопнула и покрылась волдырями мгновенно, обнажая мясо. Тяжелое дубовое бревно было слишком огромным, неподъемным для него одного. Воин страшно кричал, когда его пальцы обуглились и беспомощно соскальзывали, оставляя на черном обугленном дубе полосы сожженной плоти. Плотный, едкий дым окончательно выжег ему легкие. С жутким, свистящим хрипом солдат рухнул навзничь, пополняя гору шевелящихся тел у самого подножия ворот. Снаружи нарастала паника. Люди тащили багры, тяжелые топоры, непрерывно поливали створки водой. Изнутри Храма доносилось страшное, влажное шипение и скворчание — так плавился под алхимическим огнем жир на телах Прелата Одо и его пасты. Этот звук и удушливый запах были настолько невыносимыми, что у солдат на площади, пытавшихся рубить двери, судорожно выворачивало желудки прямо на булыжники мостовой. Лишь когда большая часть запертой группы надышалась угарным газом и окончательно затихла, потеряв сознание вповалку на горящем полу, страже снаружи наконец удалось разбить тяжелые замки и перерубить петли. Тяжелая створка с грохотом рухнула внутрь, поднимая тучи искр и открывая вид на багровый зев настоящей преисподней. Выжить удалось единицам. А из глубокой, сырой тени противоположной крепостной стены за всем этим безумием наблюдали неподвижные, антрацитовые глаза Рагнара. Под серым плащом его искалеченные предплечья заходили в предсмертном, сладком экстазе. Лихорадочный жар отпустил его, сменяясь звенящей, кристальной пустотой. Первый рубеж пройден безупречно. Храм сожран. Весть о сумасшествии Прелата Одо и литургии Хмеля уже летит в Бореалис. Великая Канцелярия теперь впадет в такое безумие, что надменный Принц Аксис вместе со своими двумя Бастионами незамедлительно вылетит из Четвертого округа, чтобы спасать остатки храмовых земель. Сцена для единственного законного правителя освобождалась в эти самые секунды. Рагнар стоял в глубокой тени крепостной стены и улыбался. «Вы не сможете упрекнуть меня, мое Сокровище...» — свистящий, леденящий шепот Рагнара утонул в грохоте рушащейся кровли Храма Шести. Рагнар рвано выдохнул через рот. Сама мысль о том, что Вивиан сейчас летит наперегонки с ветром, до белизны пальцев сжимая поводья своего мышастого коня, заставляла мертвые нервы в его искалеченных предплечьях пульсировать жидким, обжигающим свинцом. Рагнар крепко зажмурился. Он уже отчетливо, до мельчайших деталей видел эту грядущую встречу в Четвертом округе. В этот раз Принц не посмеет оттолкнуть его. В этот раз за идеально вычищенный тыл Рагнар заберет свою законную, безнаказанную плату. Он представлял, как бесшумно, словно сотканный из ночного тумана, шагнет к нему из чернильной темноты. Как нависнет всей своей серой массой над бледным, изнуренным после долгой скачки магом. Принц будет зол, его пальцы побелеют от ярости, но он окажется намертво связан жесткими условиями Сделки. И Рагнар подастся вперед. Медленно, смакуя каждую секунду своего триумфа. Он проведет иссушенным носом по бледной, прохладной коже мага — прямо там, у виска, где едва заметно бьется тонкая жилка, несущая в себе проклятую, великую кровь Флорис-Эквилей. Втянет запах озона, дорожной пыли и горьких приграничных трав. Почувствует сухими потрескавшимися губами шелковистую текстуру его волос. “Ты будешь принадлежать мне целиком, до самого последнего вздоха, до самой крошечной судороги твоей свободолюбивой воли. Никакая Империя, никакой выжженный дотла старик Люцис на троне Бореалиса больше не посмеет даже взглянуть на тебя… моё серебряное чудо.” Только Рагнар. Его верная, его единственная Тень. Кисть мужчины под тяжелыми, пахнущими гарью складками плаща конвульсивно сложилась в чудовищную «птичью лапу», а затем мягкие холщовые нити с сухим, шуршащим шорохом втянулись обратно в изрубленные рукава. Дело было сделано. Рагнар открыл антрацитовые, залитые безумным восторгом глаза — яростный огонь Храма Шести отражался в их черноте багровыми, слепящими искрами. Он развернулся спиной к бушующему пожарищу и беззвучно скользнул в темноту, растворяясь в удушливой летней гари пограничного города. На север. За своей долгожданной наградой. Зарево за спиной Серой фигуры больше не казалось обычным огнем. Это был рассвет его нового, личного века. Храм Шести полыхал ровно, жадно, доедая просмоленные перекладины рухнувших дверей, за которыми больше никто не орал. *** Несколькими часами ранее. Граница между Пятым и Четвертым округами. Небольшой городок, намертво зажатый между мрачными, отвесными скальными уступами, встретил их удушливым шлейфом дешевого варева, чадом мокрого каменного угля и въедливой, сырой прохладой предгорий. После ночной бури и проливного дождя разбитые тракты и тесные городские улицы превратились в сплошное, вязкое месиво из серого суглинка. Копыта лошадей тонули в слякоти по самую бабку. Они с сочным чавканьем выплескивали жижу на подгнившие деревянные настилы придорожных домов. Вокруг слышались непрерывная ругань и отборный мат. Не узнав абсолютно ничего нового в примитивных речевых конструкциях местных пропойц, Архитектор катастроф полностью переключил внимание на собственные внутренние ощущения. Предчувствие было недобрым, удушливым. Оно ворочалось свинцовым, леденящим комом в груди и постепенно становилось всё назойливее и сильнее, раз за разом перехватывая дыхание. Пару раз Вивиан неосознанно провел обнаженной ладонью по грязному сукну куртки, тщетно пытаясь унять эту давящую фантомную боль. Его жест моментально уловил внимательный Хёрст. Но на вопросительно приподнятую бровь великана маг лишь отрицательно, жестко качнул головой. Что нельзя было отнять у рыцаря, так это способность безупречно чувствовать любые изменения ментального каркаса побратима. На службе императорской династии Бастионам на подкорке приходилось считывать износ и малейшие колебания своих подопечных — заносчивых Флорис-Эквилей. Архитектор лихорадочно пытался проанализировать это глухое, нарастающее чувство тревоги. Понять, с чем именно связан удушливый отзвук в ребрах, но в голову ничего не приходило — интуиция молчала, не выдавая присутствия врага. Он не мог полностью переключиться на глубокое изучение этой аномалии. Это означало бы принудительно прервать текущую маскировку и выдать себя перед ищейками. И ради чего? Чтобы просто убрать примерзкое ощущение тяжести под сердцем? Маг за свою бытность испытывал вещи куда более страшные, поэтому непонятным спазмом можно было на время пренебречь. Кованые ворота заставы были уже слишком близко. И именно сейчас, абсолютно не вовремя, активизировалась Корона на запястье. Жадная, паразитарная сволочь почуяла резкие изменения в эмоциональном фоне носителя. Она плотоядно скулила в подкорке, предлагая сожрать эту занимательную эмоцию — конечно же, исключительно ради «блага» и покоя своего хозяина. Архи плотнее, до хруста в суставах прижал обнаженную левую руку к бедру. Он скрывал едва пробивающийся сквозь слои дегтярной мази серебряный свет своего личного проклятия. Архитектор яростно огрызнулся на этот внутренний зуд, прекрасно понимая: еще немного — и Корону придется принудительно глушить сырым эфиром. А это выдаст его присутствие чужим магам и ищейкам Канцелярии. В следующую секунду чужая, тяжелая рука Родерика мертвой хваткой придавила его плечо. Бастион мгновенно, без единого лишнего движения пустил свою антимагическую Мглу прямо по энергоканалам побратима. Он лавинообразно, грубо заглушил оба встречных потока — и взбесившуюся Корону, и ментальный нарыв самого Вивиана. Левое плечо Архи моментально онемело, налившись тупым, покалывающим холодом, но серебряное свечение под рукавом куртки окончательно погасло. Проклятие Трона отступило обратно под кожу. Казалось, что рыцарь услышал едва заметный, слабый вздох облегчения со стороны побратима, но внезапный громкий выкрик торговки из мясных рядов и истошный визг сбежавшего на рыночной площади поросенка надежно скрыли его от чужих ушей. Родерик, безупречно удерживая образ сурового командира-наемника Борга, лениво, едва заметно для окружающих отбил пальцами по деревянной луке седла Грома прерывистый, глухой ритм «Шепота». Это был тайный, бессловесный язык карательных отрядов Инквизиции, построенный на строго калиброванном стуке: «Что происходит?» Сигрид, ехавшая по правую сторону от него, мгновенно насторожилась, и её «Орлиный глаз» хищно сузился под вихрастой челкой оруженосца. За то короткое время совместного марша побратимы успели намертво вколотить в её подкорку базовые основы этой имперской азбуки. Ей до зубовного скрежета не хватало беглости, чтобы читать сложные кулуарные доклады. Но этот короткий, сухой армейский шифр Медведя она расшифровала безошибочно. Пограничная лазутчица физически ощутила, как по спине пробежал ледяной шлейф шпионской паранойи — что-то шло не по делу. Разведчица затаилась под жестким меховым воротником, фоном сканируя каждое мимическое движение спутников. Её до предела заинтересовал тот факт, что огромный кирасир применил «Шёпот» сразу после того, как без единого слова опустил тяжелую ладонь на плечо Архи. Никакого серебряного сияния Сигрид, разумеется, не видела — Архитектор катастроф не был идиотом, чтобы демаскировать себя посреди тесной приграничной улицы. Но не заметить то, как парень судорожно прижимал левую руку к бедру, словно пытался сдержать рвущуюся наружу агонию плоти, она не могла. Мысли Барса лихорадочно зацепились за эту деталь, выстраивая логический ряд. В памяти вспыхнул утренний маскарад в расщелине: маг тогда впервые снял перчатки ради нанесения алхимического загара, и его изящные тонкие кисти оказались обнажены. При этом он педантично скрывал именно левую руку выше ладони. Что этот столичный монстр прячет там от её взора? Тайный кодекс Храма? Знак Империи? Или то самое запретное проклятие некроманта, которым он ночью сшивал изорванную грудь рыцаря в Столине? Сигрид упрямо зафиксировала этот вопрос в памяти. Позже, когда они доберутся до места, она обязательно обратит особое внимание Гляхейнов на эту деталь, но точно не сейчас. Маг едва глянул на притихшую лазутчицу. Девушка одарила его внимательным, испытующим взглядом, который Архитектор моментально перекрыл своей излюбленной нахальной ухмылкой. Нельзя было допустить, чтобы северянка раньше времени догадалась о его истинной, пугающей сути. Но Хёрсту нужно было ответить, и как можно скорее. Архитектор переключился на «Вспышку» — закрытый шифр оперативных групп, работающий на едва заметной микромимике и жестах. На привалах Сигрид частично изучила инквизиторский «Шепот». Но «Вспышка» имела абсолютно иные, прецизионные правила грамматики, которые сейчас лишь мешали лазутчице считать скрытую информацию. Этот код создавался ведомством для борьбы с тварями Изнанки и делился на два принципиально разных стиля. Если монстры ориентировались сугубо на слух, оперативные группы использовали бесшумную переброску короткими жестами, которые со стороны казались обычными рваными нервными импульсами. Если же твари видели — движения пальцев, напротив, имитировали естественные звуки окружающей среды, вроде монотонной капели или треска сухого хвороста. Ох и развлекся однажды Вивиан со своими преследователями, когда те по глупости попытались применить переговоры по «Вспышке» для координации действий против него. Для северянки эти рваные, дерганые движения пальцев Архи выглядели как странный, нелепый жест. «Орлиный глаз» лазутчицы четко зафиксировал эту мышиную возню, но считать символы Барс так и не смогла — чужеродная структура шифра превратила рапорт мага в абсолютно слепое тактическое пятно. Едва стукнув ногтем по луке, он криво выгнул пальцы. А затем, сменив пару скрытых знаков, имитировавших бесшумные движения руки, Вивиан выдал Хёрсту сухое, емкое пояснение и приказ, внешне продолжая отыгрывать роль взволнованного деревенского простачка: «Корона взбесилась. Не молчи, говори новичку, что город не страшен, или еще какую чушь — на нас уже поглядывают». Медведь сориентировался мгновенно. Не меняя сурового, угрюмого выражения шрамированного лица, великан на своем Громе тяжело обернулся в седле и глухо, грозно рявкнул на весь переулок, прерывая подозрительные размышления Сигрид: — Шорох тебя дери! — пророкотал Родерик, и его хмурый армейский бас наемника заставил парочку местных прохожих брезгливо отвернуться в сырую тень домов. — Что ты крутишься в седле, как вошь на гребешке? Город как город, никто тебя здесь заживо не сожрет! Прижми зад к седлу и смотри за дорогой, пока Гром твою клячу копытом намертво не переехал! «— Почему она среагировала?» — тоже мгновенно перешел на «Вспышку» Хёрст, едва заметно, всего на дюйм отодвигаясь в седле от мага, чтобы северянка со своего фланга не считала скрытое движение его локтей. «— Она голодна. Давно не ела,» — так же бесшумно, рваными микроимпульсами обнаженных пальцев отозвался Вивиан. Под тяжелой, насквозь промокшей овчиной Родерика прошила секундная вспышка глухой брезгливости, смешанной с калечащим, первобытным отчаянием. Бастион Империи до физической тошноты помнил, чем именно питается эта паразитарная тварь на запястье бастарда. Пальцы Медведя зло и резко выгнулись в ответ, выдавая лавину сдерживаемой, яростной ведомственной ругани: «Ты опять активировал эту дрянь? Я кому говорил, что прикую стальными наручниками к своему доспеху, если ты снова к ней потянешься?!» Родерик хмурился, его щека под фальшивым шрамом дергалась. В глубине души он прекрасно понимал, что Архитектор не стал бы так подставляться перед заставой по своей воле — Корона взбесилась сама, почуяв его внутренний износ. Но эту выжигающую солдатскую злость нужно было куда-то вместить, и Хёрст безжалостно выплескивал её на побратима. Вивиан на эту тираду лишь едва заметно дернул уголком губы, скрывая её за неуверенной, фальшивой улыбкой перепуганного мальчишки. Тонкие, испачканные в дегтярной мази пальцы Архитектора катастроф выдали ответную, прецизионно-издевательскую комбинацию, со змеиной грацией срезая ветеранский гнев и возвращая Хёрста к реальности: «Уймись, пока от злости глаза окончательно не застлало. Еще немного — и твой дубовый лоб раскроит бедный, неповинный фонарный столб, или конь сшибет прохожего. Если это случится, я не собираюсь платить за тебя отступные. Будешь первым в истории Бастионом, заключенным в провинциальных казематах». Родерик едва заметно скрипнул зубами, принудительно возвращая контроль над поводьями, но его ладонь на плече мага сидела прочно, продолжая цедить холодный антимагический настил в чужие каналы. «— Выходит, раз в месяц?» — уже спокойнее, быстро подсчитал в уме великан, прикидывая по дням их марш-бросок от болот. На этот вопрос Вивиан пальцами показал короткий, сложный знак, который Хёрст поначалу даже не узнал. Великану пришлось покопаться в забитой имперскими уставами памяти, пока этот символ наконец не вспомнился. Знак не был редким или уникальным, но из-за того, что Хёрст не ожидал его увидеть от мага, он не прочитался с полутона. Рыцарь никак не ожидал этого страшного признания. Это было немое, пугающе честное откровение от Архитектора: «Всегда по-разному». Корона жила своей извращенной, абсолютно непредсказуемой жизнью, и контролировать её трупные аппетиты было невозможно. Но прерывать маскировку ради калибровки каналов прямо сейчас было нельзя — солдаты заставы стояли слишком близко. Рыцаря изнутри лавиной прошибло леденящее, калечащее бешенство. Это маг сейчас обязан был быть в ужасе, паниковать и метаться! Бастион на службе императорской династии повидал разное: он отчетливо помнил того первого, сломанного принца в Бореалисе, за которым присматривал в юности — тот до судорог в висках боялся собственной силы, плакал ночами в подушку и до последнего отказывался от использования Короны. Помнил он и Стальную Принцессу, которая, напротив, заносчиво выжигала всё и всех без разбору, калеча как внешних врагов, так и преданных слуг. Маг молчал. И это недвижимое, противоестественное спокойствие побратима выжигало кирасира изнутри. Раньше Хёрсту было абсолютно плевать на Корону — он просто педантично выполнял обязанности Столпа и никогда не думал, какое страшное горе несет в себе эта могущественная, пугающая сила Трона. Теперь же он до зубовного скрежета ненавидел эту проклятую паразитарную дрянь. Ему до безумия хотелось со всей дури встряхнуть Архитектора за плечи, выбить из него этот наглый сословный снобизм, содрать эту приросшую ледяную маску «Кактуса». Его Мгла сейчас надежно сдерживала Корону, намертво глуша серебряные сполохи под слоями дегтярной мази, но против трупных аппетитов артефакта Бастион был бессилен. У этой сволочи оставались собственные потребности в пище, и если её не кормить, она вс ё равно возьмет свое — кратно жестче, безжалостнее вырывая плату напрямую из мага. Хёрст был в этом уверен. А еще он отвел глаза осматривая узкую улочку по которой они продвигались. Чтобы его исцелить Колючка явно воспользовался короной. Обсидиановая корка служила вечным напоминанием того что Архитектрок не всегда все рушит,  грудина периодически напоминало о себе только тем что отличалось по температуре и по цвету от его кожи, и то в последний раз когда он ее видел она стала странным образом менять цвет словно желала мимикрировать под его загар и цвет кожи. Глупо искать виновных, когда нужно рассчитывать решения. Он стал вспоминать, все что знал по воздействии Божественного знака.  Кто вообще его назвал божественным знаком. Это такой же обман как и святость Единого, который уничтожает собственных прихожан. Их бедующее. Будущее их страны. Мотнув головой, он убрал руку с плеча мага. Должно быть достаточно. Бастион плохо помнил что конкретно произошло с тварью на болоте, но маг точно не применял аннигиляцию, это было нечто иное он потому и решил что это было «кормление». Морок. Тварь насылает сожаления и показывает самые удушающие воспоминания, обнажает вину. Но мороки — редкая тварь, и достать новую живую погань было нереально. Пальцы Медведя зло, резко выгнулись по «Вспышке», выплескивая в каналы мага короткий, тяжелый и чисто солдатский вопрос снабженца:«Что она еще ест? Кроме той болотной падали?» Скользнув изучающим взглядом по хмурому, закаменевшему лицу рыцаря, Вивиан едва удержался, чтобы раздраженно не потереть пальцами виски. Снова этот твердолобый лобстер что-то намертво вбил себе в голову. «Что, если скажу — кровь девственниц?» — издевательски выломали его грязные пальцы по «Вспышке». Хёрст-Медведь на своем Громе ощутимо вскинулся в седле, до треска кожи перехватив сыромятные поводья. Его каленая солдатская подкорка на миг выдала такой мощный сбой, что у двухметрового Столпа Империи под нарисованным багровым шрамом явственно заалели скулы и даже кончики ушей. Но озорные, ртутные огоньки, на мгновение весело сверкнувшие в карих глазах Архи, заставили великана понять — побратим нагло, безбожно над ним глумится. Короткий, сухой ответ мага по «Вспышке» срезал этот балаган в секунду, мгновенно возвращая их к суровой диспозиции реальности: «Тебе не нужно об этом думать. Жрет всё, что дышит, но особенно любит тех, кто нападает на меня». Победить Корону силой было нереально. Чтобы приглушить её, подавить голод, требовалось либо колоссальное число противников, либо скормить ей тех, кого сам Архитектор был натренирован уничтожать — опасных монстров и тварей Изнанки. И эта задача представлялась ему вполне выполнимой. Вивиан, который ради этого ответа на долю секунды полностью снял свой придурковатый образ деревенского простачка, резко отвернулся к частоколу. Разговор был окончен. Личина Архи снова намертво приросла к его загорелым скулам.