Эпилог

      Дорога в Индрапрастху тянулась через леса и поля, через маленькие деревни и большие торговые пути, через реки и луга, поросшие высокой травой. Процессия двигалась неспешно, а погода стояла такая прекрасная, что хотелось растянуть путешествие ещё на несколько дней. Небо было высоким и чистым, и лишь кое-где тронутым лёгкими облаками, которые лениво плыли на запад. Воздух пах нагретой солнцем землёй и чем-то цветочным, что доносилось из придорожных зарослей. Солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо в немыслимые оттенки: у горизонта оно было густо-оранжевым, выше переходило в нежно-розовый, а ещё выше — в лиловый и тёмно-синий. Пандавы ехали чуть впереди основного отряда, наслаждаясь вечерней прохладой и тишиной, такой непривычной после шумного Хастинапура.       Бхима развалился на своей колеснице, насколько это вообще было возможно с его габаритами, раскинув руки и ноги, прикрыв глаза и довольно похрапывая. Его могучая грудь мерно вздымалась и опускалась, а на лице застыло выражение абсолютного покоя. Ему явно снилось что-то приятное, судя по тому, как он время от времени улыбался.       Арджуна сам правил конями, задумчиво глядя на дорогу. Вожжи лежали в его руках легко, почти невесомо, а его мысли блуждали где-то далеко: он вспоминал охоту, тот самый выстрел в кабана и лица Улуки и Врики, когда они поняли, что их план провалился. При этом на его губах играла едва заметная улыбка, хоть и малость насмешливая.       Накула и Сахадева ехали бок о бок, как всегда. Они негромко переговаривались, время от времени прыская в кулак от смеха. О чём именно они говорили, остальным было не слышно, но по тому, как хитро блестели их глаза, нетрудно было догадаться, что тема разговора была всё та же, что и до этого.       И только Юдхиштхира просто молчал уже, наверное, целый час, погрузившись в свои мысли. Он сидел на своей колеснице, выпрямив спину и о чём-то размышляя. Его глаза были закрыты, но он не спал — это было видно по тому, как почти незаметно шевелились его губы, словно он читал про себя молитву. На его лице было написано такое всеобъемлющее умиротворение, какого братья не видели уже много дней, с тех пор, как покинули Индрапрастху.       Процессия въехала в небольшую рощу. Дорога здесь, укрытая кронами старых баньянов, была ровной и тенистой. Последние солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, слегка слепили, попадая в глаза, а ветер к вечеру стал гораздо приятнее, обдавая долгожданной прохладой. К тому же, это было идеальное место для привала. Юдхиштхира вдруг поднял руку, давая сигнал всем остановиться. Процессия тут же замерла, после чего стража принялась осматривать окрестности на предмет опасностей, а слуги начали суетиться, готовя места для ночлега и приготовления пищи.       Юдхиштхира слез со своей колесницы, не совсем по-царски потянулся и вдохнул всей грудью. Братья, тоже спустившись на землю, начали подтягиваться к нему, чтобы услышать его распоряжения на ближайшие несколько часов.       — Всё, — произнёс Дхармараджа непривычно легко и почти весело. — Остановимся здесь на привал. И… наконец-то можно расслабиться.       Он сказал это с таким неподдельным облегчением и с таким откровенным удовольствием, что братья переглянулись. Это было… необычно. Юдхиштхира, конечно, всегда был спокойным, но это спокойствие обычно было просто глубокой внутренней сосредоточенностью, а сейчас он выглядел так, словно с его плеч только что сняли невидимую, но очень тяжёлую ношу.       — Расслабиться? — переспросил Бхима с сомнением. — Ты и так всё время был расслаблен, старший брат. Я за тобой четыре дня наблюдал. Ты только и делал, что всем подряд улыбался. Даже когда не за что было.       Юдхиштхира внезапно усмехнулся. Такое братья видели на его лице крайне редко, может быть, раз в год. Это была та самая усмешка человека, который знал куда больше, чем говорил.       — Ты так думаешь? — спросил он, и в его голосе прозвучал вызов.       Юдхиштхира полностью повернулся к братьям и посмотрел на них. На его лице появилась хитрая, почти озорная усмешка, от которой его глаза заблестели, как у мальчишки.       — Брат… что с тобой? — Арджуна, который за годы тренировок развил в себе способность улавливать малейшие нюансы в поведении людей, мгновенно насторожился.       — Со мной? — Юдхиштхира поднял брови, словно удивляясь вопросу. — Со мной всё прекрасно, пожалуй, впервые за четыре дня. Всё именно так, как должно быть.       Накула, который уже направлялся, чтобы проверить своих лошадей, замер на полпути. Он переглянулся с Сахадевой и спросил со слегка напряжённой интонацией:       — Впервые за четыре дня? Но ты всё время сиял! Ты был счастлив, благодарил Улуку и Врику, почти что читал стихи про братскую любовь! Ты был… — он замялся, подбирая слово, — ну, ты был собой. Таким, как всегда.       — Я был занят, брат, — рассмеялся Юдхиштхира. — Так занят, как не был, наверное, никогда в жизни. Даже на поле битвы я не был так сосредоточен, как в эти четыре дня.       Сахадева, который всё это время молчал и пристально разглядывал старшего брата, прищурился. Его аналитический ум уже начал складывать кусочки мозаики, и картина, которая получалась, ему, что таить, очень нравилась.       — Чем именно? — спросил младший близнец таким тоном, словно находился в одном шаге от великого открытия.       Юдхиштхира посмотрел на братьев долгим и тёплым взглядом. Бхима всё ещё сидел на колеснице, свесив ноги, Арджуна уже отпустил поводья и теперь внимательно слушал, Накула замер с приоткрытым ртом, предчувствуя невероятную развязку, а Сахадева, чьи глаза уже начинали поблёскивать пониманием, скрестил руки на груди.       — Садитесь, — сказал старший брат, сев прямо на траву и прислонившись спиной к стволу старого баньяна. — Разговор будет долгим.       Пандавы расположились полукругом. Бхима, кряхтя, слез с колесницы и уселся на землю, скрестив ноги, Арджуна присел на корточки, положив лук на колени, Накула и Сахадева сели рядом, плечом к плечу, как два зеркальных отражения друг друга. Все они смотрели на Юдхиштхиру, зная, что сейчас прозвучит что-то важное.       — Скажите мне, братья, что вы думаете об Улуке и Врике? — спросил Юдхиштхира, обведя их взглядом. — Только честно.       — Они… забавные, даже нелепые, иногда — жалкие, — первым ответил Арджуна, взвешивая каждое слово, хотя со старшим братом всегда можно было говорить прямо. — В них есть что-то такое, что не позволяет их ненавидеть. Только смеяться над их непроходимой глупостью.       — Забавные? — не сдерживаясь, фыркнул Накула, больше не собираясь соблюдать дипломатический этикет. — Они пытались нам навредить каждым своим взглядом, словом и подарком. Это была не забота, а криворукий саботаж.       — Кони, еда, крапива, кабан, кровать, экскурсия, гетера, — Сахадева загнул семь пальцев и продемонстрировал их братьям. — Семь попыток и ни одной удачной. Это, кстати, статистически значимые данные. Отрицательный результат — тоже результат.       — Погодите… что? — с нарастающим недоумением спросил Бхима, вытаращив глаза. — Они пытались нам навредить? Вы серьёзно? А я думал, они просто заботливые, хоть и очень странные.       — Бхима, дорогой мой брат, — закатил глаза Накула. — Они специально подложили нам крапиву в постель. Кра-пи-ву. Растение, которое жжётся. С целью навредить.       — Ну да, — кивнул Бхима, и на его лице не было ни тени сомнения. — Для кровообращения же. Юдхиштхира так сказал, а он никогда не врёт — это все знают.       Все дружно посмотрели на Юдхиштхиру, ожидая ответов на свои вопросы. Тот сидел, всё так же прислонившись спиной к баньяну, и на его лице играла загадочная полуулыбка. Лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь листву, падали на его лицо, и в этом золотистом свете он казался почти неземным мудрецом, сошедшим с горных вершин.       — Я много чего сказал за эти четыре дня, — медленно произнёс Юдхиштхира.       Младшие братья переглянулись, и в их взглядах, адресованных друг другу, начало проступать неотвратимое осознание.       — Брат… ты хочешь сказать, что… — неверяще прошептал Арджуна.       — Я хочу сказать, что знал обо всём, — перебил его Юдхиштхира. — С самого первого дня.       — Знал?! — Накула подскочил на месте, и его голос взлетел до фальцета.       — Ты знал, что они пытаются нам навредить?! — обычно невозмутимый Сахадева тоже подпрыгнул, и это был тот редчайший случай, когда даже он потерял самообладание. — Знал и ничего не сказал?! Никому из нас?!       — Разумеется, — спокойно ответил Юдхиштхира, и это «разумеется» добило братьев окончательно. — Я же не полный идиот, чтобы ничего не понять.       — Погоди… то есть… крапива?.. — Бхима всё ещё не мог до конца переварить слова старшего брата, и такой поток мозговой деятельности был ему скорее неприятен.       — Была самой обычной крапивой, — подтвердил Юдхиштхира. — Свежей и очень жгучей. Сомневаюсь, что они её даже вымочили. Так, сорвали где-то в саду и сразу же сунули под простыни.       — А ты сказал… — попытался продолжить второй Пандава.       — Я сказал то, что сказал, — Юдхиштхира развёл руками, — и это была правда. Крапива действительно улучшает кровообращение, если её правильно применять. То, что они не умели это делать, — это уже их проблема, а не моя.       Арджуна опустился на траву, как будто не мог больше стоять. Его лицо выражало сложную гамму чувств, где удивление смешивалось с растущим уважением. Он смотрел на Дхармараджу так, словно видел его впервые.       — Брат… — произнёс он тихо. — Ты всё это время… играл? С нами и с ними?       — Играл, — признался Юдхиштхира, вздохнув. — И поверьте мне, это было тяжелее, чем любая битва, в которой я участвовал. Тяжелее, чем дипломатические переговоры с десятью царями одновременно. Тяжелее, чем судебные прения по самому запутанному наследственному делу, в которые я обычно погружён по горло.       Он откинул голову назад, прислонившись затылком к шершавой коре баньяна, и устремил взгляд в небо, где кроны деревьев сплетались в зелёный купол.       — В первый же день, — начал Юдхиштхира, и братья затаили дыхание, — когда Улука вызвался проводить наших коней на конюшню, я заметил его взгляд. Он был… неправильный. Он не смотрел на меня, не смотрел на вас. Он всё глядел в сторону конюшен, и в этом взгляде было такое нетерпение и предвкушение, что я сразу понял: здесь что-то нечисто.       — И ты ничего не сказал нам? — изумился Накула.       — А что я должен был сказать? — Юдхиштхира пожал плечами. — «Братья, мне кажется, что Улука слишком заинтересован овсом и нашими конями»? Это звучало бы как паранойя. Поэтому я решил просто понаблюдать и подождать, чтобы посмотреть, что будет дальше. И знаете что? Очень быстро я понял, что имею дело с дилетантами.       — Дилетантами? — весело усмехнулся Сахадева. — Это мягко сказано! Они провалили всё, что только можно было. И то, что, казалось бы, провалить просто невозможно.       — Именно, — кивнул Юдхиштхира, улыбнувшись уголками губ. — Они были так предсказуемы. Каждый их план был виден за версту, а каждое их действие кричало: «Мы что-то замышляем!». Это было даже забавно. Вы знаете, как трудно было сохранять серьёзное лицо, когда Врика рассказывал мне о том, как он лично проследил за приправами для Бхимы? Он ждал, когда Бхима взорвётся, начнёт кашлять, задыхаться, хвататься за горло, а Бхима просто ел, нахваливал и просил добавки.       — А крапива? — выгнул бровь Арджуна. — Откуда ты узнал про неё?       — Крапива была гениальна в своей глупости! — воскликнул Юдхиштхира, снова рассмеявшись, что было для него с его сдержанностью большой редкостью. — Я нашёл шкатулку с розовыми лепестками ещё до того, как мы легли спать. Она стояла на видном месте, как будто её специально туда поставили, чтобы мы заметили. Тогда я сразу подумал: «Странно. Откуда здесь розы? Кто положил их в нашу спальню?» А потом, когда я увидел листья крапивы под простынями… Я едва не рассмеялся вслух прямо там, посреди комнаты. Пришлось закусить губу и срочно вспоминать про древний метод оздоровления. Прямо я не врал, а так… Несколько приукрасил.       — Так вот откуда это взялось! — Накула хлопнул себя по лбу. — А я-то думал, что ты правда веришь в это!       — Я верю в добро, Накула, — уже серьёзнее ответил Юдхиштхира. — Я действительно верю всем сердцем, но я не дурак. Праведность не означает глупость. Это первое, что должен усвоить любой правитель. Я с детства слышу одно и то же: «Юдхиштхира праведный. Юдхиштхира честный. Юдхиштхира никогда не солжёт». И это так, потому что я действительно не лгу — это против моей природы, но это не значит, что я не вижу правду или не могу прочитать человека по его глазам, по его жестам. Я молчал не потому, что был слеп, а потому, что так было нужно.       — Ты видел их насквозь, — задумчиво кивнул Арджуна, и в его глазах зажглось восхищение. — С самого начала.       — Конечно, — ответил Юдхиштхира, устраиваясь на земле удобнее. — Их выдавало всё: взгляды, которые они бросали друг на друга, слишком продуманные жесты, слишком навязчивая забота, слишком сладкие, как патока, улыбки. Они совсем не умеют врать. Это, кстати, их единственное достоинство, но какое важное.       — И ты решил… что? — спросил Сахадева, подаваясь вперёд. Ему не терпелось узнать развязку.       — Я решил дать им урок.       — Урок? — хором переспросили Накула и Сахадева.       Юдхиштхира легко поднялся с травы, несмотря на долгий день в колеснице, и начал расхаживать перед братьями, как делал всегда, когда читал лекцию или объяснял что-то важное. Его босые ноги бесшумно ступали по мягкой траве, а руки сами собой складывались в жесты, сопровождавшие каждое слово.       — Представьте себе людей, — Юдхиштхира умел привлекать к себе всё внимание, когда хотел того, — которые с детства учились только одному. Их не учили любить, сострадать или хотя бы быть честными. Им преподавали науку интриг. Их отец, Шакуни, один из самых хитрых и коварных людей, каких я когда-либо встречал. Их пример для подражания — Дурьодхана, который всю свою сознательную жизнь только и делал, что пытался нас уничтожить. У них не было выбора, понимаете? Или, точнее, они думали, что нет. Я решил показать им, что есть другой путь. Что доброта — это не слабость, а сила, что даже их самые гнусные замыслы и отвратительные намерения можно обратить во благо, если смотреть на мир с открытым сердцем. Если не отвечать злом на зло, а отвечать… благодарностью.       — Ты… ты специально их благодарил? — выдохнул Арджуна, не в силах поверить в это. — Специально восхвалял перед всем двором?       — А ты думал, я просто так разливался соловьём? — почти виновато усмехнулся Юдхиштхира, как человек, которого поймали на шалости. — Думаешь, я не видел, как они переглядывались, когда я в очередной раз называл их «святыми»? Каждое моё слово было продумано, Арджуна, каждая благодарность — рассчитана. Я видел, как они мучаются, потому что каждый мой комплимент ложился на их плечи новым грузом. И я знал, что из-за этого рано или поздно они задумаются. Может быть, не сегодня и не завтра, но когда-нибудь один из них посмотрит на другого и скажет: «А может, действительно быть добрым не так уж плохо?»       — Ты их перевоспитывал всё это время, — восторженно проговорил Накула.       — Я пытался, — скромно ответил Юдхиштхира.       — А кабан? — с азартом спросил Сахадева, подавшись вперёд. — Расскажи про это!       — О, кабан был лучшим моментом! — воскликнул Дхармараджа, всплеснув руками и едва не задев какого-то проходящего мимо слугу. — Я следил за ними, пока вы были увлечены охотой, поэтому я видел, как они дёргали засов клетки, а потом смотрел, как они побежали, когда зверь рванул не в ту сторону.       — Ты видел? — вновь поражённо спросил Арджуна. — И ничего не сделал?       — А что я должен был сделать? — пожал плечами старший брат. — Крикнуть: «Осторожно, кабан!»? Они бы всё равно не услышали. Нет, я просто стоял и ждал, зная, что как раз в той стороне находился ты, а потом побежал за ними, чтобы не пропустить самое интересное.       — Я уже действительно думал, что они правда героически… — начал Арджуна.       — Нет, брат, — Юдхиштхира покачал головой. — Они просто идиоты, которым невероятно повезло, что ты лучший стрелок во всех трёх мирах. Если бы не ты, кабан растерзал бы их на мелкие кусочки, но судьба распорядилась иначе.       — Так вот почему ты подарил им шкуру! — вдруг воскликнул Бхима, который только сейчас начал понимать масштаб происходившего в Хастинапуре. — Не в знак благодарности, а чтобы они помнили!       — Именно, — подтвердил Юдхиштхира. — Чтобы они помнили, что даже их провалы могут стать чьим-то триумфом, что даже из самой опасной и смертельно глупой ситуации можно выйти с честью, если рядом есть те, кто тебя прикроет. Я надеялся, что они это поймут. И сейчас я хочу верить, что они это поняли хотя бы отчасти.       — А кровати? — поинтересовался Накула, которого буквально распирало от вопросов. — Ты правда закажешь для них такие же, как обещал?       — А ты как думаешь? — повернулся к нему Дхармараджа.       — Я думаю, что ты… — он осёкся. — Ты не закажешь? Это же глупость.       — Почему же? — Юдхиштхира картинно поднял брови. — Обязательно закажу, но не сейчас. Пусть подождут и помучаются неизвестностью. Это будет их наказанием.       — Ты жесток, брат! — расхохотался Сахадева, что наблюдалось за ним ещё реже обычного смеха. — Настоящий тиран!       — Я справедлив, — поправил его Юдхиштхира с мягкой улыбкой. — Они заслужили этот урок. Месяц-другой тревожного ожидания — самое меньшее наказание за те четыре дня, что они нам устроили. А может, и два месяца или три. Время покажет.       — А Васита? — Арджуна решил занять свои руки, теперь протирая лук, но слушая всё так же внимательно. — Это тоже был твой план?       — Васита — это случайность, — покачал головой Юдхиштхира, на секунду помрачнев. — Счастливая, прекрасная, но случайность. Я не планировал, что так выйдет. Когда она подошла ко мне на ужине, я сразу понял, кто она такая и кто её послал. Это снова были они. Вы прекрасно знаете, что я имел полное право разозлиться и устроить скандал, ведь на официальном приёме со мной рядом посмела без разрешения сидеть и разговаривать гетера. Если бы я приказал выставить её из зала, то никто не сказал бы мне ни слова. Но я посмотрел на неё и увидел не просто гетеру, а человека. И я просто… поговорил с ней, как с равной, хотя, может, она и не заслуживала этого.       — И она услышала, — тихо сказал Сахадева.       — Потому что я говорил ей правду, — согласился Юдхиштхира. — Она действительно помогает людям. Может, не так, как считается правильным, но помогает. И теперь, когда у неё есть деньги и цель, она будет делать это уже по-настоящему. Разве это не благо? Вот видите? Даже когда они пытались ударить по моей репутации, по моей добродетели — даже тогда получилось добро, потому что я не стал отвечать злом. Я просто был собой.       Братья замолчали, переваривая услышанное. Каждый из них прокручивал в голове события последних дней, но теперь в новом свете, с новым пониманием.       — Так ты всё это время притворялся? — до Бхимы в самом деле доходило с трудом, и он не мог поверить, что брат вытворял такое. — Улыбался им, благодарил, и всё это было притворством?       — Я не притворялся, Бхима, клянусь тебе, — Юдхиштхира подошёл и положил руку ему на плечо. — Я был таким, какой я есть. Просто я видел чуть больше, чем вы думали. Я видел их намерения и всё равно выбирал отвечать добром. Это был мой осознанный выбор.       — И тебе не было трудно? — с какой-то даже детской прямотой спросил Бхима, которая всегда так трогала старшего брата. — Всё время улыбаться, всех благодарить, когда вокруг такие… такие…       — Трудно? — Юдхиштхира снова сел, откинувшись на траву, раскинул руки и уставился в темнеющее небо. — Брат, это было самое трудное испытание в моей жизни! Ты не представляешь, чего мне стоило каждый раз не рассмеяться им в лицо. Особенно когда Врика с таким энтузиазмом рассказывал про экскурсию. Я ведь понял его замысел сразу: завести нас в грязный переулок, к крысам, к вони и надеяться, что мы опозоримся и выставим себя на посмешище. А вместо этого…       — Ты стал народным героем Хастинапура, — подсказал Накула с улыбкой.       — Я стал народным героем! — подхватил Юдхиштхира, и его голос зазвенел от новой волны смеха. — Я сидел в грязи, гладил собак, а люди плакали и называли меня святым! И при этом я должен был смотреть на лица Улуки и Врики, а они стояли белые как мел, и делать вид, что я верю в их искренность! Это была настоящая пытка! А собаки! Вы видели их лица, когда собаки начали ко мне ласкаться?! У Улуки было такое лицо, будто он увидел призрак, а Врика, по-моему, вообще перестал дышать.       — Мы видели! — ответил Накула, смеясь и утирая слёзы. — Мы едва не лопнули от смеха! Я думал, что умру прямо там, в переулке, и это была бы достойная смерть!       — А я? — Юдхиштхира сел, обхватив колени руками. — Я стоял и гладил этих грязных, но таких милых собак, и внутри у меня всё пело, потому что я знал: это ещё один удар по их самолюбию, ещё один шаг к тому, чтобы они задумались. Знаете… Я ведь мог остановить их в первый же день. Мог сказать Дурьодхане: «Твои кузены пытаются навредить нам», мог пристыдить их при всём дворе, мог уехать, хлопнув дверью, и никто бы меня не осудил. Но я решил: пусть это будет моей игрой, чтобы они сами увидели, что зло не работает, и даже самые продуманные планы разбиваются о простую человеческую доброту.       — Ты серьёзно рисковал, джьештха, — с неподдельным уважением покачал головой Арджуна.       — Чем? — удивился Юдхиштхира. — Что они отравят коней? Так я в первый же вечер, после того как Улука ушёл, сходил на конюшню и лично проверил корм. Кони были в безопасности с первой минуты. Что они подсыпят отраву в еду Бхиме? Так Бхима всё равно бы съел и не заметил, а если бы заметил — выплюнул бы и попросил нормальной добавки. Что они подстроят несчастный случай на охоте? Так ты, Арджуна, лучший воин на земле, с тобой ничего не может случиться, ведь ты воевал с пауломами и калакеями и вышел из этих битв победителем. Я всё просчитал и знал, что мы в безопасности. Кроме того, я понимал, что они не убийцы и не отравители, а просто большие дети, которых неправильно воспитали.       — Дети? — скептически переспросил Накула. — Им под тридцать, Юдхиштхира! У них уже первая седина на висках, а Улука и вовсе старше тебя!       — По возрасту — да, — не спорил Дхармараджа. — А по уровню злодейского мастерства — грудные младенцы. Шакуни — вот кто настоящий злодей. Дурьодхана мог бы стать великолепным злодеем, если бы не его гордыня, которая зачастую всё портит. А эти двое… Они просто неудачники. Два нелепых, несчастных неудачника, которые пытались быть плохими, потому что так велел отец, но у них не хватило ни таланта, ни смелости, ни даже злости.       — Им не хватило таланта даже на то, чтобы подложить крапиву правильно, — с издёвкой произнёс Сахадева. — Что могло быть проще этого? Но нет! Ещё и розовые лепестки рассыпали для красоты!       Юдхиштхира искренне рассмеялся. Так, как не смеялся, наверное, много лет. Братья смотрели на него, и постепенно реальность происходящего начинала доходить до них во всей своей полноте. Их старший брат, которого они привыкли считать наивным идеалистом, праведным простаком, всё это время вёл сложную многоходовую игру и переиграл всех.       — А когда ты сказал, что крапива полезна для кровообращения, я ведь поверил! — выпалил Бхима с изумлением. — Я лежал и думал: «Надо же, какой заботливый у нас старший брат, всё-то он знает, обо всех заботится!»       — Я рад, что ты хорошо спал, — сказал Юдхиштхира, и в его голосе не было ни капли сарказма.       — А речь Дурьодханы! — напомнил Сахадева. — Вы видели их лица? Они стояли посреди тронного зала, наследный принц нахваливал их, и они не могли ни убежать, ни возразить! Это была лучшая публичная казнь, которую я только видел!       — Бедные мальчики, — улыбнулся Юдхиштхира. — Они так старались и каждый раз получали по заслугам от вселенной, которая, похоже, не любит, когда пытаются делать зло. Знаете, братья, я правда надеюсь, что этот урок пойдёт им на пользу, и что они поймут: не в зле сила, а в простом человеческом отношении. Может быть, когда-нибудь мы встретим их снова, и это будут уже другие люди.       — Ты правда в это веришь? — уже тише спросил Арджуна.       — Я всегда верю в лучшее, — честно ответил Юдхиштхира. — Это единственное, что я умею по-настоящему. И давайте договоримся: то, что вы узнали сегодня, останется между нами.       — Но это же такая история! — возмутился Накула. — Такая потрясающая история! Её надо рассказывать!       — Именно поэтому, — отрезал Юдхиштхира со сталью, — она останется между нами. Это история, которую мы расскажем нашим детям и внукам, когда они у нас будут. Сейчас пусть Улука и Врика живут в блаженном неведении и думают, что мы наивные дураки, которые ничего не поняли. Если они поймут, что мы всё знали, то они умрут от стыда, а я не хочу брать на себя такой грех.       Приготовления к ночлегу продолжились, и Юдхиштхира с Арджуной и Бхимой отправился проверить, не было ли никаких проблем. Под баньяном остались сидеть только близнецы, прислонившись плечами друг к другу.       — Я теперь по-другому на него смотрю, — прошептал Накула, глядя на старшего брата, который что-то обсуждал с главой стражи.       — Я тоже, — ответил Сахадева. — Он всегда был умнее, чем мы думали. Мы просто не замечали. Как этого не видели ни Шакуни, ни Дурьодхана. И при этом он всегда оставался собой, никогда не отвечая злом на зло. Может, в этом и есть настоящая праведность? Не в том, чтобы быть наивным и не видеть зла, а в том, чтобы видеть его и при этом всё равно выбирать добро?       — Может быть, — задумался Накула. — Может быть, именно этому он и хотел научить тех двоих.       Впереди лежала дорога на восток, к дому, а где-то в Хастинапуре, в маленькой таверне на окраине, двое бывших злодеев сидели над пустыми кувшинами и пытались понять, как жить дальше с грузом незаслуженной, свалившейся им на голову славы. Они ещё не знали, что их ждёт впереди, но где-то в глубине души уже начинало просыпаться что-то новое, очень похожее на настоящую доброту. Кто знает, возможно, именно это и было самым большим чудом из всех, что случились за эти четыре дня.