Злодеяние монстра

      — Ешь.       Ириша качает головой. Теперь её голова — непропорционально большая и кукольная — держится на тонкой фарфоровой шейке. И всё же довольно подвижна — к удивлению.       Хотя… Игрушки должны быть подвижными. Для детей. Для их игр. Для своих хозяев.       — Ешь, — Прототип говорит голосом Олли. Он вообще меняет голос на другой только тогда, когда находится в ярости. Сейчас… Пожалуй, сейчас он на грани, — ты всё равно будешь есть это. Сейчас — или через год, когда потеряешь от голода всякий рассудок. Ты же не надеешься умереть, как умирают люди от недостатка пищи?       Ириша кивает. Вообще-то, это частично был её план. План, как показал Прототип, дерьмовый.       — Позволь мне кое-что тебе объяснить, дорогая. Мне не нужна рядом безумная болванка, поэтому я тебя накормлю сам. И тебе это не понравится — я обещаю.       Ириша безучастно смотрит на стол, на котором стоит тарелка, на которой сырое мясо.       Человеческое. Сырое. Мясо.       Единственная еда, доступная в этом подземном комплексе для игрушек.       Ах, да. Плоть эта от самих игрушек, потому что свежее мясо с Часа Радости давно закончилось. Оставалось лишь мясо меньших — и обезумевших — собратьев. Настоящая анархия.       Как хорошо, что Прототип был королём этой… Хм. «Анархии».       — Понимаю. Это мерзко, не так ли? — ну вот, голос Оливера пропал. Появился голос тёмный, мерзкий, скрипучий. И он не держался на одном тоне. — Люди обычно не жрут других людей. В буквальном смысле.       Ириша кивает.       Прототип насаживает средних размеров кусок мяса на длинный металлический коготь — и подносит ко рту Ириши.       — Я предлагаю в последний раз.       Ириша отворачивается. Она не будет жрать мясо собратьев, как обезумевшая свинья. Особенно с рук… Оливера.       Прототип сдерживает рёв внутренних моторов — и тут же голова Ириши прижата к мясу. Фарфоровые губы сжались в тонкую линию: Ириша не собиралась открывать рот.       — Ешь.       Прототип давил — и Ириша буквально слышала, как фарфор на её голове трескался. Но закричать от боли она не могла — нечем.       — Ешь!       Не будет. Она человек. В любом теле и облике — человек. И уж точно не каннибал.       И боль сейчас Ириша испытывает человеческую… Как и голод.       Господи, помоги ей.       Её новый Бог и пытается ей помочь! Выворачивает шею, смотрит как за фарфором скрывается (точнее, открывается) плоть.       Да, они точно не простые игрушки. Но и точно не люди. Больше никогда ими не станут.       — Я оторву тебе голову и оставлю без тела. Поверь мне — ты всё ещё будешь жить. К твоему великому сожалению.       Ириша верит этим словам, поэтому пальцы цепляются за металл и ткань шутовского костюма. Ириша открывает рот — и в него тут же кладут кусок человечины.       Будь проклят тот день, когда!..       Когда этот проклятый мир появился. Когда этот завод был построен. Когда…       Сырая человечина похожа на… Ирише трудно подобрать адекватную аналогию, потому что сама Ириша сырое мясо — любое — не ела. До этого момента.       Челюсть Ириши зажимают.       — Глотай.       Вот так — даже не жуй. Да и особо нечем было жевать: куклам зубы ни к чему. Ириша послушно глотает и ощущает почти физическое удовольствие: голод отступает.       Но Прототип не спешит её отпустить. Мяса очень много — и Ириша не встанет из-за стола, пока не съест всё. Потому что голод — это не шутки. Особенно когда ты больше не человек.       … хотя, вероятно, в мысли о том, чтобы довести Иришу до невменяемого состояния из-за отсутствия еды, было что-то очень приятное. Тогда Ириша, конечно же, попытается напасть на Прототипа, чтобы поглотить его плоть. Но, конечно, не сможет.       Голод отступает неполностью. Даже в тот миг, когда на тарелке пусто, Ириша хочет есть. Это зудящее чувство отныне и навсегда станет ей спутником.       — И стоила эта глупая игра в сопротивление очевидного результата?       Прототип не спешит отпускать Иришу. Он касается ран, которые сам ей причинил, и из которых сочится бурая кровь. Почти ласкает — но эта ласка вызывает животный ужас где-то там, глубоко внутри.       — Я восстановлю тебя, но буду ломать каждый раз, когда ты будешь вести себя столь… Неразумно.       Ириша беззвучно плачет. Искупление грехов оказалось совсем не приятным. Совершенно.       — Не плачь, мой Ангел, — Прототип склоняет голову, — всё будет хорошо. Всё уже хорошо.

***

      Жизнь под десятками метров земли, в убежище Прототипа, совершенно не располагала к боевому духу. Было… Страшно. Даже сейчас, когда всё самое страшное уже случилось.       Даже сейчас, когда Ириша почти смирилась со своей ролью… Кого?       У всех на этой проклятой фабрике была своя роль. Как у любой игрушки! Но у Ириши, кажется, её не было.       Прототип не совершал ошибок прошлого. Он не отпускал Иришу от себя далеко, а когда уходил сам — запирал. Знал, что никто не посмеет прийти к нему в логово (если не считать почивших Кэт Нэпа и Лили, разумеется); но также знал, что Ириша может посметь бежать.       Далеко не убежит — сама загнала себя в ловушку под землёй.       Но попытаться — попытается, потому что человеческая глупость не имела ни конца, ни края.       Прототип… Находился в больших сомнениях. Знал, что только время превратит Иришу из человека в то идеальное бессмертное существо, коим она являлась теперь.       Но ждать не хотелось. Хотелось промыть ей мозги, как промывали работники фабрики детям, чья участь уже была предрешена.       Ириша не ребёнок. Её психику не сломят рассказ о том, как весело, хорошо и правильно быть куклой.       Сломит ли изоляция? Поппи не сломила. Отчего же должна сломаться Ириша?       Это сложная задачка — задача со звёздочкой. Оливер всегда очень тонко чувствовал других людей, а Прототип возвёл этот опыт в абсолют.       Он один держал жизнь на этом заводе (жизнь после смерти, очевидно) в приемлемом виде. Сдерживал ораву малышни (малышни, у которой руки по локоть в крови и которым идёт третий десяток лет) и…       — … ты считаешь меня злодеем? — Прототип гладит восстановленную Иришу по фарфоровому лицу. Острые пальцы оставляют белеющие борозды. — Я для тебя сам Сатана?       Ириша на реагирует. В последнее время она стала вести себя, как… Как кукла. Всё ещё исправно ела человечину, но больше не реагировала на Прототипа. Потому что в этом не было смысла: кажется, Олли (даже если его голос всё ещё звучал из динамика Прототипа) и правда был мёртв. Человек, в общении с которым Ириша провела сотни дней, был заменён ужасным чудовищем, что лишь украло его голос.       — Ты ведёшь себя, — как ребёнок, — неблагоразумно.       Ириша пожимает плечами. Если так, то что с того? Опять её сломает в наказание? Только вот Прототип совсем забыл, что к любой боли человек привыкает, а убивать Иришу он не станет.       Наверное.       — Мы могли бы жить в мире, мой Ангел. Как раньше.       Ириша поворачивает голову в сторону Прототипа. Как раньше?.. А когда это «раньше» было? Когда Олли много лет был просто голосом из рации, а Ириша — молчаливым соучастником преступления? Крутое же было времечко!       — Но если ты этого не желаешь, то мы бы могли строить великое будущее. Здесь. Вместе. Как партнёры.       Ириша устала. Устала слушать чужой бред, а поэтому старается встать — и уйти прочь. Забиться в самый дальний угол, замереть и погрузиться в беспокойные мысли.       Но Прототип, конечно же, не даёт ей уйти. Звучит обиженно, почти манерно.       — Куда ты, Ириша? Здесь негде прятаться.       И Ириша это знает — Прототип построил не просто тюрьму. О, нет. Из тюрьмы есть шанс выйти — или сбежать. Он построил Ад, где был единоличным Дьяволом.       — Ты в большой обиде на меня? Понимаю, — рокочущий смех пугает Иришу — ещё сильнее пугают воспоминания. Думать об изнасиловании не хочется. Ириша абстрагировала свой разум от своего кукольного — и человеческого — тела. — Я чую страх, И-ри-ша.       Есть лишь три реакции на стресс: замереть, бежать или бить. В этот раз Ириша выбирает сразу и всё: на миг замирает, думая о том, что будет дальше — потом выворачивается из чужой стальной хватки — и кидается наутёк.       Прототип позволяет Ирише тешить себя мыслью, что та сможет сбежать от него. Позволяет на один миг поверить в эту блаженную ложь — а после…       После уничтожает эту проклятую надежду. Зажимает в угол — и вновь трещит фарфор.       Да, фарфор. Тот фарфор, что крепче плоти, но всё ещё не может противостоять металлическим монструозным рукам Прототипа.       — Мы обязательно поладим, мой Ангел. Кажется, у меня есть догадка о том, как именно обеспечить наше… Взаимопонимание.       Прототип ведёт когтем по щеке фарфоровой куклы, и Ириша едва прикрывает непропорционально большие глаза.       Маска Прототипа прижимается к лицу Ириши, и голос Олли вторит:       — Всё будет хорошо, Ириша. Теперь — да. Ты только слушай меня, ладно? Мы придём к взаимопониманию.       Ещё один короткий быстрый кивок — и Ириша понимает, что заключила сделку не со своим новым Богом.       Ириша согласилась со своим личным Дьяволом.