Глава 1

Труп в канаве не сразу стал трупом. Сначала он был просто пьяным, который слишком громко смеялся в салуне «Сухая петля». Потом он был человеком, который сделал неверный шаг и вышел наружу подышать воздухом с кем-то, у кого оказались слишком быстрые руки и слишком медленный спусковой крючок. А после выстрела он стал просто мясом, которое кто-то не потрудился закопать. Три дня июльского солнца сделали свое дело. Указатель на Тоадвайн стоял криво, подгнившая стрела указывала куда-то в небо будто сам город решил сбежать от жары наверх. В тени этой стрелки, в придорожной канаве, в сухой траве, лежало то, что еще недавно называло себя человеком. Стервятник сидел на погнутом столбе уже час. Он ждал. Птицы учатся ждать раньше, чем летать. Они знают «Всему свое время, и мертвецы никуда не торопятся.» Первая попытка была пробной. Черная туша грузно спланировала вниз приземлившись прямо на грудь трупа. Лапы с тупыми когтями увязли в чем-то мягком — рубашка давно превратилась в тряпку, пропитанную потом, кровью и пеной изо рта что сочилась в первую ночь после смерти. Птица недовольно переступила, оставляя в ткани рваные дыры. Голова была повернута набок. Левый глаз, тот, что смотрел в небо, уже высох трещины по зрачку, возня мух в уголке век. правый еще годился в пищу. Стервятник наклонил лысую красную голову, будто прицелившись. Клюв грязно-желтый, с темным зазубренным кончиком — ткнулся в щеку. Проверил. Кожа подалась с противным хрустом — за три дня она потеряла упругость. Птица дернула головой, вырывая кусок щеки. Мышцы, подгнившие снизу, держали плоть крепче, чем следовало. Пришлось тянуть, упираясь лапами в грудь. Когти прорвали рубаху насквозь, впились в кожу под ней, оставляя темные дыры, из которых ничего не сочилось — кровь давно стекла вниз, в землю, к корням той самой травы, что теперь росла особенно буйно. Щека оторвалась с мокрым отвратным звуком. Обнажились зубы. Десны почернели, язык распух и вывалился наружу сизый, страшный облепленный насекомыми. Они уже проложили дорожки от уголка губ вниз, по подбородку, к шее, где зияла круглая входная дыра от пули. Выходного отверстия не было — свинец застрял где-то внутри, в той каше, которой когда-то был мозг. Стервятник проглотил щеку целиком, даже не жуя. Горло дернулось, и птица снова потянулась к лицу. На этот раз — к глазу. Глазное яблоко удивительная вещь. Оно держится крепко, даже когда все остальное уже не важно. Клюв нацелился точно, вошел в уголок глазницы, подцепил. Яблоко к этому дню успело помутнеть, превратиться в желе — не то жидкое, не то твердое. Глаз лопнул не сразу. Сначала он просто вылез из орбиты, повис на тонких нитях нервов и мышц, вытянулся, как перетянутый резиной мешочек. Стервятник мотнул головой, пытаясь оторвать добычу. Глаз тянулся, не желая отпускать. Тогда птица ударила клювом еще раз — прямо в середину. Брызнуло. Густая, почти черная жидкость — то, во что превратилась кровь за три дня жары — выплеснулась на клюв, на перья, тонкой струйкой потекла по мертвой щеке вниз. Вязкая, как мед, вонючая, как сама смерть. Падальщик запрокинул голову, проглатывая то, что удалось оторвать. На месте глаза теперь зияла черная дыра, уходящая куда-то вглубь черепа. В этой дыре уже копошились черви. Вторая птица села на указатель. Третья планировала сверху, описывая круги в выцветшем от зноя небе. Труп лежал в канаве, и ему было уже все равно. Он не знал, что его звали Джереми. Не помнил, что две недели назад ограбил дилижанс и убил женщину, которая слишком громко кричала. Не чувствовал, как стервятники делят его лицо, выклевывая то, что осталось от человека. Вдалеке, за поворотом дороги, послышался цокот копыт. Две лошади со всадниками Первый стервятник поднял голову, прислушался. Клюв у него был в черном, и с него капало. Два человека выехали из-за поворота. Первый, молодой, с усами, осадил лошадь и выматерился так, что эхо покатилось по прерии. Второй, постарше, сплюнул жевательный табак и просто смотрел, как стервятники нехотя отрываются от трапезы, отбегают на пару шагов и замирают, готовые вернуться, как только люди уедут. — Господи Иисусе, кто ж его так? — Птицы и время. Люди тут ни при чем. — Надо закопать. — Зачем? Ему уже все равно. А падальщикам обед. Он дернул козла, объезжая канаву по широкой дуге. Рыжий помялся, перекрестился и поехал следом стараясь не смотреть в сторону мертвеца Стервятники, проводив их взглядами, тяжело побежали обратно, хлопая крыльями, и во мгновении ока пир продолжился с новой силой... Тем временем в городе „Тоадвайн” в этом убогом, трущобном городишке, объятом грязью и пылью все шло по течению вещей. Салун был наполнен до отказа. Пианист играл какую-то медлительную композицию, словно в городе был объявлен всеобщий траур. За столами играли в покер. Вонь стоила отдельного разговора. Запах по ощущениям был смесью гнилого мяса и ацетона. Кто-то уже блевал в окно. Желтоватая вязкая жидкость с кусками непереваренной еды хлеставшая изо рта какого-то бородатого ублюдка. Рвота стекала по стенам, падала в грязь предавая ей желто-грязный оттенок. Что именно за еда было не разобрать виднелись куски моркови, и редкие обрезки какого-то мяса может быть баранина, говядина, свинина, хотя впрочем и неважно. — Эй, ты, — прохрипел кто-то из темноты. — потише будь когда блюешь. Слышно же за версту, как ты там вытекаешь. — Пошел ты, — ответил бородач, не оборачиваясь. Музыку заглушал пьяный хохот постояльцев, он был таким диким будто это не приличные граждане а стадо безумцев. Некоторые не говорили а лопотали как обезьяны, не поймешь с чем это было связано может быть они просто были настолько пьяны что позабыли всякое слово Господня, может они просто не умели говорить. Пожилой посетитель салуна сидевший за столом как будто преставился голова его была опущена, руки свисали со стула а по бороде стекала слюна. Хотя кому до него было дело? Какой-то доходяга валялся на полу в пьяном угаре сжимая горло бутылки виски так будто-бы это единственный маяк посреди Тихого океана за который можно зацепиться чтобы не сгинуть в ледяной бездне. Кто-то поскользнулся на разлитом пиве. Он описал пируэт в воздухе высоко поднял ногу выпрямил руки и разбил себе нос об стол. Брызг крови начал растекаться по столу. След выглядел элегантно словно очередной мазок на картине художника. Человек оказался на полу из носа хлестала кровь, окропляя пол, чьи-то сапоги со штанинами.