Часть 1. Стекло и сталь

Ночной Токио никогда не спит. Это избитая фраза, но для тех, кто живёт на его дне, она обретает совсем иной, липкий смысл. В то время как неоновая реклама над Сибуей переливается фальшивой радостью, в переулках, пропитанных сыростью и бензином, тихо льётся кровь. И именно здесь, на границе между миром живых и миром теней, находилась маленькая частная клиника, больше похожая на сарай. Вывеска «Aizawa Clinic» тускло светилась в темноте, не привлекая внимания полицейских патрулей. Сюда не приезжала скорая, здесь не было очередей из старушек с давлением. Здесь работали с материалом, который официальная медицина предпочитала не замечать. Лорелея Айдзава сидела на высоком металлическом табурете, прислонившись спиной к холодной кафельной стене. Хирургические перчатки были сняты и выброшены в контейнер для биологических отходов минут десять назад. Руки, длинные, с тонкими пальцами пианиста, лежали на коленях. Никакой дрожи. Никакой спешки. Она смотрела на свои ладони. Чисто. Она всегда была чистой, когда заканчивала работу. — Ну что, Лорелея-сан, — прохрипел мужчина на каталке, пытаясь прийти в себя после местной анестезии. Его лицо было в поту, а правая рука замотана в тугой бинт, пропитанный антисептиком. Пуля, калибр 9 мм, прошла навылет, зацепив мышцу, но не задев кость. Ей понадобилось всего двадцать минут, чтобы извлечь осколки ткани и зашить рваную рану. — Ты прямо богиня. Сколько с меня? Лорелея подняла на него глаза. Стеклянно-голубые, почти прозрачные, как лед на горных озерах, которые она видела только на фотографиях отца. Черные волосы, жесткие и блестящие, как воронье крыло, были стянуты в низкий пучок. Бледная кожа казалась фарфоровой в мертвенном свете ламп, а под глазами залегли синеватые тени — фирменный знак всех, кто спит днем и работает ночью. — Пятьсот тысяч иена, — голос у нее был низкий, спокойный, безэмоциональный. Она не спрашивала, как его зовут, кто стрелял и почему он оказался в этом районе в три часа ночи. Ей было плевать. Мужчина, один из мелких шестерок клана, действующего в Икебукуро, скривился, но спорить не стал. Он знал правила. Она — единственная в этой части города, кто возьмется за такую работу без лишних вопросов и, что самое важное, без звонка в участок. Другие «доктора» предпочитали латать наркоманов или делать подпольные пластики, но лезть в тела с пулевыми — это требовало либо большого мужества, либо полного отсутствия инстинкта самосохранения. У Лорелеи было второе, приправленное ледяным расчетом. Он достал пачку грязных купюр, отсчитал половину, потом задумался и добавил еще сотню сверху. — Это за молчание, — кивнул он. — За молчание платят вперед, — равнодушно заметила она, забирая деньги. — Но учту в следующий раз. — В следующий раз… — хмыкнул мужчина, сползая с каталки и опираясь на здоровую руку. — Надеюсь, не будет следующего раза, Лорелея-сан. Спокойной ночи. Он вышел, оставив после себя запах пота, дешевого виски и металлический привкус крови, который въелся в стены этой клиники намертво. Лорелея проводила его взглядом до двери, затем перевела взгляд на камеру наблюдения, висящую в углу. Красный огонек мигал исправно. Она не боялась, что её «клиенты» могут её убить. Это был бы глупый бизнес-ход. Убить единственного хирурга-травматолога, работающего без выходных по ночам, — это подписать смертный приговор своим же людям. Она знала себе цену. Возможно, даже слишком хорошо. Убрав деньги в небольшой сейф, вмонтированный в стену за шкафом с лекарствами, Лорелея достала из холодильника банку холодного кофе и прислонила её к губе. Вкус металла во рту смешался с кислой сладостью напитка. Она собиралась закрыть ставни и наконец-то провалиться в сон, как вдруг входная дверь, вопреки табличке «Closed», тихо открылась. Лорелея не вздрогнула. Она медленно поставила банку на стол и повернулась, вновь надевая маску безразличия. В помещение вошли трое. Их силуэты в дверном проеме казались вырезанными из черной стали. Запах дорогого парфюма и никотина мгновенно перебил затхлый воздух клиники. Первый, которого она узнала сразу — Санзу Харучиё. Длинные волосы цвета выгоревшего блонда, спадающие на плечи, тусклые голубые глаза, в которых не было ни капли жизни, лишь тихая, выжидающая мука. Он был одет в безупречный сине-фиолетовый костюм, без единой складки. Его губы, лишенные привычной черной маски, изгибались в легкой, почти приветливой улыбке, которая не касалась взгляда. Справа от него стоял Риндо Хайтани. Худощавый, с характерной розовато-фиолетовой «мульлет»-стрижкой, он поправил круглые очки на переносице, оглядывая убогую обстановку клиники с неприкрытым презрением. Его рука лежала в кармане брюк, расслабленная, но готовая в любой момент выхватить то, что скрывалось под тканью. Но мужчина, застывший между ними, заставил Лорелею напрячься так, как она не напрягалась уже давно. Ран Хайтани. Высокий, атлетически сложенный, с идеальной осанкой хищника, привыкшего брать своё без лишних движений. Короткие волосы яркого, насыщенного фиолетового оттенка были уложены с чёткими контурами — слегка приподняты на макушке, чёлка зачёсана набок. Серебряная серьга в левом ухе — минималистичная, без камней — тускло блеснула в свете лампы. Лицо было чистым. Ни шрамов, ни следов старых побоищ — только резкие, аристократичные черты: высокий лоб, прямой нос, выраженные скулы, чётко очерченная линия подбородка. Но главное — глаза. Лиловые, с холодным пурпурным подтоном, они смотрели на неё с лёгкой, почти насмешливой полуулыбкой. Взгляд одновременно высокомерный и расчётливый, оценивающий. Так смотрят на вещь, которую ещё не решили, купить или сломать. Они не выглядели как обычные якудза, что захаживали к ней по ночам. Эти трое пахли властью. Властью высшего эшелона. — Доброй ночи, — голос Лорелеи прозвучал ровно, пока она небрежным жестом указала на стерильный стол. — Санитары заняты, так что если кто-то из ваших людей истекает кровью в машине, тащите сюда сами. — Острый язычок, — тихо протянул Санзу, делая шаг вперед. Его взгляд скользнул по её фигуре, задержавшись на синяках под глазами и впалых щеках. — Ты та самая «Рыба»? Лорелея-сан? Мне говорили, ты немая. — Я молчаливая, — поправила она, не отводя взгляда. — Это разные вещи. Я задаю вопросы только тогда, когда это касается здоровья пациента. Ваш человек ранен? — Наш человек, — Ран наконец подал голос. Его баритон был мягким, почти вкрадчивым, но каждое слово словно ложилось на плечи тяжелым грузом. — Наш человек — это мы сами. Он медленно расстегнул пиджак своего черного костюма, демонстрируя безупречную рубашку. Однако Лорелея заметила не это. Она заметила темное пятно, расползающееся по левому боку, чуть ниже ребер. Кровь. — Вы истекаете, Хайтани-сан, — констатировала она, даже не взглянув на его лицо, чтобы убедиться, что угадала имя. — Внимательная, — усмехнулся Риндо, снимая очки и начиная протирать их специальной салфеткой. — Папаша учил читать этикетки на спирте? — Анатомию, — парировала Лорелея, подходя к раковине и включая воду. Она начала тщательно, почти ритуально, мыть руки, намыливая их до локтей. — Раздевайтесь и ложитесь. — Даже не спросишь, кто это сделал? — поинтересовался Санзу, наблюдая за ней с тем же интересом, с которым змея наблюдает за замершей птицей. — Я спрошу, если начнется сепсис, — ответила она, надевая стерильные перчатки. — Тогда мне нужно будет знать, чем именно был испачкан нож. Если это нож. По характеру кровотечения — колото-резаное. Не глубоко, но грязно. Вы дергались, когда вас тыкали, Хайтани-сан. Это растянуло края раны. Ран сбросил пиджак на грязный стул, на который даже Риндо побрезговал бы положить газету, и стянул через голову черную рубашку. Лорелея невольно задержала взгляд на его торсе. Мускулистое, жилистое тело было идеально сложено — широкая грудная клетка, рельефный пресс, ни грамма лишнего. На левой стороне грудной клетки чернела свежая татуировка — символ Бонтен. Но её внимание привлекло другое: рана действительно выглядела неопрятно. Он сел на край каталки, не ложась, и посмотрел на неё сверху вниз. Вблизи его лиловые глаза казались почти прозрачными в одних оттенках и непроглядно-тёмными в других. Насмешливая полуулыбка не сходила с губ. — Шить будешь? — спросил он. — Буду. Но если не ляжете, я могу задеть нерв. Тогда палец на левой руке онемеет. Навсегда, — соврала она, хотя риск был минимальным. Ей нужно было, чтобы он подчинился. В операционной главная — она. Ран усмехнулся уголком рта, и этот жест придал его аристократичному лицу оттенок опасной игривости. — Убедила, Рыба. Он лег, закинув руки за голову, словно собирался вздремнуть на пляже, а не на пропитанной чужой кровью кушетке. Риндо подошел ближе, став у изголовья, его лицо выражало скуку, но пальцы нервно постукивали по бедру. Лорелея приступила к работе. Она работала молча, быстро и точно. Введение анестетика, иссечение некротизированных краев, промывание. Её пальцы двигались внутри раны с той же уверенностью, с какой дирижер управляет оркестром. Ни тени сомнения. Ни тени страха. — Слухи о тебе ходят странные, — нарушил тишину Санзу, сидевший в углу на стуле, скрестив ноги. Он крутил в пальцах зажигалку, но не курил. — Говорят, ты не дрожишь. Говорят, ты видела такое, от чего ветераны войны седеют. И ты просто… шьешь. — Это моя работа, — ответила Лорелея, накладывая глубокий шов. — Если начну дрожать, клиент умрет. Плохая реклама. — А ты умная, — заметил Риндо, наконец удостоив её полноценным взглядом из-за очков. — Но знаешь, кто мы? — Я знаю, что вы — члены «Бонтена», — спокойно сказала она, даже не подняв глаз. — Татуировки характерные. И ведете вы себя как люди, привыкшие, чтобы им подчинялись. Но здесь, в этой комнате, командую я. Поэтому, пожалуйста, не дергайтесь, Хайтани-сан. Осталось пять швов. — Законченная женщина, — прошептал Ран, чувствуя, как игла входит в кожу. Боль, казалось, не причиняла ему дискомфорта. Наоборот, в его глазах зажглось какое-то болезненное любопытство. — Ты знаешь, кто я, но не боишься. Знаешь, что мы можем сделать с тобой за одно только упоминание татуировок? — Можете, — согласилась она, завязывая очередной узел. — Но не сделаете. Потому что завтра у вашего парня с ирокезом, кажется, Мочизуки-сан, аппендицит. Послезавтра у вашего советника, Акаши-сана, возможно, рецидив старой травмы лица, судя по тому, как он кривится на холод. Я единственный специалист в округе, кто работает без лицензии, но со знаниями профессора кафедры. Убивать меня — это как отрубить себе руки. Она замолчала, накладывая последний, самый аккуратный шов. — Высокомерная сука, — беззлобно выдал Риндо, но в его голосе проскользнула нотка уважения. — Реалистка, — поправила Лорелея, отрезая нить. — Всё. Можете вставать. Обрабатывать два раза в день, антибиотики я пропишу, но купить сможете только по своим каналам, моя аптечка не резиновая. И никаких тяжелых нагрузок три дня. Ран сел, посмотрел на аккуратную строчку швов на своей точеной фигуре, затем перевел взгляд на лицо Лорелеи. Она снимала перчатки, и это движение было настолько привычным, будто она проделывала его тысячу раз. Что, в общем-то, соответствовало действительности. — Семь, — сказал он вдруг. — Что простите? — Ты сказала «осталось пять», но наложила семь. Считаешь меня за дурака или просто любишь привирать? Лорелея на секунду замерла, затем бросила перчатки в мусорный бак. На её бледном лице не дрогнул ни один мускул. — Просто люблю, чтобы было красиво, — ответила она. — Семь швов держат лучше пяти, особенно если пациент игнорирует постельный режим. А вы, Хайтани-сан, будете его игнорировать. Я права? Ран Хайтани рассмеялся. Это был тихий, хрипловатый смех, который, казалось, вибрировал в стенах маленькой клиники. Санзу тоже улыбнулся своей безжизненной улыбкой, а Риндо лишь покачал головой, надевая очки обратно. — Права, — подтвердил Ран, вставая и накидывая рубашку на плечи, не застегивая. Он подошел к ней почти вплотную, нарушая ее личное пространство так, как это делают люди, привыкшие брать всё без спроса. Лорелея не отступила. Она смотрела на него снизу вверх, её стеклянные глаза не выражали ничего, кроме легкой усталости. Его лиловый взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на кругах под глазами, на бледной коже — и в нём мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Сколько? — спросил он. — Миллион. — За семь швов? — фыркнул Риндо из-за спины брата. — Ты охренела. — За молчание, — ответила Лорелея, глядя прямо в лиловые глаза Рана. — О том, что лидер Бонтена, Майки-сан, позволяет своим людям разгуливать с ножевыми. Или он не знает, что вас так неаккуратно порезали? Тишина в комнате стала вакуумной. Санзу перестал крутить зажигалку. Ран наклонился еще ближе, почти касаясь губами её уха. От него пахло дорогим табаком, кровью и чем-то еще — опасностью. — Знаешь, Рыба, — прошептал он, и в его голосе смешались угроза и странная нежность, — мне начинает нравиться твоя наглость. Но если ты хочешь играть с нами в эти игры, запомни одно: у нас длинные руки. Даже если ты — единственная в городе. Он отстранился, достал из внутреннего кармана пиджака толстую пачку купюр и бросил её на стол рядом с банкой холодного кофе. — Здесь полтора. За красивые швы и интересный вечер. Он направился к выходу, и его братья последовали за ним. У порога Ран обернулся. Свет уличного фонаря позади него создавал контрастный силуэт, делая его похожим на статую падшего ангела — с яркими фиолетовыми волосами и серебряной искрой серьги в ухе. — Ты говоришь, что командуешь здесь ты, — сказал он, и его губы изогнулись в той самой насмешливой полуулыбке. — Это пока, Рыба. Пока. Дверь закрылась. Лорелея осталась одна. Она стояла неподвижно еще минуту, затем медленно выдохнула, опуская плечи, которые держала ровно все это время. Её рука чуть дрогнула, когда она взяла пачку денег. Не от страха. От напряжения. Она подошла к маленькому зеркалу, висевшему в углу, и посмотрела на свое отражение. Бледная кожа, черные круги, черные волосы, голубые глаза — выцветшие, как старое стекло. — Дура, — сказала она себе в пустоту, но на ее губах, впервые за долгое время, мелькнуло подобие улыбки. — Вляпалась ты, Лорелея. Она выключила свет. --- В доме напротив, в припаркованном черном внедорожнике с тонированными стеклами, Ран Хайтани застегивал рубашку, глядя на погасшее окно клиники. В тусклом свете приборной панели его фиолетовые волосы казались почти чёрными, а лиловые глаза — холодными, как лёд. — Санзу, — нарушил тишину Ран, не оборачиваясь. — Уже работаю, — отозвался блондин с переднего сиденья. Его длинные пальцы лениво крутили зажигалку, но в голосе чувствовалась привычная деловая хватка. — Скину досье завтра к вечеру. Если, конечно, она вообще существует в официальных базах. — Думаешь, она пригодится? — спросил Риндо, откидываясь на сиденье и поправляя очки. — Таких «рыб» в городе пруд пруди. — Таких — нет, — тихо сказал Ран, и его голос потерял ту игривую нотку, что была в клинике. — Она знает про Майки. Про татуировки. Про наши имена. И она не боится. Либо безумцы, либо слишком ценны, чтобы их терять. В любом случае, её нужно держать под колпаком. — Хочешь приручить? — в голосе Санзу проскользнула лёгкая насмешка. — Хочу понять, — поправил Ран, накидывая пиджак на плечи. — Чем опаснее зверь, тем интереснее за ним наблюдать. Он бросил последний взгляд на тёмную витрину клиники, где надпись «Aizawa Clinic» едва мерцала в свете уличных фонарей. — Поехали. Двигатель заурчал, и машина растворилась в ночном Токио, оставив позади маленькую клинику, в которой, возможно, только что началась совсем другая история. История, в которой стеклянные глаза встретились с пурпуром.