Сцена 2. Кольцо и лепёшка

Юрген шёл медленно, не глядя на лица. Вещи вокруг говорили больше, чем он мог бы узнать от людей. По вышивке на кафтанах легко было понять, кто из проходивших мимо был богат или знатен. Женщины, которых он встречал в основном группами, носили одинаковые шерстяные чадры* и сандалии на деревянной подошве. Свободнее всего себя чувствовали босоногие дети, они возились во дворах, бегали по переулкам, играли с гусями, плескавшимися в корытах для скота. Узкая улица привела Юргена к другой, пошире. Та — к небольшой площади, где располагались торговые лавки. Он пробежался глазами по вывескам. Некоторые были просто надписями, выведенными краской на дереве, и об их содержании он мог бы только догадываться. Но другие изображали сам товар: глиняные горшки и миски, фрукты, одежду. Над входом в одну из лавок красовалась дощечка с вырезанным кольцом и цепочкой. В полутемной глубине на витрине поблёскивал металл. Юрген остановился, сделал вид, что рассматривает улицу, и только потом подошёл ближе. Пальцы снова нашли кольцо — сами, раньше, чем он успел одёрнуть себя. Больше продавать было нечего: одежда и обувь вызвали бы слишком много вопросов, а золото — оно везде золото, у него нет истории, оно не требует объяснений. «Нет», — Юрген усилием воли развернулся и прошёл мимо. Он пересёк площадь и остановился перед торговцем выпечкой — немолодым полноватым мужчиной с тёмными проницательными глазами. С вымученной решимостью Юрген быстро поклонился торговцу, затем показал на себя, на рот, сложил руки в просящем жесте. Мужчина смерил его взглядом, в котором не было ни раздражения, ни сочувствия. Он поднял указательный палец и достал монету, какие Юрген видел в онлайн-каталогах, когда увлекался нумизматикой. «Серебряный акче. Самая ходовая монета Османской империи когда там… Века с тринадцатого по семнадцатый, кажется», — отметил он про себя. Юрген мотнул головой и каким-то нелепым театральным жестом развёл руками. Торговец не изменился в лице. Видимо, такое представление перед ним уже разыгрывали не раз. Он махнул раскрытой ладонью. Жест был понятен: «сгинь с глаз». Солнце перешагнуло за полдень. Жара стояла невыносимая. Раскалённая земля мгновенно впитывала все пролитое, впитывала помои, воду, пот. Юрген сидел, прислонившись к стене, в тени навеса гончарной лавки. Желудок уже не урчал — его просто сводило глухой и настойчивой болью. Минуты сливались, перетекая друг в друга. Мимо проходили люди, цокали копытами гружёные мулы. Сжав кулаки, Юрген поднялся. Ноги сами несли его к ювелирной лавке. На пороге он снял кольцо, подержал его на раскрытой ладони. В драгоценном металле играли лучи солнца. «Я обязательно его выкуплю, — повторял себе Юрген. — Не сейчас. Потом. Обязательно выкуплю. Как только разберусь, как здесь живут, — сразу же». Он шагнул через порог и, кивнув торговцу, положил кольцо на прилавок. Тонкие пальцы, знавшие своё дело, ловко схватили кусочек металла. Весы, довольная усмешка, звон монет. Торговец выложил на прилавок пятьдесят серебряных акче. «Чёрт. Пятьдесят», — в голове Юргена щёлкали вычисления. На родине за простой хлеб он отдавал примерно евро. Здесь у пекаря лепёшка стоила один акче. Значит, курс был примерно один к одному. В ломбарде его города за пять грамм золота дали бы сто пятьдесят евро. «А тут пятьдесят, — скривился Юрген. — Значит, меня нагрели в три раза». Он напомнил себе, что ломбарды всегда жили на разнице. Купили дёшево — продадут дорого. А здесь ещё и подозрительный незнакомец, не знающий языка, не умеющий даже возмутиться. Значит, когда придёт время выкупать, отдать нужно будет значительно больше. Он хотел уйти. Правда хотел. Но язык буквально прилип к нёбу, а живот схватил очередной голодный спазм. Он понял, что без воды, еды и ночлега не дотянет даже до утра. Минуту спустя Юрген шагал по раскалённой людной улице. Деньги оттягивали карман, казались с каждым шагом всё тяжелее. На безымянном пальце теперь остался лишь бледный след на загорелой коже. Юрген стряхнул с себя тягостные мысли. Нужно было поесть. К лавке пекаря он возвращался не по памяти, его вело обоняние. Место выдавало себя само — тёплым, густым запахом теста и дыма. Он не удержался и немного надменно улыбнулся торговцу, показывая монету. Мужчина протянул ему лепёшку, снова никак не поменявшись в лице, что немного разочаровало Юргена. Он отошёл к соседней лавке, где жестом попросил воды за половину акче. Воду ему подали в глиняной посудине — прохладную, с привкусом щёлочи. Утолив жажду и голод, он направился к лавке с одеждой. Там показал на себя, на вещи, на деньги. Его поняли. Купленная рубаха была такой же грубой, как та, что он взял во дворике, штаны были шире, пояс — толще. Всё новое, по виду чужое, но теперь — его. Он переоделся в ближайшем тихом переулке и поспешил вернуться во двор, где снял с верёвки чужие вещи. Ботинки он поставил на то же место, к прохладной глиняной стене. Развесил одежду, расправил штаны и безрукавку, аккуратно стряхнул с вещей пыль, даже поскрёб ногтем давно въевшееся пятно ржавчины на рубашке. Он понимал, что жест бесполезный, но никак не мог отделаться от смутного чувства вины перед неизвестным, которому принадлежала одежда. Место, где можно переночевать, он нашёл только к вечеру. Во дворе при вакфе** — благотворительном доме с облупленными стенами — уже устраивались на ночь несколько человек: кто на циновках, кто прямо на мешках с песком, кто просто на голом камне под навесом. Сторож никого не гнал. Юрген лёг у стены, подложил под голову свёрток с вещами. — Я справился, — сказал он себе тихо, погружаясь в сон. — Первый день позади. Я справился. Ему снился двор. Не здешний — жаркий, грязный и чужой — нет, Юрген видел двор родного дома в окружении вековых сосен. Выложенные плиткой дорожки, по которым он бегал ребёнком. Строгий взгляд мамы: она запрещала играть у клумб с гортензиями. Сон был далёким, и даже солнце в нём светило мягко, не обжигающе. А откуда-то издалека веяло ветром холодного моря. * Чадра — в русской традиции обобщённое название женского покрывала, полностью или почти полностью закрывающего голову и тело. В Османской империи XVI века этот термин не был местным бытовым названием одежды: османские женщины обычно носили ферадже (длинную верхнюю накидку) и яшмак (вуаль, закрывающую нижнюю часть лица). В русских текстах слово «чадра» часто используется как удобное общее обозначение подобных покрывал. ** Вакф (араб. waqf, осм. тур. vakıf) — благотворительное и религиозное учреждение. Доходы от вакфа использовались для содержания мечетей, школ, больниц, караван-сараев, кухонь для бедных и других общественных заведений. Имущество, переданное в вакф, считалось «закреплённым ради Бога» и не могло быть продано, разделено или унаследовано. В Османской империи XVI века вакфы играли огромную роль в городской жизни и фактически выполняли часть социальных функций государства.