Сцена 5. Песни чужих земель

Четыре каравана уходили на рассвете. Юрген проснулся от звона колокольчиков: верблюдов выводили цепочками, мулы упрямились. Люди переговаривались вполголоса, в розовеющей полутьме по городским улицам они шли туда, где простирались песчаные просторы. К утру двор опустел: ящики и тюки исчезли, складские проёмы закрыли створками. Осталась пыль, следы копыт, пучки соломы, обрезки верёвок. Работы не было. Свободный день ощущался почти преступно после недель тяжёлого труда. Юрген то и дело прислушивался — не окликает ли его кто-то, озирался — не стоит ли прямо за его спиной Расим-ага с молчаливым повелительным взглядом. Но всё было тихо. С полчаса Юрген просто сидел у стены, греясь на солнце и наслаждаясь тишиной без тревоги. Даже плечи, обычно нывшие поутру, сегодня отзывались ровным приятным теплом. Музыка достигла его ушей не сразу. Сначала — ритм. Неровный, но живой. Потом — звук, тёплый, древесный, будто кто-то говорил на языке воздуха. У дальней галереи сидел молодой парень, худой, с тёмными глазами. Раньше Юрген его не видел. Одежда на музыканте была другая, не как у грузчиков: походная, потёртая — видно, пришёл с караваном, но решил остаться до поры в городе. В руках у юноши был деревянный уд. Он перебирал струны, прикрыв глаза, поглощённый мелодией. Юрген замер, глядя на инструмент. Корпус, гриф, колки. Настройка была непривычной, звук — плоский, тянущийся — будто всё время просился в другое место. Музыкант играл просто и вдумчиво, не пытаясь потешить толпу, и все же люди, услышав музыку, начали стягиваться к галерее. Это тоже были не местные: пара погонщиков, кто-то из купцов, мальчишка с кувшином воды. Юрген присел рядом, осторожно протянул руку и коснулся струны. Парень перестал играть и посмотрел с недоверием, но не отстранился. Юрген жестом попросил уд — открытой ладонью, с коротким кивком. Парень помедлил, но всё-таки передал инструмент. Юрген сел удобнее, опёр корпус о бедро и начал крутить колки — один за другим, прислушиваясь к звучанию струн, проверяя интервалы. Он не пытался ничего показать и тем более объяснить, только напевал под нос, тихо, почти неслышно, сводя звуки. Когда он, закончив, провёл по струнам рукой, собравшиеся разом выдохнули. Звук стал плотнее, собраннее, гармоничнее. Юргена обрадовало немое восхищение этой небольшой толпы, и он заиграл. Музыка звучала чуждо для этой пыльной земли, этих каменных стен и даже солнца, заглянувшего в галерею. Она звучала чуждо и для людей, чьи лица стали сосредоточенными. Лад шёл иначе, перебор был более дробным, голос — более низким и мягким. Для османского уха мелодия была странной, но не отталкивающей: звук ложился ровно, увлекал за собой, как нехоженая дорога, на которую все же хотелось ступить. Вдруг кто-то засмеялся, кто-то хлопнул ладонью по колену. Седой купец в дорогом кафтане начал притопывать — сначала неловко, потом увереннее. Двор ожил. Юрген улыбался широко и радостно. Люди хлопали в ладоши, кивали в такт. Музыкант, всё ещё сидевший рядом, смотрел уже не с подозрением, а с восхищением. Когда Юрген закончил играть, он вернул инструмент хозяину, показал жестом, как держать настрой, и получил в ответ благодарный поклон. Когда он встал, к нему подступили люди. Подросток, нёсший кувшин, достал глиняную чашку, наполнил её водой и протянул с улыбкой. Купец окликнул раба, и тот принес Юргену мешочек с орехами и семечками. «Вот так. Уже и не чужой», — подумал Юрген. На сердце у него было легко и празднично. Солнце клонилось к закату, и он решил прогуляться по городу. Уже выйдя на центральную улицу, Юрген понял, куда несут его ноги. Он направлялся на торговую площадь, к лавке с музыкальными инструментами. «Посмотрю, сколько стоит такой уд, — решил он. — Конечно, мне ещё долго его не купить, но буду хотя бы знать цену». Юрген шёл по широкой улице, ведущей вниз с холма, и дорогу ему выстилало лучами закатное солнце. Он представлял будущее, в котором не таскает мешки, а играет вечерами, общается, учится языку не через приказы, а через песни. Мостовая под ногами, окрашенная закатными лучами, медленно остывала после знойного дня. Юрген свернул в переулок — почти не освещённый, но знакомый: он уже проходил здесь раньше. Навстречу ему кто-то шёл, опустив голову. Юрген уже был готов сделать шаг в сторону, пропуская встречного, но тот ускорился и толкнул его плечом. Удар был сильным, Юрген развернулся, а незнакомец прошел дальше, тёмным силуэтом встал на фоне освещённой улицы. Юрген прищурился, пытаясь разглядеть лицо мужчины, но кто-то другой, выступив из тени под навесом, резко прижал его к стене. Лезвие вошло ниже рёбер. Раз, другой, третий. Под одеждой стало горячо. Юрген дёрнулся. Сначала посмотрел вниз, затем — на нападавшего. Лицо было знакомым. Этот человек был среди тех, кто с подозрением смотрел на самодельную упряжь. А ещё — на рубашке мужчины отчётливо виднелось продолговатое ржавое пятно, въевшееся в ткань на плече. Нападавший быстрым движением спрятал лезвие. Всё произошло совершенно бесшумно, и со стороны могло показаться неуклюжей вознёй мужчин, которые не могут разойтись в узком проходе. Юрген осел на колени, хватая воздух. В глазах потемнело. Незнакомец тем временем отвернулся и зашагал прочь из переулка. Второй последовал за ним. Юрген зажал рукой рану, согнулся, пытаясь сохранять сознание. Мимо прошёл старик в шерстяной накидке. Он не взглянул на Юргена, только опустил голову и сделал вид, что поправляет пояс. В дверном проёме одного из домов шевельнулась тень — и тут же исчезла. Юрген завалился на бок. Кто-то кашлянул, нарочито громко, заглушая звук падения. Камень был холодным. Юрген попытался поднять голову, крикнуть, но воздух из лёгких вышел с тихим хрипом, а вдох он сделать уже не смог. Сквозь сумерки угасающего сознания Юрген слышал затихающее эхо музыки, плавный перебор струн. И видел двор, окружённый соснами. Наутро жители Бурсы, чьи окна выходят на этот тихий переулок, скажут, что ничего не видели. И это будет правдой — в той мере, в какой здесь вообще говорят правду. * Уд (араб. ʿūd) — ближневосточный щипковый музыкальный инструмент, предок европейской лютни. Имеет грушевидный корпус, короткий безладовый гриф и обычно 10–12 струн, объединённых в пары. На уде в Османской империи исполняли придворную, городскую и народную музыку; инструмент использовался как для сольной игры, так и в ансамблях. Благодаря арабско-андалусской и османской традиции именно от названия al-ʿūd произошло европейское слово «лютня».