3. Воля сильного.

Арья не сразу поняла, что самое страшное уже случилось не с Эуроном, не с его людьми и даже не с теми рабами, которых заставляли трубить в Рог. Самое страшное случилось с их собственным представлением о мире. Ещё недавно Аполлион лежал в янтаре — неподвижный, чужой, невозможный, как человек, которого смерть не смогла забрать сразу и оставила в прозрачной золотой клетке на всеобщее мучение. Его караулили, ждали, ненавидели это ожидание, спорили с ветром, мокрым снегом и бессмысленной надеждой. Лианна в конце концов почти силой увела их от янтаря, потому что Арья уже начинала выглядеть так, будто собирается умереть не от врага, а от собственной упрямой верности. А теперь он стоял у берега драконом. Не человеком с хвостом, не чудовищем в человеческой коже, не тем язвительным уродом, который мог потянуть её хвостом за плащ и спросить, не решила ли она снова напасть на судьбу с высоты его колена. Драконом. Большим, тёмным, шипастым, с крылом, закрывшим их от людей Эурона так спокойно, будто это было не чудо и не кошмар, а простое движение руки. Лианна стояла рядом с Арьей и тоже молчала. Это молчание раздражало Арью почти так же сильно, как тёплая мембрана огромного крыла перед ними. Она видела, как девочка-медведь смотрит на Аполлиона: не только со страхом, но и с расчётом, с мгновенной, почти взрослой попыткой понять, что теперь означает это существо для острова, для людей, для Севера. Лианна Мормонт была слишком гордой, чтобы просто испугаться, и слишком умной, чтобы не испугаться вовсе. Её остров только что оказался между двумя драконами, Рогом, Эуроном и тем, кто ещё вчера был союзником, а теперь мог одним движением крыла определить, где заканчивается чужая воля. Хараг пришёл в себя первым. Не потому что был храбрее. Скорее потому что железнорождённые вообще плохо умели долго переживать благоговейный ужас, не пытаясь немедленно превратить его в песню, клятву, драку или плохую шутку. Он смотрел на Аполлиона, на огромное тёмное крыло, на Эурона, который ещё недавно бился у драконьих лап, на Каннибала, снова набирающего неподвижную тяжесть, и в его лице страх начал странно, грубо, почти празднично перекручиваться во что-то другое. В злорадство. В радость. В ту железнорождённую форму верности, где человек счастлив не потому, что выжил, а потому что наконец получил достойный повод умереть. Хараг медленно выпрямился. Его люди, до этого прижатые ужасом к земле и собственному дыханию, тоже начали шевелиться, переглядываться, оглядываться на своего вожака. Они видели Аполлиона в янтаре. Видели, как он умер первым, не спрятавшись за них, не отправив их вместо себя под ледяную смерть. Это странным, нелепым образом тронуло железнорождённых сильнее любой речи. Им можно было обещать добычу, славу, соль, кровь, женщин, корабли, но обещания они слышали всю жизнь. А вот чужак, который взял их в поход, повёл на смерть и умер раньше них, оказался понятен. Почти свой. Почти правильный. А теперь он вернулся, и у них появлялся второй шанс сделать всё по старым, грубым, солёным правилам: умереть не вместо него, а рядом с ним. Хараг вдруг засмеялся. Смех был хриплый, надорванный, дикий и совсем неуместный. Поэтому идеально подходил происходящему. — Вот же мерзкая морская сука. Он вернулся. Несколько железнорождённых сначала не поняли, смеяться ли вместе с ним или падать на колени. Потом один из них ударил топором по щиту. Второй подхватил. Третий заорал уже без слов, просто выпуская наружу страх, который слишком долго стоял в горле. Хараг поднял топор и крикнул так, чтобы услышали не только его люди, но и мормонты, и Арья, и, возможно, сам Эурон, если его мозг ещё умел отличать голоса от судорог: — Вы слышали, ублюдки? Он умер первым! Не мы, не вы, не кто-то с веслом и дырой вместо разума! Он! А теперь вернулся! Значит, нам опять дают шанс умереть как положено — не в трюме, не на цепи, не под Рогом, а рядом с тем, кто уже показал дорогу туда и обратно! Кто хочет жаловаться — пусть жалуется морю. Я сегодня занят. Это было смешно, безумно и почти трогательно. Железнорождённые ответили рёвом, хотя в голосах у многих ещё дрожал ужас. Они радовались не победе; победы ещё не было. Они радовались возвращению того, кто своим возвращением подтверждал: их поход не был ошибкой, их страх не был пустым, их подчинение чужаку не стало позором. Они шли за человеком, который стал драконом, и в железнорождённой голове это почему-то выглядело не как причина бежать, а как великолепное оправдание всего, что они уже натворили и ещё могли натворить. Арья стиснула зубы. — Они совсем больные. Лианна не отвела взгляда от крыла Аполлиона. Огромная тёмная мембрана закрывала их от ветра, снега и людей Эурона, и от этого Арье хотелось одновременно спрятаться за ней и ударить по ней кулаком. Слишком уж ясно этот жест говорил: стойте здесь, маленькие. Не лезьте. Я закрыл. Лианна ответила сухо, но в голосе её тоже скреблось раздражение: — Они железнорождённые. Болезнь входит в обычай. Но сейчас я больше злюсь не на них. Арья резко посмотрела на неё. — На него? Лианна наконец моргнула. В её взгляде было то же самое неприятное узнавание, которое Арья не хотела признавать в себе. Они обе видели Аполлиона. Они обе знали его: его голос, его насмешки, его хвост, его ленивую жестокость к врагам и странную, ворчливую заботу к своим. Но дракон, стоявший перед ними, не оборачивался с улыбкой. Не говорил. Не объяснял. Не утешал. Он обозначил их крылом, как территорию, как кладку, как хрупких детёнышей, которых надо отгородить от копий и глупости, и от этого было надёжно, унизительно и страшно. — На то, что он прав, — сказала Лианна. — Вот это раздражает сильнее всего. Арья хотела ответить, что Аполлион сейчас не прав, что он не имеет права просто взять и стать драконом, а потом обращаться с ними как с маленькими зверьками под крылом. Но слова застряли. Потому что часть её, самая холодная и самая честная, понимала: если бы крыло не стояло между ними и людьми Эурона, половина железнорождённых уже бросилась бы вперёд, Лианна полезла бы удерживать строй, сама Арья попыталась бы добраться до Рога, и всё это закончилось бы очень быстро. Возможно, красиво. Но очень глупо. Дракон повернул голову. Не резко. Медленно, тяжело, с тем новым спокойствием, которое не требовало от мира разрешения. Красные глаза скользнули по Харагу, по железнорождённым, по Лианне, по Арье. На мгновение в этом взгляде не было человеческого тепла, и Арья ощутила внутри злой укол страха. Потом Аполлион чуть наклонил голову, совсем немного, так, как наклонял её раньше, когда собирался сказать что-нибудь оскорбительное, но смешное. Кончик хвоста, огромный теперь, шипастый и тяжёлый, провёл по мокрому камню перед Арьей, описал короткую дугу и остановился ровно на уровне её сапога, не касаясь. Жест был чудовищный и до боли знакомый. Арья поняла. Он не мог говорить. Или не хотел говорить в этой форме. Но он всё равно издевался. Даже став драконом, даже закрыв их крылом, даже стоя над раздавленным Эуроном и Рогом, он нашёл способ напомнить ей: да, волчонок, я всё ещё вижу тебя; да, ты всё ещё слишком мала, чтобы изображать осадную башню; да, стой там, где поставили. Арья резко выдохнула. — Скотина. Дракон приоткрыл пасть ровно настолько, чтобы показать край зубов. Не рык. Почти улыбка. Лианна, к собственному неудовольствию, тоже поняла. Лицо её осталось строгим, но плечи опустились на едва заметную долю. Железнорождённые притихли, потому что не умели читать этот их старый обмен, но почувствовали перемену. Мормонты тоже. Напряжение не исчезло, но в нём появилась нитка прежнего Аполлиона — не в словах, не в объяснениях, а в движении хвоста, в насмешливом наклоне головы, в том, что дракон мог быть страшным для всех и всё равно находить время довести Арью до бешенства. Хараг заржал ещё громче. — Это он! Точно он! Только этот чёртов хвостатый мертвец мог вернуться драконом и первым делом начать обижать девчонку без слов! Арья повернулась к нему так резко, что тот даже сделал вид, будто испугался. Но дракон уже смотрел не на них. Эурон пытался бежать. Сначала это было почти незаметно среди дыма, снега, криков и безумия. Он уже не бился в судорогах так сильно, как прежде; тело его дрожало, правая рука висела неестественно, левая была потеряна ещё во время первого драконьего удара у Рога — там, где вместо ладони теперь была мокрая, грубо перевязанная культя, которую его люди не успели толком остановить от кровотечения. Он полз, потом поднялся на колено, потом, шатаясь, встал. Лицо его было белым, рот в пене, глаза перекошены, но какая-то мерзкая, упрямая искра в нём ещё держалась. Не мужество. Не воля. То безумие, которое слишком долго называло себя судьбой, чтобы принять поражение сразу. Он закричал своим людям. Голос сорвался, но приказ они поняли. Несколько десятков человек Эурона, до того стоявших в оцепенении, рванулись вперёд. Не стройно. Не храбро. В безумном угаре, где страх уже нельзя было отличить от послушания. Они бежали с топорами, копьями, короткими мечами, кто-то орал имя Эурона, кто-то просто выл. Между ними и Аполлионом оставалось всего несколько десятков шагов. Потом меньше. Потом совсем немного. Каннибал двинулся. Он не взревел заранее. Не предупредил. Просто тёмная громада, до этого стоявшая почти неподвижно, вдруг стала движением. Огромная голова пошла вниз и вбок, чёрная пасть раскрылась шире, чем могла представить человеческая мысль, и первая волна людей Эурона исчезла в ней с такой будничной страшностью, будто море слизало пену с камня. Челюсти сомкнулись. Хрустнуло дерево копий, кости, железо, кожа, щиты, чьи-то крики. Остальных ударом шеи и плеча сбило с ног, разметало, втоптало в мокрый песок и каменную грязь. Каннибал не сражался с ними. Он просто убрал их с пути, как старый дракон убирает слишком шумную падаль, которая посмела бежать через его раздражение. Кровь пошла волной. Не красивой, не песенной. Тяжёлой, горячей, солёной, смешанной с грязью, снегом и морской водой. Она брызнула на камни, на мёртвых, на живых, на край крыла Аполлиона и ему прямо на морду. Дракон, который до этого стоял неподвижно и царственно, внезапно дёрнул головой с совершенно неподобающим для нового великого существа раздражением. Кровь залила один глаз, стекла по надбровной кости, попала в ноздрю и вдоль пасти. Аполлион резко мотнул головой. Не помогло. Он зашипел, выгнул шею, мотнул ещё раз, потом зажмурил один глаз так выразительно, что Арья, вопреки всему ужасу, едва не фыркнула. Каннибал рядом жевал. Медленно. С чудовищным стариковским достоинством. Аполлион снова мотнул головой, теперь уже почти обиженно, и попытался передней лапой стереть кровь с морды. Получилось плохо. Лапа была слишком большой, когти слишком неудобные, морда слишком длинная, и движение вышло не устрашающим, а раздражённо-неловким. Он зашипел ещё громче, согнул шею, дёрнул крылом, явно впервые осознавая, что быть драконом — это не только внушать ужас, но и разбираться, как не выглядеть идиотом, когда чужая кровь течёт в глаз. Хараг захохотал первым. Потом зажал рот ладонью, потому что смеяться над драконом, способным закрыть его одним зубом, было, возможно, не самой долгосрочной стратегией. Но было поздно. Несколько железнорождённых уже тоже давились смехом и страхом одновременно. Арья сказала сквозь зубы: — Великий дракон. Победитель Рога. Не справился с лицом. Аполлион услышал. Он повернул к ней один открытый глаз. Второй всё ещё был залит кровью. Этот взгляд обещал ей очень многое. В основном — что как только он снова станет достаточно маленьким, чтобы пользоваться словами, ей придётся выслушать лекцию о почтении к крылатым существам, которые только что спасли всех присутствующих от смерти. И тут он чихнул. Не по-человечески, разумеется. Чих дракона был коротким взрывом горячего воздуха, дыма, искр и мокрой крови, которая полетела в сторону, окрасив камни перед ним тёмными брызгами. Несколько людей Эурона, ещё пытавшихся подняться, снова упали. Один железнорождённый Харага сел прямо в грязь и перекрестился каким-то своим морским жестом, сам не понимая зачем. Каннибал перестал жевать ровно на один удар сердца и посмотрел на Аполлиона так, будто древний дракон столкнулся с редким проявлением молодёжной некомпетентности. Арья всё-таки засмеялась. Коротко, резко, почти истерически. Смех вырвался сам, потому что иначе она, возможно, начала бы плакать или кричать. Лианна закрыла глаза на мгновение, как человек, которому судьба только что доказала, что даже конец мира может быть унизительно бытовым. Хараг поднял топор и заорал: — Видели? Видели, ублюдки? Даже дракон поперхнулся их кровью! Хороший знак! Отвратительный, но хороший! Аполлион издал низкий, недовольный звук. Не рёв. Скорее ворчание, только в груди у огромного зверя. И в этом ворчании люди узнали его окончательно. Не потому что он был смешон. А потому что он раздражался так же, как прежде. Царственно, опасно, с достоинством существа, которое только что стало легендой и тут же было вынуждено вытирать кровь с морды. Эурон тем временем добрался до «Молчания». Он бежал уже не как король. Он карабкался, спотыкался, хватался оставшейся рукой за мокрые доски сходней, за верёвки, за выступы, за всё, что могло утащить его обратно на корабль. Несколько его людей пытались прикрыть отход, но после движения Каннибала их осталось слишком мало, а воля их была сломана видом того, как люди исчезали в чёрной пасти без всякого значения. Эурон поднялся по лестнице почти до борта. Ещё немного — и палуба приняла бы его, как принимает море труса, который слишком долго называл бегство отступлением. Тогда из дыма вышел человек. Не дракон. Аполлион снова стоял на берегу в человекообразной форме, высокий, тёмный, с рогами, хвостом, мокрыми от крови волосами и лицом, на котором всё ещё оставались следы раздражения от недавнего драконьего чиха. Переход обратно был настолько быстрым, что многие даже не поняли, в какой момент огромная туша стала фигурой, способной идти по песку на двух ногах. Но в этой фигуре уже было что-то новое. Он двигался иначе: легче, сильнее, с иной развязностью суставов, словно человеческое тело стало не ограничением, а удобной, временно выбранной формой. Хвост шёл за ним низко и спокойно. Эурон почти перевалился через борт. Хвост Аполлиона метнулся вперёд. Он обвился вокруг его голени и пояса, сжал, рванул назад. Эурон сорвался со сходней, ударился плечом о край, перевернулся в воздухе и полетел обратно на песок. Падение вышло длинным, грязным и унизительным. Он катился кувырком, цепляясь за мокрый берег, ударился лицом о камень, перевернулся ещё раз и наконец остановился на спине, хрипя, с перекошенным ртом и безумными глазами. Аполлион подошёл не спеша. Эурон поднялся рывком, как пьяный, которому боль только помогла забыть, где он находится. Слюна текла по подбородку, голос сорвался в хриплый вой. Он снова говорил о себе: о боге, о море, о Роге, о том, что не умрёт так, не здесь, не от чужака, не от твари, которая не имела имени в его пророчествах. Его оставшаяся рука нашла меч. Он бросился вперёд, рубя высоко, отчаянно, почти вслепую. Аполлион уклонился плавным изгибом корпуса. Не отскочил. Не ушёл грубой силой. Просто согнулся в сторону, как будто позвоночник помнил драконью шею лучше человеческой спины. Клинок прошёл мимо. В следующую долю мгновения Аполлион развернулся и ударил ногой Эурону в голову. Удар получился слишком высоким, слишком быстрым и слишком тяжёлым. Даже сам Аполлион на мгновение удивился. Не лицом — тело его не позволило такой роскоши, — но в движении появилась едва заметная пауза, как у человека, который только что понял, что новая анатомия даёт возможности, на которые старая не имела права. Человек не поднял бы ногу так легко. Не вложил бы в разворот такую инерцию. Не удержал бы равновесие хвостом так естественно, будто всю жизнь был создан для этого. Эурон рухнул на песок. Он попытался встать, но Аполлион уже был рядом. Он наступил ему на меч, раздавив рукоять в грязь и песок, затем схватил Эурона за единственную руку. Не резко. Почти аккуратно. От этого стало хуже. Эурон дёрнулся, попытался ударить культёй, плечом, головой, но Аполлион только повернул его руку внутрь и ударил ладонью по локтевому суставу. Кость пошла не туда, куда должна. Эурон закричал. Крик был человеческий, высокий, грязный. Он больше не говорил о богах. Некоторое время в нём вообще не было слов. Только боль. Аполлион отпустил сломанную руку, схватил его за ворот, поднял почти на ноги, потом второй рукой взял за волосы и резко оттянул голову назад, натягивая шею и лицо так, чтобы Эурон смотрел прямо на него. Не на Каннибала, не на Рог, не на корабль. На того, кого он не смог назвать, подчинить, понять и испугаться вовремя. Дым начал клубиться в глазницах дракона медленно, как если бы под черепом разгоралось что-то глубже обычного огня. Сначала серый. Потом жёлтый. Потом в зрачках вспыхнуло Яростное пламя — не дикое, не сорвавшееся, а удержанное, направленное, страшное именно потому, что теперь им пользовались не в истерике, а с царственным спокойствием. Он сказал тихо, и теперь прямая речь прозвучала отдельно, чисто, как приговор: — Ты хотел стать богом, потому что человеком быть не смог. Хотел корону, потому что без неё никто не видел в тебе короля. Хотел дракона, потому что собственной пасти не хватало, чтобы напугать мир. Смотри на меня, Эурон Грейджой. Это не море забирает тебя. Не бог. Не пророчество. Тебя убивает тот, кого ты принял за вещь, которую можно назвать. Эурон захрипел, пытаясь вырваться, но волосы были зажаты железной хваткой, ворот душил, сломанная рука висела бесполезно, а обрубок второй только дёргался у груди. Он попытался плюнуть, но вышла кровь и слюна. Пламя в глазах Аполлиона стало ярче, и на миг Арье показалось, что лицо его изнутри освещено жёлтым солнцем, которое никогда не должно было взойти над живыми. Аполлион наклонился ближе. — Король не тот, кто громче говорит о власти. Король тот, после чьего молчания остальные вспоминают, что их голос был взят взаймы. Он открыл рот. Яростное пламя вышло не как обычный драконий огонь. Не красное, не оранжевое, не голодное пламя Каннибала. Оно было жёлтым, больным, ослепляющим, с тонкими безумными прожилками, которые не столько жгли, сколько стирали границы между кожей, костью, криком и воздухом. Эурон завопил. Его тело забилось в руках Аполлиона, ноги ударили по песку, спина выгнулась, голова попыталась отвернуться, но Аполлион держал. Не долго ради мучения. Достаточно долго, чтобы приговор стал видимым. Люди отвернулись не все. Железнорождённые смотрели. Мормонты смотрели хуже, с ужасом и пониманием. Арья не смогла отвести глаз, хотя очень хотела. Лианна стояла неподвижно, белая от напряжения. Каннибал молча наблюдал, и в его древней тишине не было ни одобрения, ни осуждения. Только факт. Когда пламя оборвалось, Эурон уже не кричал. Тело его осталось стоять в руках Аполлиона лишь потому, что Аполлион держал его за ворот и волосы. Ниже груди одежда и плоть были обожжены, но ещё узнаваемы, искорёжены жаром, почерневшие по краям. Выше всё превратилось в чёрную, обугленную, страшную неподвижность. Лицо исчезло как лицо. Остались кость, обгоревшие куски кожи, тёмные провалы глазниц, дымящиеся волосы, местами спёкшиеся с черепом. Это был не бог. Не король. Не вороний глаз. Просто тело человека, который слишком долго говорил о власти и умер с открытым ртом, уже неспособным произнести своё имя. Аполлион отпустил его. Эурон упал на песок тяжело, без достоинства, как мешок с мокрой золой. Некоторое время никто не говорил. Даже железнорождённые молчали. Даже Хараг. Ветер шёл с моря, снег таял на горячем песке рядом с телом, Рог лежал в стороне среди мёртвых рабов и живых, которые ещё не верили, что звук больше не заставят вырывать из их лёгких. Каннибал медленно выдохнул, и этот выдох был похож на закрытие старой двери. Аполлион провёл языком по зубам, будто во рту ещё оставался неприятный вкус чужой гордыни. Потом повернул голову к Харагу. Он уже снова был в человекообразной форме, но после дракона эта форма не казалась прежней. Она казалась выбранной. Удобной. Временно уменьшенной. Голос его стал сухим, почти ленивым, но все услышали приказ. — Тело не жечь. В море не бросать. Каннибалу не скармливать, как бы он ни был разочарован. Прибейте его к «Молчанию». Пусть наконец станет частью корабля, которому отрезал голоса. Рог забрать отдельно. Рабов и немых — к лекарям, если они ещё верят лекарям. Людей Эурона обезоружить. Кто бросит оружие — живёт до следующего глупого решения. Кто не бросит — пусть Хараг развлечётся. Хараг медленно повернул к нему голову. В его лице было столько счастья, ужаса и делового интереса, что Арья вдруг поняла: сейчас этот человек действительно почувствовал себя на правильной стороне истории. Пусть кровавой. Пусть ужасной. Но правильной. Хараг ухмыльнулся. — Прибить ворона к его же корыту. Вернуться на нём обратно. Показать Аше, что мы не просто выжили, а ещё и принесли ей мёртвого дядю в подарок. Знаешь, хвостатый, если бы ты не был драконом, я бы сказал, что ты начинаешь понимать железнорождённых. Аполлион посмотрел на него с тем самым выражением, от которого даже в человеческой форме казалось, что где-то поблизости шевельнулся хвост. — Если я начну понимать вас слишком хорошо, Хараг, пристрели меня из милосердия. Но сначала выполни приказ. Мне не хочется второй раз объяснять мёртвому королю, что его корабль теперь работает вывеской. Арья всё ещё смотрела на него. На кровь на его лице. На дым в глазах, который почти исчез, но не до конца. На хвост, спокойно лежащий за спиной. На то, как он снова стал похож на себя, и на то, что полностью прежним уже не станет. Её злость возвращалась. Живая, тёплая, спасительная. Она сделала шаг из-за крыла. Аполлион повернул голову. Хвост поднялся сразу, предупреждающе, но не ударил. Арья остановилась, прищурилась и сказала: — Только попробуй опять отнести меня зубами. Аполлион посмотрел на неё сверху вниз. Секунду он молчал. Потом на его лице появилась знакомая, хищная, почти ласковая насмешка. — Я бы отнёс хвостом, волчонок. Зубами ты слишком мелкая. Потеряешься между клыками, а мне потом Лианна предъявит счёт за пропажу северной собственности. Лианна резко выдохнула через нос. Арья покраснела от злости. Хараг снова заржал. И именно тогда — не во время пламени, не во время смерти Эурона, не когда дракон расправил крыло, — люди Медвежьего острова окончательно поняли, что Аполлион вернулся. Не прежним. Но своим.   ⠀  ⠀  ⠀  ⠀. . . К утру Медвежий остров не стал местом победы. Он стал местом работы. Снег перестал валить крупно и перешёл в мелкую колкую сыпь, которую ветер гонял вдоль берега, по камням, по мокрой траве, по следам крови, уже буреющей на холоде. Ночь не смыла случившегося. Море не забрало его, хотя несколько тел всё-таки пыталось утащить волной, и мормонты с железнорождёнными ругались, вытаскивая мёртвых обратно за сапоги, за ремни, за воротники. На берегу пахло солью, гарью, кровью, мокрой шерстью, рвотой, лекарственными травами и Рогом, который, даже завёрнутый в несколько слоёв кожи и железной сетки, продолжал казаться не вещью, а замолчавшей болезнью. Триумфа не было. Никто не пел. Никто не пил за победу. Даже железнорождённые, которым обычно хватало одного выжившего врага и двух бочек кислого пива, чтобы объявить день достойным, на этот раз держались тише. Они переговаривались, смеялись коротко и грубо, но смех обрывался, стоило кому-нибудь из спасённых рабов начать кричать во сне или одному из людей Эурона вдруг закрыть уши и удариться лбом о стену, будто звук Рога всё ещё шёл за ним по внутренней кости. Мормонты хоронили своих отдельно. Не пышно. Не долго. Север не любил тратить слова там, где земля и так понимала цену. Телам закрывали лица, клали рядом оружие, если оно сохранилось, и камни поверх свежей земли. Лианна стояла при этом прямо, маленькая, промёрзшая, упрямая, и каждый, кто смотрел на неё, понимал: она ещё ребёнок только по росту. Остров сегодня требовал от неё больше, чем от многих взрослых лордов за всю их жизнь. Она не плакала. Это не значило, что ей не хотелось. Просто на Медвежьем острове плач тоже должен был ждать своей очереди. Железнорождённые сначала не знали, куда девать руки. Они умели убивать, грабить, тащить добычу, латать корабли, держать весло, рубиться топором на скользкой палубе. Но помогать тем, кого их же народ привык считать добычей, было для многих почти противоестественным движением. Один из людей Харага стоял над раненым мормонтом с перевязью в руках и смотрел так растерянно, будто ему велели зашить парус живому медведю. Потом мормонт, бледный от потери крови, хрипло обругал его за то, что тот мнёт ткань как девка перед первым танцем, и железнорождённый оскалился уже привычнее. Он сказал: — Если ты ещё можешь ругаться, северянин, значит, перевязка тебе не так уж нужна. Но раз твоя госпожа смотрит, придётся спасти тебе жизнь ради общего неудобства. Мормонт прохрипел в ответ: — Спасёшь плохо — я встану и убью тебя сам. Железнорождённый кивнул почти с уважением. — Вот теперь я понимаю, как с вами разговаривать. Так они и работали. Не как друзья. Не как примирённые народы. Скорее как две группы упрямых людей, которым на время запретили убивать друг друга и выдали вместо этого одно общее дело. Железнорождённые таскали брёвна для носилок, мормонты показывали, где сложить мёртвых, женщины острова кипятили воду, старуха с руками, похожими на корни, заставляла бывших грабителей держать раненых, пока она вынимала из плеч и бёдер щепки, железо и куски камня. Рабы с «Молчания» сидели отдельно: кто-то ел дрожащими пальцами, кто-то просто смотрел в пустоту, кто-то постоянно шептал беззвучно, потому что языка уже не было, а привычка говорить в голове оставалась. Тех, кого Рог сломал сильнее, перенесли в большой дом у внутреннего двора. Они не все были ранены телом. Некоторых трясло так, будто холод вошёл под кожу и поселился в костях. Один старик всё время пытался поднести к губам невидимый мундштук и выдохнуть звук, которого не было; двое молодых гребцов били себя по ушам до крови, пока им не связали руки мягкой тканью; женщина с выжженными губами, которую не успели заставить трубить второй раз, лежала неподвижно и улыбалась потолку. Когда рядом хлопнула дверь, она вдруг засмеялась таким тихим, тонким смехом, что Арья вышла наружу, потому что иначе ей захотелось бы убить кого-нибудь только за то, что мир умеет оставлять людей живыми в таком виде. Хараг пытался говорить с теми, кто пришёл с Эуроном и ещё мог отвечать. И это было страннее любого праздника. Людей Эурона согнали не как скот, но и не как гостей. Оружие сложили отдельно. Раненым дали воду. Тех, кто бросил топоры сразу после смерти Вороньего Глаза, посадили ближе к кострам; тех, кто пытался сопротивляться, держали под копьями. Железнорождённые Харага ходили между ними с той тяжёлой, новой важностью людей, которым впервые позволили не просто выбирать сторону, а предлагать выбор другим. Хараг говорил грубо, без красивых слов, стоя на бочке у стены, чтобы его видели все. — Слушайте сюда, пока я добрый, трезвый и не решил, что переговоры — это скучно. Вороний Глаз мёртв. Его Рог не ваш. Его корабль уже не его. Кто хочет дальше изображать верность трупу, может сказать прямо, и мы сэкономим всем время. Кто хочет жить — есть два пути. Первый: идти под знамёна Аши Грейджой и учиться быть железнорождённым без привычки резать всё, что медленнее вас. Второй: идти с нами, под Аполлиона, туда, где дорога почти наверняка кончается смертью, но зато смерть будет не в трюме, не под плетью и не за чужую больную мечту. Думайте быстро. Я не люблю длинные собрания. Многие молчали. Некоторые смотрели на землю. Несколько человек Эурона плюнули в сторону Харага. Одного тут же ударили древком по затылку, но не убили. Это само по себе было новостью. Раньше железнорождённый, получив плевок, ответил бы топором без лишних рассуждений. Теперь человек Харага только скривился и буркнул, что плюющий пригодится на вёслах, если выживет достаточно долго, чтобы научиться стыду. Потом пришёл Аполлион. Он не входил торжественно. Не нуждался в этом. Он просто появился у края двора, и разговоры сами провалились вниз. В человекообразной форме он выглядел почти привычно: высокий, тёмный, с рогами, хвостом, когтями, с лицом, на котором насмешка казалась естественным выражением покоя. Но после того, как все видели дракона, эта форма уже не обманывала. Она не казалась прежним телом. Она казалась выбранным размером. Аполлион остановился рядом с Харагом, посмотрел на людей Эурона и некоторое время ничего не говорил. Этого хватило, чтобы несколько человек опустили глаза. Когда он заговорил, голос был сухим, спокойным, без крика. — Хараг сказал главное, но я добавлю, потому что у него талант делать даже милость похожей на угрозу. У вас нет больше Эурона. Нет Рога. Нет обещанного великого будущего, где вы стоите рядом с человеком, который подчиняет драконов и ломает королей. Это будущее умерло на песке. Теперь у вас остались более скромные вещи: жизнь, стыд, страх, руки и выбор, что с ними делать. Кто пойдёт к Аше — будет учиться жить иначе. Это труднее, чем умереть красиво, и потому многим из вас не понравится. Кто пойдёт со мной — не получит обещаний, кроме одного: я не стану врать, что веду вас к богатству, лёгкой славе или прощению. Я веду тех, кто выберет меня, туда, где однажды придётся умереть не за добычу и не за железную гордость, а за решение больше не быть тем, чем вас сделали. Выбирайте. Но не путайте мой выбор с мягкостью. Тот, кто снова поднимет цепь на раба, руку на безоружного или голос за Вороньего Глаза, узнает, что драконья память хуже человеческой. Один из людей Эурона, крепкий, с рваной щекой и воспалёнными глазами, поднял голову. Он спросил: — А если не хотим ни к тебе, ни к Аше? Аполлион посмотрел на него почти с интересом. — Тогда остаётесь пленниками Медвежьего острова, пока Лианна Мормонт не решит, что с вами делать. У неё меньше зубов, чем у меня, но характер местами хуже. Я бы не советовал. Лианна, стоявшая у двери, не улыбнулась. Зато Хараг ухмыльнулся так, будто это была лучшая дипломатическая формула дня. Выбор не случился сразу. Люди редко меняют жизнь по приказу, даже когда приказ отдаёт существо, только что сжёгшее их короля до обугленной кости. Но первые поднялись уже через несколько минут. Двое старых гребцов попросились к Аше. Один мальчишка, который явно был не старше Арьи, но смотрел глазами сорокалетнего пса, сказал, что пойдёт к идущим на смерть, потому что не умеет жить, зато умереть, наверное, научится быстрее. Хараг хотел что-то грубое ответить, но Аполлион молча посмотрел на него, и тот только сплюнул в сторону. — Запишем как дурака с потенциалом. После этого работа продолжилась. К вечеру «Молчание» уже стояло под охраной. Тело Эурона прикрепили к кораблю не поспешно и не празднично, а деловито, как прибивают знак на ворота после чумы. Рог унесли в отдельный каменный подвал, под замок, под охрану мормонтов и железнорождённых вместе, чтобы ни одна сторона не могла сделать вид, будто вещь принадлежит только ей. Освобождённых немых кормили тёплой похлёбкой. Несколько человек всё ещё не верили, что им не отрежут что-нибудь ещё за слишком громкое дыхание. Арья нашла Аполлиона ближе к закату. Вернее, он нашёл её, но сделал вид, что это случайность. Она стояла у тропы, ведущей от двора к низким каменным склонам, где ветер был мягче, а море видно не целиком, а кусками между серыми валунами. Он вышел из-за стены с такой ленивой бесшумностью, что она всё равно заметила его заранее: хвост по камню шёл слишком знакомо, даже если теперь тело, которому он принадлежал, казалось опаснее прежнего. Арья не обернулась сразу. — Если ты пришёл проверить, не умерла ли я от собственной глупости, то опоздал. Я уже решила отложить это на завтра. Аполлион остановился рядом, посмотрел на море и чуть наклонил голову. — Похвальная зрелость. Завтра умирать намного удобнее: больше света, лучше видимость, и у меня будет время придумать достаточно унизительный способ тебя спасти. Она фыркнула, но не зло. Они пошли рядом, не договариваясь. Тропа была узкой, местами скользкой, но Аполлион не протягивал руку и не пытался хвостом оттащить её от каждого мокрого камня. Это было умно с его стороны. Арья уже была достаточно раздражена тем, что он сегодня прикрыл её крылом, как детёныша, и потом ещё имел наглость оказаться правым. Некоторое время они молчали. Медвежий остров после битвы звучал не как место победы, а как дом после тяжёлой болезни. Где-то стучали молотки. Где-то плакал ребёнок. Где-то железнорождённые спорили с мормонтами о том, как правильно крепить бортовые доски, и спор этот, судя по голосам, мог закончиться либо дракой, либо совместным ремонтом. У стены старого сарая сидели два островных кота, толстые, мокрые и недовольные тем, что мир опять не спросил их мнения. Аполлион посмотрел на котов. — Смотри. Местные лорды пришли проверить ущерб. Арья на мгновение забыла, что хотела сердиться. — Ты им должен. В прошлый раз обещал, что если выживешь, принесёшь рыбу. — Я много чего обещал, пока рассчитывал быть мёртвым. Это был удобный способ финансового планирования. — Они запомнили. — Коты всегда запоминают долги. В этом они похожи на северян, только честнее смотрят, когда хотят тебя использовать. Один из котов мяукнул так, будто полностью соглашался. Арья присела, достала из кармана кусочек сушёной рыбы, который, вероятно, украла с кухни заранее, и кинула ему. Второй кот посмотрел на Аполлиона. Не с просьбой. С требованием. Аполлион выдержал взгляд несколько секунд, потом достал из-за пояса маленький свёрток и бросил второму кусок. Арья прищурилась. — Ты тоже украл рыбу. — Я реквизировал её для дипломатии. — У котов? — Сегодня я разговаривал с людьми Эурона. После этого переговоры с котами выглядят вершиной цивилизации. Они пошли дальше. Коты, получив своё, остались судить мир без них. У склона, где ветер становился чище и море било внизу о камни, Аполлион остановился. Долго смотрел вниз. Арья ждала, чувствуя, что шутки закончились не совсем, но отступили, как зверь, которому дали знак лечь у двери. Он сказал не сразу. — Спасибо. Арья повернула голову. — За что? Аполлион не смотрел на неё. Это было почти трусостью с его стороны, и она сразу это заметила. Когда он говорил с Эуроном, он смотрел прямо. Когда отдавал приказы, тоже. Когда издевался над Харагом — тем более. А сейчас смотрел в море, будто волны могли подслушать менее внимательно, чем она. — За то, что ждала. За то, что злилась. За то, что не дала им превратить мой янтарь в памятник, возле которого все тихо сходят с ума. За то, что когда я вернулся драконом, ты всё равно первым делом нашла повод назвать меня скотиной. Это помогло больше, чем ты думаешь. Арья отвернулась к морю. Щёки у неё потеплели от злости, смущения и холода одновременно. — Ты и был скотиной. — Никогда не отрицал. Я просто расширил видовые возможности. Она хмыкнула. Потом всё-таки спросила: — Ты теперь что? Аполлион молчал долго. Хвост его медленно лёг на камень, не касаясь Арьи, но достаточно близко, чтобы она видела движение краем глаза. Раньше такой жест был почти шуткой. Теперь в нём было больше веса. Не угроза. Присутствие. — Я могу сказать тебе одну вещь, — произнёс он наконец. — И ты, скорее всего, решишь, что я окончательно повредился после янтаря, драконьих костей и слишком близкого знакомства с чужой магией. Арья посмотрела на него почти устало. — Ты стал драконом. Я уже готова поверить во многое. Он усмехнулся, но коротко. — Справедливо. Он всё ещё не смотрел на неё прямо. — Я не отсюда. Не из Вестероса. Не из Эссоса. Не из земель за краем карт, где люди любят прятать всё, чего не понимают. Я родился в другом мире. Совсем другом. Там не было драконов в небе, великих домов, Иных за Стеной, богов, которые отвечают так настойчиво, что потом хочется пожалеть о вопросе. Там были другие города, другие болезни, другая грязь, другие страхи. Более скучные, возможно. Но от этого не менее цепкие. Арья смотрела на него молча. Он продолжил уже тише: — Я не рассказывал это почти никому из ваших. Не потому что хотел лгать именно тебе. Скорее потому что правда такого рода быстро превращается в оружие в чужих руках. Санса услышала бы политику. Дейенерис — судьбу. Станнис — обязанность и угрозу. Другие начали бы искать в этом знамение, проклятие, право, слабость, что угодно. А ты... ты слишком неприятно честная. Если решишь, что я вру, скажешь сразу. Если решишь, что правда мерзкая, тоже скажешь. И если решишь хранить, будешь хранить не потому, что это выгодно. Арья молчала ещё немного. Потом сказала: — Когда ты врёшь, ты выглядишь глупо. Аполлион наконец посмотрел на неё. — Спасибо. Кажется. — Нет, правда. Ты начинаешь слишком много говорить, улыбаешься не там, где надо, и делаешь вид, будто всё смешно. Сейчас ты тоже много говоришь, но по-другому. Как будто тебе больно вытаскивать слова. Он слегка скривился. — Вот именно поэтому я и сказал, что ты неприятно честная. Арья отвернулась к морю, переваривая услышанное. Она не стала сразу задавать десятки вопросов. Это было не потому, что вопросов не было. Их было слишком много: как выглядит другой мир, как он умер, почему пришёл сюда, кто он был раньше, были ли там семьи, войны, дети, кошки, море. Но все эти вопросы стояли вокруг главного и пока не трогали его. Она уже видела Аполлиона в крови, в огне, в янтаре, в драконьей форме, в человеческой форме, видела, как он смеётся, врёт, злится, убивает, защищает. И правда о другом мире странным образом не ломала всё это. Только ставила под ним ещё один слой. — Ты поэтому иногда говорил странно, — сказала она. — Не как здесь. — Я много почему говорил странно. Иногда из-за другого мира. Иногда потому что окружающие идиоты не заслуживали ясности. — А я? — Ты чаще заслуживала рыбу для котов и запрет на самоубийственные подвиги. Я старался давать по обстоятельствам. Она толкнула его локтем в бок. Не сильно. Просто чтобы восстановить равновесие мира. Он позволил. Потом лицо его стало серьёзнее. — Там, в моём мире, я когда-то думал, что хотел бы дочь. Не сейчас, не в том виде, в каком люди говорят об этом за ужином, выбирая имя и строя дом. Скорее как глупую, невозможную мысль о будущем, где у меня есть кто-то маленький, злой, честный, упрямый, кто будет спорить со мной, позорить меня перед соседями и считать, что я ничего не понимаю. Но из-за того, кем я был, где жил, как жил и что со мной происходило, это никогда бы не случилось. Арья замерла. Он сразу поднял руку, предупреждая неверное понимание. — Я не называю тебя дочерью. Не смею. У тебя был отец. Ты любила его, и никто не имеет права занять это место, даже если очень хочет выглядеть значительным на фоне моря. Я не об этом. Арья не перебила. Аполлион выдохнул медленно. — Я о том, что ты стала частью моей семьи. Не территории. Не долга. Не маленьким северным существом, которое надо прикрывать крылом, хотя иногда, поверь, ты очень стараешься доказать обратное. Семьи. В моём понимании, кривом, плохо воспитанном и местами опасном. Я не всегда буду мягким. Иногда вообще не буду. Я могу стать страшнее, чем тебе понравится. Возможно, уже стал. Но я не предам тебя, Арья. Не ударю в спину. Не продам. Не обменяю на мир, трон, Рог, дракона или право называться кем-то великим. Если однажды ты будешь помнить обо мне только одну вещь — запомни это. Арья стояла неподвижно. Ей не нравились такие разговоры. Они были хуже ран, потому что раны хотя бы понятно перевязывать. Слова о семье, предательстве и верности входили глубже, туда, где всё ещё жил отец, Робб, мать, Бран, Санса, Джон, волки, список имён, Браавос, тёмные комнаты, чужие лица, все места, где она училась не верить слишком легко. Аполлион, конечно, выбрал самый неудобный способ быть честным: сказал всё слишком прямо, чтобы отшутиться было трудно, и слишком осторожно, чтобы ударить его за наглость было нечестно. Она сглотнула. — Ты всё равно иногда ведёшь себя как самодовольный хвостатый идиот. Он кивнул. — Это семейная черта. Теперь уже, видимо, наша общая проблема. Арья посмотрела на него исподлобья. — Я не хвостатая. — Пока нет. Но у тебя достаточно ярости для компенсации. Примерно на уровне моего колена, как мы уже установили. Она ударила его кулаком в бок сильнее. Он даже не дёрнулся, только посмотрел вниз с преувеличенным терпением. — Видишь? Семья. Бьёт, когда не знает, как сказать спасибо. Арья отвернулась, чтобы он не видел лицо. — Я не сказала спасибо. — Я великодушно сделал вид, что ты сказала. Они стояли рядом, и ветер снова шёл с моря, пахнущий солью, холодом, мокрой землёй и далёким дымом. Внизу продолжали работать люди. Железнорождённые и мормонты таскали доски, спорили, ругались, вытаскивали из «Молчания» тех, кто боялся выйти сам. Где-то Хараг снова орал на своих, что если они не умеют быть полезными, пусть хотя бы будут тяжёлыми и носят брёвна. Где-то Лианна давала распоряжения голосом, который был слишком большим для её тела. Каннибал лежал у скал, неподвижный и огромный, как чёрная точка в конце старой истории. Арья наконец сказала: — Я запомню. Аполлион не стал спрашивать, что именно. Она сама уточнила, потому что понимала: ему это нужно услышать, даже если он будет делать вид, что нет. — Что ты из другого мира. Что ты ужасно врёшь. Что ты считаешь меня семьёй, хотя я не разрешала. И что ты не ударишь в спину. Он склонил голову. В его улыбке не было прежней издёвки полностью. Только немного. Столько, чтобы это всё ещё был он. — Последнее важнее всего. Первые три можешь использовать против меня при необходимости. Арья посмотрела на котов у сарая, которые уже доели рыбу и теперь делали вид, что никогда в жизни не получали помощи от подозрительных существ с хвостами. — Я всё использую против тебя при необходимости. Аполлион тихо усмехнулся. — Вот поэтому я тебе и доверяю. Они пошли обратно не сразу. Ещё какое-то время стояли у склона, пока Медвежий остров внизу не начал постепенно собирать себя из крови, работы, холода и упрямства. Победы всё ещё не было. Праздника тоже. Но было кое-что надёжнее. После янтаря, Рога, Эурона и дракона Аполлион всё ещё мог стоять рядом с Арьей, спорить о котах, получать удар кулаком за слишком точную насмешку и говорить правду так неуклюже, что ей оставалось только поверить.