Запись спустя 20 лет

***

15 мая какого-то года.

Война ещё не закончилась, мальчик вырос. Сегодня ночью не спалось. Вышел из блиндажа, сел на бруствер, смотрел на звёзды. Вспомнил, что давно не писал в дневник. Рука не поднималась. Слишком много всего накопилось, а слова не идут. Но если не выплеснуть сейчас — лопну, как перегретый котёл. За эти три с лишним года я многое узнал о людях. Не только о том, какие они герои, но и о том, как легко человек предаёт. Не врагу — нет. Своих. Из страха, из выгоды, из глупости. Я испытал это на себе несколько раз. И каждый раз — как нож в спину. Первый раз мне было шестнадцать. Я тогда ещё не служил, только готовился, занимался с Кузьмой Кузьмичом и помогал матушке. У меня был друг — Ванька, тот самый мальчишка из сожжённой деревни, которого я встретил в парке. Мы сдружились. Он тоже хотел стать военным, говорил: «Я как ты буду, выучусь, отомщу за деревню». Я его жалел и уважал. А он… не знаю, что с ним случилось. Может, страх съел изнутри. А может, с детства в нём сидела червоточина. Однажды ночью мы сидели у него в сарае, прятались от дождя, пили чай с сухарями. Он вдруг говорит: «А давай сходим на склад, где патроны хранятся? Я знаю, где ключ. Украдём немного, продадим, купим еды». Я сначала подумал — шутит. Потом понял, что нет. Я сказал: «Ты что, с ума сошёл? Это же казённое имущество! Нас расстреляют!» А он засмеялся: «Никто не узнает. Ты же будущий офицер, должен быть смелым». Я отказался наотрез. Ушёл домой, злой и расстроенный. А через два дня пришли жандармы. К матушке. Сказали, что поступил донос: я готовил кражу со склада. Ванька меня и сдал. Видимо, на него донесли, он испугался и сказал, что это я его подговаривал. Меня допрашивали три часа. Я держался, повторял: «Я ничего не знаю. Я никого не подговаривал». Мне не поверили, но доказательств не было. Отпустили. А Ваньку посадили — он сам сознался в краже (оказывается, он всё-таки слазил на склад один, потом испугался и побежал доносить на меня, чтобы отвести подозрения). Его отправили в дисциплинарный батальон. Говорят, сбежал оттуда. Говорят, погиб. Я не знаю правды. И не хочу знать. После того случая я перестал кому-либо доверять. Кроме матушки, кроме Кузьмы Кузьмича, кроме дяди Митрофана. А потом и их не стало. Один за другим. Война забрала всех. Второе предательство случилось уже на службе, когда мне было восемнадцать, только-только произвели в унтер-офицеры. У меня был товарищ, Гришка, вместе учились в учебной команде. Весёлый, разбитной, смелый до безумия. Мы с ним делили хлеб и табак, спали рядом, прикрывали друг друга на учениях. А однажды он напился в увольнении. Не просто напился — надрался до чёртиков. И полез в драку с каким-то штабным писарем. А когда писарь побежал жаловаться, Гришка заорал: «Все вы тут сволочи! Царя нам не надо, офицеров — тоже! Долой!» Пьяный бред. Я сам это слышал. Но кто будет разбираться? Комендант сказал: «Политическая агитация. Расстрел или каторга». Я побежал к командиру роты, упал на колени — в первый и последний раз в жизни — умолял заступиться. Говорил: «Он хороший солдат, просто напился, сам не помнит, что нёс». Командир посмотрел на меня и сказал: «Ты его покрываешь? Значит, и ты такой же?» Я ответил: «Я отвечаю за него головой. Если он предатель — расстреляйте меня вместе с ним». Не знаю, подействовали мои слова или просто ротному не хотелось связываться с трибуналом, но Гришку отделали розгами и отправили в штрафную роту. Он меня потом благодарил, плакал, клялся в вечной дружбе. А через два месяца, в первом же бою, дезертировал. Перебежал к немцам. Его видели наши разведчики на той стороне — он сидел в немецкой форме и чистил вражескую винтовку. Командир вызвал меня и сказал: «Ну что, подпоручик (меня к тому времени уже произвели), твой дружок оказался настоящей свиньёй. Ты за него головой ручался. Голова пока при тебе, но в следующий раз думай, кому веришь». Я тогда запил. На неделю. Пил в одиночку, в землянке, никого не подпуская. Матушке писал, что всё хорошо. А сам ненавидел себя за то, что не разглядел в Гришке предателя. За то, что на коленях ползал перед командиром за того, кто потом продался врагу. Думал: может, и во мне есть эта червоточина? Может, я тоже не знаю, на что способен, когда придёт настоящий страх? Не знаю. Не проверял пока. Но с тех пор я стал жёстче. И доверяю только себе. И своей совести. Третье предательство было не таким личным, но оно разорвало мне душу сильнее. Я уже был офицером, командовал взводом. Мой непосредственный начальник, капитан Сомов (тот самый, который потом погиб, прикрывая переправу), оказался… как бы это сказать… трусом. Не в бою — в бою он был храбр, даже безрассудно. А трусом перед начальством. Однажды мы получили приказ наступать на деревню, которую немцы превратили в крепость. Сомов собрал офицеров и говорит: «Приказ дурацкий, потери будут огромные. Но я его выполню, потому что если не выполнить, меня понизят». Я тогда, молодой, горячий, вскочил и сказал: «А солдаты? Их понижать некуда — только в могилу». Сомов побелел, заорал: «Вон из моей землянки!» Я вышел. А через час меня вызвали в штаб батальона. Оказывается, Сомов написал рапорт, что я «высказываю пораженческие настроения, подрываю авторитет командования, не гожусь для дальнейшей службы в условиях боевых действий». Меня не разжаловали — за меня вступился командир батальона, тот самый, который потом разрешил мне обойти высоту через болото. Но осадок остался навсегда. Я понял, что даже те, кто вместе с тобой идёт в атаку, могут ударить в спину, если им покажется, что ты угрожаешь их карьере. Сомов погиб через три недели. Я был у его постели в госпитале. Он прошептал: «Прости, мальчик. Я был… дураком». Я ему сказал: «Бог простит». А сам не простил. И, наверное, никогда не прощу. Вот такая она, жизнь офицера. Не только пули и окопы. Ещё и эти — грызня, подсиживание, страх потерять место, чин, уважение. Я смотрю на молодых прапорщиков, которые только приходят на фронт, и вижу себя прежнего. Такие же горящие глаза, такие же речи о чести и долге. Пройдёт год-два — и многие из них станут циниками. Или предателями. Или трупами. Только единицы сохранят то, что внутри. Я надеюсь, что я — из единиц. Но уверенности нет. Сегодня ночью, глядя на звёзды, я вспомнил слова Суворова: «Честь дороже жизни». А теперь я знаю, что честь дороже не только жизни, но и дружбы, и доверия, и спокойствия. Потому что честь — это когда ты остаёшься собой, когда тебя предают, когда вокруг ложь, когда каждый смотрит только за себя. Это трудно. Иногда невыносимо. Но если я потеряю честь — я потеряю всё. Стану как Ванька, как Гришка, как Сомов. А я не хочу. Лучше умереть. --- 22 июня 190 года.* Сегодня я решился. Это не просто запись в дневнике. Это, наверное, самое важное, что я когда-либо писал. Сейчас глубокая ночь, штабная палатка, все спят. А я сижу над картой и не могу отвести глаз. Завтра (уже сегодня, если смотреть по часам) я доложу командиру дивизии свой план. И если он его примет — начнётся то, что либо прославит меня, либо погубит. Либо спасёт Россию, либо ускорит её падение. Но я чувствую: по-другому нельзя. Два месяца мы стоим на одном месте. Наступление захлебнулось, немцы укрепляются. Наша артиллерия бесполезна — снарядов почти нет. Солдаты устали, офицеры матерят командование. А я смотрел, смотрел на карту, и вдруг увидел. Увидел то, что, наверное, упустили штабные гении. У противника есть точка — укреплённый узел на высоте 412. Сейчас они там держат почти треть своих резервов на этом участке. А вот если взять эту высоту не в лоб, а обходным манёвром через лес, который все считают непроходимым… Прорвать оборону на узком участке, зайти в тыл, взорвать склад боеприпасов… Немцы побегут. Потому что без этого склада вся их оборона рассыплется, как карточный домик. Я просчитал всё. Не спал три ночи. Послал разведчиков — они подтвердили: лес проходим, если идти ночью, без повозок, налегке. Потери будут — без них не бывает. Но не те, что при лобовой атаке. Я готов взять это на себя. Я готов вести солдат. Я готов умереть там, если понадобится. Но я знаю — если мы это сделаем, фронт рухнет. Вся вражеская линия посыплется, как гнилой забор. И тогда наступление наших войск, которое готовится уже месяц, ударит в открытую дверь. Россия победит. Я чувствую это каждой клеткой. Я записал свой план. Все расчёты, все цифры, все маршруты. Завтра иду к командиру дивизии. Он человек старый, осторожный. Скажет: «Молод ещё, подпоручик, умничать». Но я не отступлю. Я буду просить, доказывать, спорить, требовать. Если надо — пойду выше. До самого командующего армией. Мне всё равно, что подумают. Я знаю, что прав. Сегодня днём я позвал своих солдат — тех, кто идёт со мной уже год. Сказал им: «Будет тяжёлая операция. Идти ночью, по лесу, по болотам. Не все вернутся. Но если мы сделаем это — война может кончиться быстрее. Я пойду первым. Кто со мной?» Они молчали секунд пять. А потом встали все. Все сто двадцать человек. Даже те, кого я считал трусами. Даже обозные, которые никогда не ходили в атаку. Я чуть не заплакал. Сдержался. Вечером я написал письмо матушке. Простое, короткое: «Мама, завтра у меня важный бой. Молю Бога, чтобы вернулся. Если нет — не плачь. Я жил честно, как ты учила. Твой сын». Не дописал — горло перехватило. Сожгу письмо, если вернусь. А если нет — найдут в моём планшете. Сейчас два часа ночи. В палатке тихо. Где-то далеко стреляют, но это привычно. Дневник я спрячу перед выступлением в вещмешок, зашью в подкладку. Чтобы, если убьют, матушке передали. Всю правду. И про Ваньку, и про Гришку, и про Сомова. И про то, как я сомневался, падал, вставал. И про то, как решился на эту операцию. Если мы победим — это будет моя победа. Не только для России. Для себя. Для того мальчишки, который стоял на базаре и смотрел на парад. Для батьки, который погиб в болоте, выполняя дурацкий приказ. Для поручика без ноги. Для дяди Митрофана. Для всех, кто верил, что война может быть не бойней, а делом чести. Завтра я поведу своих солдат. Я пойду первым. И мы сделаем это. Или умрём, но попытаемся. Прощай, старый дневник. Ты был моей исповедью. Моей молитвой. Моей единственной правдой, которую я никому не показывал. Если останусь жив — напишу продолжение. Если нет — передайте матушке: я люблю её. И батьку я не посрамил. Подпоручик. Перед рассветом. 22 июня. Вперёд.