Часть 3

Аудитория встретила меня тем же тяжёлым, сдержанным гулом, который, казалось, не исчезал отсюда никогда — тихие разговоры, приглушённые шаги, редкие взгляды, в которых читалось слишком многое: усталость, раздражение, ожидание. Но стоило мне переступить порог, как всё это будто отступило на второй план. Потому что он уже знал. Геральд стоял у кафедры, скрестив руки, и смотрел прямо на меня — не с удивлением, даже не с раздражением, а с тем самым холодным, оценивающим спокойствием, от которого внутри невольно сжималось. Я на секунду остановилась в середине аудитории, готовясь отражать его нападки. — Решила прогуляться? — голос Геральда прозвучал ровно, почти лениво, но в этой ленивой интонации сквозило что-то острое, неприятное, как тонкий нож, проведённый по коже. — Или прощания теперь входят в программу обучения? По классу прошёл едва слышный шорох. Я медленно сжала пальцы. — Я вернулась, — отвечаю резко, стараясь удержать голос ровным. Демон чуть склонил голову. — Да, — протянул он. — К сожалению, без результата. — Я... — Ты провалила задание, — перебил он спокойно, не повышая голоса, но каждое слово легло тяжело, окончательно, без возможности возразить. — И заодно решила потратить время на… сентиментальность. — Серьёзно? — я чуть наклонила голову. — Это теперь так называется? Геральд не изменился в лице. — Это всегда так называлось. Я сделала шаг вперёд. — Я увидела своих родителей. Тишина в аудитории стала гуще, но учитель даже не моргнул. — И ты решила, что это имеет значение? — спросил он меня с лицом, будто действительно сдерживал смех. Что-то внутри меня сорвалось. — Да, чёрт возьми, имеет! — голос вырвался резче, громче, чем я рассчитывала, но остановиться уже было невозможно. — Для меня — имеет! Он смотрел на меня всё так же спокойно, убийственно спокойно. — Для тебя, возможно, — ответил он. — Но не для задания. Я почувствовала, как кровь приливает к вискам. — Задания, — повторила я, усмехнувшись, но в этом звуке не было ничего весёлого. — Конечно. Чужая жизнь. Чужой выбор. Чужая смерть. Всё ради вашего чертового равновесия? Геральд чуть приподнял бровь. — Ты начинаешь понимать. — Единственное что я начинаю понимать, так это, насколько это всё… ненормально. Мы вмешиваемся в жизни людей, ломаем их выбор, тянем в нужную сторону и называем это «правильным». А если это не правильно? Если это просто удобно? Геральд долго смотрел на меня, прежде чем едва заметно усмехнулся. — Тогда тебе здесь не место. — слова прозвучали спокойно, но ударили сильнее, чем крик. — Нравится тебе это или нет, но мы на войне Селина, в которую ты так же втянута. А на войне ты либо принимаешь ее правила и сражаешься, либо тебя безжалостно ломают. Выбор за тобой, ангелочек. — Прекрасный мир, ничего не скажешь. Я выскочила из аудитории и побежала почти не разбирая дороги, не замечая ни коридоров, ни лиц, ни голосов, которые сливались в одно раздражающее, бессмысленное гудение, от которого хотелось только одного — исчезнуть или закричать, лишь бы заглушить всё это. Сердце колотилось где-то в горле, как чертово напоминание о моем бессилии в этом мире. Резко останавливаюсь, упираясь ладонями в холодную стену, будто пытаясь удержать себя в реальности, которая в какой-то момент начала казаться слишком тесной, слишком давящей. Они не понимают. Никто из них. Ни Геральд со своими правилами, словно вырезанными из камня, где нет ни сомнений, ни боли, ни жизни. Ни Моника, для которой всё это — игра, удобная, чёткая, лишённая последствий, потому что последствия всегда касаются кого-то другого. Ни остальные, которые сидят там, смотрят, молчат и делают вид, что так и должно быть. Я оттолкнулась от стены, резко выпрямляясь, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения, горячая, резкая, почти физическая. Ломать чужие жизни для них нормально. Это же задание. А если тебе это не нравится — значит, проблема в тебе. Слова Геральда всплыли в голове так чётко, будто он всё ещё стоял передо мной. «Тогда тебя сломают.» Я резко сжала кулаки. — Да пошёл ты, — тихо, но с нажимом выдохнула я, будто он мог услышать. Сворачиваю в пустой коридор, где было тише, где не было лишних глаз, и остановилась, тяжело дыша, чувствуя, как внутри всё ещё кипит, не находя выхода. Потому что злость была проще. Гораздо проще, чем признать другое. Я закрыла глаза. И тут же перед глазами всплыло лицо мамы. Её руки... Её голос, которого я больше не услышу. Объятия, которые больше смогу ощутить. Делаю резкий вдох, отталкивая это воспоминание, почти физически, как будто оно обжигало. Сердце всё ещё билось быстро, но теперь в этом ритме было что-то другое — не только злость, но и растерянность, и то самое неприятное ощущение, когда мир вдруг перестаёт быть чётким, разделённым на «правильно» и «неправильно». — Ненавижу это место, — выдохнула я, проводя рукой по волосам. — Что ж, ты далеко не первая непризнанная, которая говорит об этом вслух. — поворачиваю голову до хруста в шее, встречаясь взглядом с голубыми глазами высокого парня в белой форме, который остановился в паре шагах от меня. На его лице красовалась мягкая улыбка, но глаза, не смотря на свою синеву, были словно потухшими, полными боли и разочарования в жизни. — Ты присоеденилась к нам вчера? — прищуриваюсь, — Прости, слухи в школе распространяются слишком быстро. Я Дино. — парень протягивает свою ладонь, которую я с сомнением пожимаю. — Селина. — Приятно познакомиться, Селина. — его голос был слишком мягким. Его хотелось слушать, к нему хотелось прислушиваться, неудивительно что Дино был ангелом. — Можем прогуляться, если тебе от этого станет легче. — неопределенно киваю, решив, что лучше поделиться своими переживаниями, чем таить все мысли в себе. Дино пропускает меня вперед, галантно указывая ладонью путь. — Ты цепляешься за прежнюю жизнь, но не осознаешь весь подарок судьбы. — возмущение сразу поднимается к горлу, что не укрывается от взора ангела. Он тут же поднимает руки, как бы сдаваясь, — Ты меня неправильно поняла, Селина. Просто... Ты умерла и получила второй шанс. Это действительно подарок, ведь для меня смерть является концом пути, в то время как для тебя она стала началом. — он говорит это спокойно, без нажима, но в его голосе есть что-то такое… тёплое, устойчивое, будто он не просто верит в свои слова — он в них живёт. Дино делает несколько шагов вперёд, замедляя темп, чтобы идти рядом, а не впереди, и его взгляд скользит по окружающему пространству, словно он видит в нём нечто большее, чем просто стены и небо. — Посмотри вокруг, — мягко продолжает он, чуть поворачивая ко мне голову. — Здесь всё иначе. Здесь никто не стареет, не боится времени, не живёт в постоянном ожидании конца. Здесь у каждого есть возможность стать чем-то большим, чем он был при жизни. — он ненадолго замолкает, будто подбирая слова не для того, чтобы убедить… а чтобы быть понятым. — Там, внизу, всё слишком хрупкое, — добавляет он тише. — Любое решение может стать последним, любая ошибка — необратимой. Люди живут, цепляясь за мгновения, не успевая даже понять, зачем всё это было. — его голос становится глубже, серьёзнее, но в нём всё ещё нет давления, только спокойная уверенность. — А здесь… у тебя есть время. Есть выбор. Есть шанс понять себя, стать сильнее, научиться видеть не только свою боль, но и чужую. Мы не просто вмешиваемся в их жизни, как тебе кажется. Мы направляем. Помогаем. Иногда… удерживаем от ошибок, которые могут разрушить не одну судьбу. Да, это не всегда выглядит красиво, — он чуть усмехается, почти виновато. — И не всегда правильно с человеческой точки зрения. Но мы смотрим шире. Ты видишь одного человека. Одну историю. Одну боль. А мы же последствия. — его голос становится почти шёпотом. — Цепочку решений, которая может потянуть за собой десятки других жизней. Это тяжело принять сразу. Я понимаю. Но это не делает этот мир жестоким. Он делает его… честным. Я шла рядом с ним, почти не глядя по сторонам, чувствуя, как его слова оседают где-то внутри — не как утешение, а как что-то, с чем я пока не готова соглашаться. — Ты говоришь так, будто это действительно подарок, — тихо произнесла я, не поднимая взгляда. Он не перебил. Ждал. — У меня там было всё, — слова вырвались быстрее, чем я успела их обдумать. — Родители. Работа. Жизнь, которую я строила. Человек, за которого я собиралась выйти замуж. — я покрутила золотое кольцо на левой ладони и подняла на него взгляд, но в этом взгляде уже не было ни злости, ни агрессии только глухая усталость, — У меня была перспектива, понимаешь? — голос стал тише. — Я знала, кто я. Куда иду. Зачем. А сейчас я никто. Всё обнулилось, понимаешь? — я отвела взгляд. — И я даже не понимаю, с чего начинать. Дино ответил не сразу. Он сделал несколько шагов вперёд, затем остановился, поворачиваясь ко мне чуть ближе, и в его взгляде не было ни жалости, ни попытки спорить — только спокойное, внимательное присутствие. — Здесь ты можешь найти всё это снова, — сказал он мягко. — Цель. Смысл. Людей, которые будут рядом. Даже больше, чем у тебя было. Я коротко усмехнулась, качнув головой. — Всё, кроме родителей. Слова прозвучали тише, чем я ожидала. И куда тяжелее. Он замолчал. На этот раз надолго. Я не сразу поняла, почему. Но потом заметила, как его взгляд на секунду уходит в сторону — не рассеянно, а… как будто он смотрит куда-то вглубь себя, туда, куда не так просто заглянуть. И когда он снова заговорил, в его голосе появилось то, чего не было раньше. Тень. — Да, — тихо сказал он. — Кроме них. Хотя… даже здесь это не всегда так просто. Я нахмурилась, чуть повернувшись к нему. — В каком смысле? Он медленно выдохнул будто решая, стоит ли говорить дальше. Но всё же сказал. — У меня есть отец. Был. — поправил он мгновенно и его взгляд стал жёстче, но не холоднее, а скорее… глубже. — Он был преподавателем в нашей школе. А еще он был тем, на кого я равнялся, — продолжил Дино, чуть опуская взгляд. — Тем, кем я хотел стать. — его пальцы едва заметно сжались. — И он предал всё, во что верил. Перешёл на сторону Мальбонте. Слова прозвучали ровно. Но за этой ровностью скрывалось слишком многое, чтобы это можно было не почувствовать. Он коротко усмехнулся. — Забавно, правда? Ты говоришь, что потеряла всё. А я… вроде как ничего не потерял. Он всё ещё здесь. Просто больше не мой. Я не сразу нашлась, что ответить. Потому что в этот момент его слова вдруг перестали быть утешением. И стали чем-то другим. Чем-то… настоящим. — Так что да, — добавил он тише. — Этот мир даёт шанс. Но он не обещает, что будет легче. Дино какое-то время молчал после своих слов, будто давая мне пространство не отвечать, не спорить, не защищаться, и это молчание, странным образом, оказалось куда мягче любых утешений. Я всё ещё смотрела куда-то в сторону, не до конца понимая, что чувствую — злость, усталость или просто пустоту, которая постепенно заполняла всё внутри. И, кажется, он это заметил. — Селина? — тихо произнёс он, чуть мягче, чем раньше. — Ты уже чувствовала это? Я нахмурилась. — Что именно? Он на секунду задержал взгляд на моих крыльях, затем снова посмотрел мне в глаза, и в его взгляде появилось что-то внимательное, почти осторожное. — Силу, — уточнил он. — Свою. Я замерла. На секунду. Слишком короткую, чтобы это можно было назвать паузой… но достаточную, чтобы он понял. — Нет, — ответила я чуть быстрее, чем стоило. — Я не знаю, о чём ты. Он не стал спорить. Только чуть наклонил голову, словно рассматривая меня под другим углом. — Обычно она проявляется не сразу, — спокойно сказал он, начиная идти дальше, давая мне возможность идти рядом. — У кого-то — почти сразу после пробуждения. У кого-то — позже. Но она всегда есть. — И как это… ощущается? — спросила я, сама не заметив, как вопрос сорвался. Дино чуть улыбнулся. Не насмешливо. Скорее… понимающе. — По-разному, — ответил он. — У кого-то это похоже на вспышку. Резкую, неконтролируемую. — он чуть задумался. — У кого-то — на давление изнутри. Будто в тебе есть что-то, что хочет вырваться, но ты пока не понимаешь, как это выпустить. У Моники это огонь, у Донни — лед. У тебя? Я отвела взгляд. — Я… не уверена. Он не давил. — Это нормально, — спокойно продолжил он. — Особенно для непризнанных. Ваша сила… сложнее. — вопросительно смотрю на него, не понимая к чему он клонит. — Она не всегда поддаётся контролю, — пояснил он аккуратно. — И не всегда проявляется так, как ожидаешь. Иногда она зависит от эмоций. Страх. Злость. Боль. Или… что-то сильнее. Я коротко усмехнулась. — Отлично. Значит, я потенциально опасна. Дино мягко покачал головой. — Не опасна. — он сделал шаг ближе. — Сильна. И именно поэтому тебе нужно научиться это контролировать. До того, как это начнёт контролировать тебя. Я посмотрела на него. И впервые за всё это время в его словах не было попытки убедить. Только предупреждение. — И что мне делать? — тихо спросила я. Он чуть улыбнулся. — Наблюдать за собой. И быть честной. Я усмехнулась. Слабо. — Это как раз самое сложное. Он посмотрел на меня чуть внимательнее. — Да, — тихо согласился он. — Именно поэтому не у всех получается. *** Дни перестали отличаться друг от друга. Сначала это было едва уловимо — будто кто-то незаметно стер границы между утром и вечером, между началом и концом, оставив лишь непрерывное, тянущееся ощущение времени, которое больше не делилось на отрезки, а просто… существовало, давя, накапливаясь, становясь тяжестью, от которой невозможно было избавиться. Я больше не запоминала, какой сегодня день. Не пыталась. Потому что это не имело смысла. Всё повторялось с пугающей точностью: холодные аудитории, где голос Геральда звучал ровно и безжалостно, будто каждое его слово было не объяснением, а приговором; задания, в которых чужие жизни разворачивались передо мной как страницы, которые нужно было не прочитать, а переписать — аккуратно, точно, без права на сомнение; тренировки, от которых ломило тело, но куда сильнее — сознание, потому что с каждым разом от меня требовали не просто силы, а контроля, хладнокровия, способности… не чувствовать. И я училась. С каждым днём всё быстрее принимала решения, всё реже задавала вопросы, всё легче смотрела на последствия, которые раньше заставили бы меня остановиться хотя бы на секунду. Теперь — нет. Теперь я просто делала. Потому что иначе было нельзя. Потому что иначе на тебя смотрели, оценивали. Ждали, когда ты ошибёшься, когда сломаешься, когда докажешь, что не справляешься. И я не давала им этого. Не потому что была сильной. А потому что не могла позволить себе быть слабой. Я возвращалась в комнату поздно. Почти всегда в тишине, которая сначала казалась спасением, а потом — ловушкой, потому что именно в ней начинали звучать мысли, от которых некуда было деться. Закрывала за собой дверь, медленно, словно оттягивая момент, когда останусь наедине с собой, и прислонялась к ней спиной, чувствуя, как напряжение, накопленное за день, не исчезает, не растворяется… а просто оседает внутри, тяжёлым, вязким слоем. Иногда я даже не включала свет. Просто сползала вниз, позволяя телу опуститься на холодный пол, и сидела так, уткнувшись затылком в дверь, закрыв глаза, пытаясь… не думать. Но это не работало. Потому что вместо мыслей приходили ощущения: пустота и раздражение, которое медленно и незаметно росло. Ибо нас больше не учили, нас готовили. И это чувствовалось во всём: в резкости приказов, в том, как Геральд перестал даже делать вид, что объясняет, в том, как Ребекка смотрела на нас, словно оценивая не способности, а… пригодность к войне. Это слово звучало всё чаще. Слишком часто. Словно его повторяли до тех пор, пока оно не перестанет пугать. И, возможно, это работало. Но появилось другое. То, что невозможно было игнорировать. Голод. Сначала я не обратила внимания. Просто усталость; ощущение, что после тренировок тело требует больше, чем получает; потом — лёгкое раздражение, невнимательность, ошибки. И только спустя несколько дней это стало очевидно. Порции уменьшились. Сильно. Настолько, что ты переставал чувствовать насыщение — только временное притупление пустоты внутри, которое исчезало быстрее, чем хотелось бы. Еда стала другой. Не просто безвкусной — скудной. Я сидела в столовой, уставившись в тарелку, в которой лежало что-то, что должно было считаться обедом, и медленно крутила ложку в пальцах, не спеша начинать, будто оттягивала момент, когда придётся признать — этого недостаточно. Ни телу, ни мне. — Это всё из-за него. — кто-то сказал это почти шёпотом, но я всё равно услышала. И не только я. Имя не прозвучало, но оно и не было нужно. — Его люди перехватили поставки, — добавил другой голос, уже тише, будто боясь, что его услышат не те. — Говорят, склады пустеют. — Отлично, — резко бросил какой-то демон. — Значит, скоро будем питаться воздухом. Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Пальцы сильнее стиснули ложку. Шпионы. Его шпионы. Это уже не было чем-то далёким. Это было здесь. В тарелке, в которой почти ничего не было; в теле, которое начинало уставать быстрее, чем должно; в раздражении, которое накапливалось, не находя выхода. Я медленно вдохнула, и в этот момент стало ясно. Слишком ясно. Мальбонте. Это из-за него. Из-за него мы едим это. Из-за него нас гоняют до изнеможения, потому что времени нет. Из-за него каждое задание становится жёстче, быстрее, беспощаднее. Из-за него… Я резко сжала зубы. Металл ложки скрипнул в пальцах. Голод был странной вещью. Он не только ослаблял тело. Он делал мысли проще. Ему не нужны были сложные выводы, ему нужен был виновный. И он у меня был. Я подняла взгляд, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, вязкое, липкое, словно оно давно там было, просто ждало подходящего момента, чтобы оформиться, обрести форму. Ненависть. Простая. Удобная. Почти… необходимая. Потому что иначе пришлось бы признать, что дело не только в нём. Я резко встала из-за стола, не доев, потому что доедать было нечего, и быстрым шагом направилась к выходу, чувствуя, как пустота внутри теперь уже не только физическая. Она становилась чем-то большим. Чем-то, что начинало заполняться его именем. И я почти не заметила, как с каждым днём это имя начинало звучать внутри всё чаще. Я услышала его раньше, чем увидела. Не голос даже, скорее интонацию, ленивую, растянутую, с тем самым оттенком насмешки, который сразу даёт понять: человек привык быть в центре внимания и не собирается от этого отказываться. Я замедлила шаг. Не специально. Просто тело среагировало раньше, чем разум. — …серьёзно? — донеслось впереди. — И это теперь называется «подготовка к войне»? Тихий смешок. Чей-то ответ я уже не разобрала. Но этого было достаточно. Люцифер. Имя всплыло в голове само, как будто всегда там было — в чужих разговорах, в шёпоте в коридорах, в тех самых историях, где он неизменно оказывался в центре: опасный, дерзкий, непредсказуемый. Главный проблемный. Главный… интересный. Я завернула за угол и увидела его. Он стоял, облокотившись плечом о стену, будто всё вокруг было ему откровенно скучно, будто ни война, ни напряжение, ни всё это место не имели над ним никакой власти, и от этого в нём было что-то раздражающе… свободное. Тёмные волосы, чуть растрёпанные, взгляд — ленивый, но слишком внимательный, чтобы его можно было назвать рассеянным. Он заметил меня сразу. Конечно заметил. Его взгляд скользнул по мне медленно, оценивающе, без стеснения, без попытки скрыть интерес — и это уже было достаточно, чтобы внутри что-то неприятно дернулось. — Новенькая, — протянул он, чуть склонив голову, и в его голосе было больше утверждения, чем вопроса. — Или я просто раньше тебя не замечал? Я сжала челюсть. — Возможно, ты просто не так внимателен, как думаешь. Он медленно усмехнулся, с тем самым ленивым удовольствием, словно только этого и ждал. — Уже лучше, — протянул он. — Обычно они молчат. Я сделала шаг ближе. Сама не до конца понимая, зачем. — Тогда тебе повезло. Я не «обычно». Он оттолкнулся от стены, выпрямляясь, и расстояние между нами сократилось почти незаметно, но этого хватило, чтобы воздух стал плотнее, тяжелее. — Я заметил, — тихо сказал он, и в этот раз в его голосе не было насмешки. — Скажи, — продолжил он, чуть прищурившись, — Ты всегда так смотришь на людей, или это только для тех, кто тебе не нравится? Я коротко усмехнулась. — Ты правда хочешь знать ответ? Он сделал шаг ближе. Слишком близко. — Конечно. Я посмотрела ему прямо в глаза. — Тогда слушай внимательно. В данный момент ты меня раздражаешь. Потому уберись с моей дороги и не мешайся. На секунду повисла тишина, а потом он рассмеялся. — Прекрасно, — выдохнул он после приступа смеха. — Ты напоминаешь такую маленькую зверушку, которую люди выгуливают на привязи. Как же она называется? — он притворно задумался, прежде чем его лицо озарилось, — Ах точно, чихуахуа. И в этот момент— что-то внутри меня сорвалось. Словно вся накопленная усталость, злость, голод, раздражение — всё, что я пыталась удерживать внутри последние дни, — вдруг нашло выход. Я посмотрела прямо в его алые глаза и произнесла: — Замолчи. И в ту же секунду мир словно на мгновение… остановился. Люцифер замер настолько резко и неожиданно, будто его кто-то дёрнул за невидимую нить. Его губы чуть приоткрылись — не в улыбке, не в насмешке, а в коротком, почти незаметном замешательстве, и он… замолчал. Просто и без сопротивления. Тишина между нами стала звенящей. Я моргнула. Один раз. Не до конца понимая, что произошло. Сердце резко ускорилось. В висках зашумело. — Что… Я не договорила, потому что он уже смотрел на меня. Совсем иначе. Без насмешки, но с острым интересом. И где-то глубоко — очень раздражённым. — Я... — Селина. Голос Ребекки прозвучал за спиной. Спокойно. Я обернулась. Она стояла чуть в стороне, как будто наблюдала уже какое-то время, и её светлые волосы казались почти холодными на фоне всего происходящего. Её взгляд был направлен на меня. И в нём было что-то… новое. Она подошла ближе, останавливаясь рядом, чуть склонив голову, словно рассматривая меня под другим углом. — Интересно, — тихо произнесла она. Её глаза скользнули по мне, затем — на Люцифера, который всё ещё стоял слишком неподвижно для человека, который только что собирался спорить. И обратно ко мне. — Очень интересно. На секунду в её взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление, но оно исчезло так быстро, что я не была уверена, что вообще его видела. Потому что на его месте почти сразу появилось другое. Более холодное. Более… расчётливое. Она едва заметно улыбнулась. — Похоже, — продолжила она мягко, — ты начинаешь понимать свою силу. Я почувствовала, как внутри снова что-то сжимается. — Я ничего не делала, — резко сказала я. Она не ответила, только продолжала смотреть. Слишком внимательно и спокойно. Словно уже просчитывала что-то. — Конечно, — произнесла она наконец. Но в её голосе не было ни капли сомнения. И это почему-то пугало больше, чем если бы она начала расспрашивать. Я перевела взгляд на Люцифера. Он всё ещё смотрел на меня. И в его глазах уже не было ни насмешки, ни лёгкости. Только интерес. И я вдруг с пугающей ясностью поняла — это только начало.