Часть 11

Ночь была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом, и каждый взмах крыльев разрезал эту темноту на части, оставляя за нами невидимые шрамы, которые тут же затягивались, возвращая миру его прежнюю, непроницаемую черноту. Ветер бил в лицо с особенной силой, которая бывает только на большой высоте, когда земля внизу превращается в размытое пятно, а небо над головой становится бесконечным, пустым, чужим. Я летела следом за Мальбонте, стараясь держать дистанцию, которую он сам задал — ни слишком близко, чтобы случайно не коснуться его крыльев, ни слишком далеко, чтобы не потеряться в этом бескрайнем просторе, где не было ни звёзд, ни ориентиров, только его тёмный силуэт, чёрной тенью двигающийся в ночи. Сначала я пыталась не смотреть на него. Правда пыталась — отворачивалась, фокусировалась на своих крыльях, на дыхании, на том, как ветер свистит в ушах, заглушая все мысли. Но это было бесполезно — мои глаза сами находили его, и каждый раз, когда я позволяла себе этот маленький, постыдный момент слабости, я чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, совершенно неподобающее для человека, который летит на задание, чтобы подчинить своей воле невинных людей. Он был красив. Нет, не просто красив: Мальбонте был совершенством, вырезанным из самой ночи, ветра, из древней, первозданной тьмы, которая существовала ещё до того, как появился свет. Его крылья расправлялись в воздухе с такой лёгкостью, будто они были созданы не для полёта, а для того, чтобы демонстрировать саму суть его неуязвимого и мощного существа. Я видела, как мышцы под тканью его одежды перекатываются при каждом движении, как он слегка наклоняется вперёд, чтобы поймать нужный поток воздуха, и в этом наклоне было столько грации, сколько не бывает у самых лучших танцоров, потому что это была грация настоящего хищника, привыкшего быть на вершине пищевой цепочки и не сомневающегося в своём праве на это. Сердце билось слишком часто, слишком громко, и я ненавидела себя за это. Я пыталась убедить себя, что это просто любопытство — журналистская привычка запоминать детали, чтобы потом использовать их против человека, — но это была ложь, самая глупая и самая очевидная ложь, которую я когда-либо говорила себе, и от этой лжи становилось только хуже, потому что она не скрывала правду, а делала её ещё более болезненной и очевидной. Он вдруг замедлился, и я тоже инстинктивно сбросила скорость, чувствуя, как воздух становится плотнее, а снизу начинает подниматься свежий запах земли, с едва уловимыми нотками зелени и моря. Это был аграрный остров, тот самый, куда мы направлялись, и он лежал перед нами как огромное зелёное пятно, пронизанное реками и дорогами, с маленькими огоньками поселений, которые казались игрушечными с такой высоты. — Не отставай, — бросил Мальбонте, не оборачиваясь. Его голос прозвучал в моей голове так ясно, будто он стоял рядом, хотя между нами было не меньше сотни метров. Я вздрогнула, потому что не ожидала, что он заговорит до того момента, как мы окажемся на острове. — Я и не отстаю, — буркнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и холодно. Полный провал. Язвительные нотки, за которые я точно ещё не раз отхвачу в этом мире, всё же проскользнули в нём, раздражая даже мои собственные ушные перепонки. Завязывай, Селина. Он ничего не сказал в ответ, только чуть повернул голову, и я увидела его точёный профиль с этой чёртовой полуулыбкой, от которой внутри всё переворачивалось, как в штормовом море, где нет ни дна, ни берега, только бесконечная, тягучая пустота, заполненная его присутствием и запахом. Мы приземлились на поляне, покрытой высокой травой, и я почувствовала, как ноги уходят в мягкую, влажную землю, такую живую и настоящую, что на секунду мне показалось, что я снова на Земле — в том Диснейленде, где пахло ванилью и попкорном, где я была просто девушкой, а не шпионкой, не оружием, не пешкой в чужой игре. — Теперь ты понимаешь, зачем мы здесь? — спросил Мальбонте, и его голос вырвал меня из этого короткого, сладкого забытья. Я подняла голову, встречаясь с его взглядом. В нём было столько всего: холода, власти, и в то же время странного, почти человеческого ожидания, будто он действительно хотел узнать, что я думаю, чувствую и что собираюсь делать. — Понимаю, — кивнула я, слегка поёжившись от ночной прохлады. Когда-нибудь я научусь включать эту способность согреваться автоматически. Но, что-то мне подсказывает, на это уйдёт слишком много времени. Надеюсь, до того времени я не окоченею где-нибудь в воздухе. — Тогда вперёд, Селина. Не разочаруй меня, — отдал он приказ, на который мне захотелось самоуверенно фыркнуть, может даже вновь ответить что-то язвительное. Однако инстинкты кричали, что в данный момент это не закончится чем-то хорошим, потому я благоразумно промолчала, лишь кивнув, на что получила подозрительный прищур в ответ. Порой кажется, временами мне всё же удаётся удивить его. Вокруг было так тихо, что каждый звук казался громче, чем он был на самом деле: шум ветра в кронах деревьев, шелест высокой травы, которую кто-то аккуратно косил, судя по ровным, почти идеальным рядам, уходящим вдаль, к невысоким каменным домам с соломенными крышами и тёплым, жёлтым светом в маленьких квадратных окнах. Я оглядывалась по сторонам, чувствуя, как воздух здесь был другим — не таким чистым, как на небесах, и не таким смрадным, как в лагере, а каким-то средним, земным, с запахом влажной почвы, свежей зелени и чего-то тёплого, почти домашнего, от чего внутри делалось одновременно и спокойно, и тоскливо, потому что это напоминало мне о тех временах, когда я ещё была жива и могла просто выйти в сад за городом, чтобы подышать и не думать о войне. — Здесь живут люди? — спросила я, не оборачиваясь, просто глядя на деревню, которая казалась такой мирной и беззащитной, что не верилось, что мы прилетели сюда, чтобы вмешаться в их жизнь. — Не люди, — ответил Мальбонте спокойно, даже лениво, будто он объяснял прописные истины ребёнку, который только начинает познавать мир, — Бессмертные. Непризнанные, в основном. Те, кто предпочёл тихую жизнь на острове войне и политике. Их здесь около трёх сотен. Они выращивают еду для всей Цитадели. Я повернулась к нему, даже не пытаясь скрыть странную смесь любопытства и недоумения, мелькнувших на моём лице. — Три сотни, — повторила я, — И они добровольно отдают свою еду школе? Или их принуждают? Он коротко и без тени улыбки усмехнулся, скорее как реакция на глупый вопрос. Раздражение в груди вспыхнуло моментально. Неужели он ожидает что за пару месяцев бессмертия я изучу все тонкости мира, существовавшего не одно столетие? Ради справедливости, стоило бы устроить ему Викторину на тему Истории Древней Греции, или Мировых Войнах на Земле. Посмотрим, будет ли он таким же самоуверенным в этих темах. — Они получают защиту, — медленно проговорил Мальбонте, удостоверившись, что его слова впечатываются в мой бедный разум. — И возможность жить в мире. За это они отдают часть урожая. Простой обмен, который устраивает обе стороны. — Значит, они не враги, — заметила я, и в этом "не враги" было больше, чем просто констатация факта, — Они просто хотят жить своей жизнью. И ты хочешь забрать у них эту защиту, чтобы голод нанёс удар по школе. Он не ответил сразу — только смотрел на деревню, на огоньки в окнах, на дым, который поднимался над крышами, и в его взгляде было что-то, что я не умела называть, что-то древнее и усталое, как будто он действительно наслаждался этим пейзажем. Связано ли это с тем фактом, что тысячи лет он провёл в заточении и не мог видеть таких красот? Или всё же ему и самому не очень прельщает идея вмешивать в войну невинных? — Забрать у них защиту — значит заставить их выбирать, — выговорил он наконец, — Кто им выгоднее: те, кто используют их как ресурс, или тот, кто предложит им лучшее. Они выберут. Как всегда. — Ты предлагаешь им свободу в обмен на предательство, — возмутилась я, и мой голос дрогнул, хотя я старалась, чтобы он звучал ровно и уверенно, — Это лицемерие. Ты говоришь о власти, о голосе, о защите, но на самом деле ты просто покупаешь их, как покупают скот на рынке, давая им иллюзию выбора, чтобы они сами пришли к тому решению, которое тебе нужно. — Это политика, Селина, — пожал он плечами, с ленивой, почти дразнящей интонацией в голосе, которую я так ненавидела и одновременно боялась, потому что она означала, что он считает меня наивной, глупой, не понимающей правил игры, в которую я сама согласилась играть, — Разница только в том, как ты это называешь. Но результат один и тот же. Они получат то, чего хотят. Я получу то, что мне нужно. А ты… — он сделал паузу, и его взгляд стал чуть мягче, почти задумчивым, — Ты получишь возможность увидеть, что мир не состоит из чёрного и белого. И что иногда единственный способ выжить — это научиться играть по чужим правилам, чтобы потом изменить их. Я хотела возразить, сказать, что есть вещи, которые нельзя оправдывать даже самыми высокими целями, что есть границы, которые нельзя переступать, даже если ты думаешь, что делаешь это ради блага других, но слова застряли где-то в горле, потому что я понимала — он прав. Он был прав в том, что мир сложнее, чем я хотела его видеть, и что иногда единственный способ что-то изменить — это принять его таким, какой он есть, и научиться использовать его правила против него самого. — А если они откажутся? — спросила я тихо, — Если они выберут лояльность Цитадели, а не её предательство? Что тогда? Ты применишь силу? Заставишь их подчиниться, даже если они не захотят? Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, и я почувствовала, как его глаза сканируют моё лицо, ищут что-то, чего я сама не знала, и находят, судя по лёгкому, едва заметному изгибу его губ. — Если они откажутся, — тихо начал он, смотря на меня в упор, — я сделаю то, что должен. Но не так, как ты думаешь. Я не буду угрожать им. Я не буду заставлять их. Я просто дам им время. И они увидят, что Цитадель не пришла им на помощь. Что Эрагон не прислал им защитников. Что они остались одни, пока я предлагаю им руку. И тогда они придут ко мне сами. Без принуждения. Без силы. Просто потому, что это будет лучший выбор из всех, что у них есть. Я замерла, чувствуя, как его слова оседают где-то внутри, как холодная вода, которая проникает в каждую трещину, в каждую щель, заполняя собой пустоту, о которой я даже не подозревала. Он был прав. Он был прав в том, что время — самое сильное оружие, и что иногда лучший способ победить — это просто ждать, пока противник сам сдастся, потому что у него не останется выбора, и это знание было самым страшным из всего, что я узнала о нём за эту ночь, потому что оно означало, что он не просто сильный, он — стратег, который видит на десять шагов вперёд и знает, что делать, когда другие ещё только начинают думать. — И именно для этого ты взял меня с собой? — уточнила я тихо, — Чтобы я видела это? Чтобы я училась? Или чтобы я была запасным планом, если что-то пойдёт не так? — Для всего, — сказал он ровно, почти безразлично. Для полноты картины ему стоило бы пожать плечами, однако Мальбонте та ещё холодная глыба когда дело касается выражения эмоций, — Ты здесь, потому что я хочу, чтобы ты видела, как работает настоящая власть. Не та, о которой говорят в учебниках, не та, которую показывают на лекциях. Настоящая. Та, что строится на доверии, на времени, на умении ждать и выбирать правильный момент. Ты здесь, чтобы учиться. И ты здесь, чтобы быть моим запасным планом. Потому что если что-то пойдёт не так, если я ошибусь, если мои расчёты не сработают — ты будешь той, кто сможет исправить это. Ты — моя страховка, Селина. Моя самая лучшая, самая неожиданная, самая непредсказуемая страховка. И именно поэтому ты здесь. Я смотрела на него, чувствуя, как его слова проникают в самую глубину моего существа, как они меняют что-то внутри меня, как они заставляют меня видеть себя по-новому — не как пешку, не как оружие, не как шпионку, а как кого-то важного, кого-то нужного, кого-то, без кого этот план не был бы полным. — Я не знаю, должна ли я благодарить тебя за это или ненавидеть, — произнесла я дрогнувшим голосом, — Потому что с одной стороны, ты даёшь мне цель. А с другой — ты делаешь меня ответственной за то, что я не могу контролировать. — Ты можешь контролировать больше, чем думаешь, — возразил он небрежно, — Ты просто ещё не научилась доверять себе. Но я научу тебя. Это я умею делать. — он сделал шаг назад, разрывая расстояние между нами, и я почувствовала, как воздух снова становится легче, как дыхание выравнивается, а сердце постепенно успокаивается, возвращаясь к своему нормальному ритму. — А теперь, — сказал он, и его голос снова стал деловым, как будто ничего не произошло, — у нас есть дела поважнее. Стоило Мальбонте сказать это, как я заметила шевеление и ощутила чужую энергию. В тени старого, развесистого дерева стояла женщина. Я не видела её лица — только силуэт, который двигался с плавной осторожностью, которая бывает у тех, кто привык прятаться от чужих глаз, но всё равно хочет быть увиденным, чтобы понять, кто пришёл и чего хочет. — Кто это? — спросила я, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее, но уже не от волнения, а от настороженности. — Старейшина, — ответил Мальбонте, без капли удивления, как будто он знал, что она будет здесь, ждать его, и это "знание" было ещё одним доказательством того, что он всё просчитал заранее, — Она ждала нас. И она готова слушать. Женщина провела нас в дом через низкую, скрипучую дверь, и внутри оказалось тепло, уютно и пахло травами — сушёными, развешанными пучками под потолком, и свежими, которые лежали в глиняных горшках на подоконниках. В очаге тихо потрескивал огонь, освещая комнату тёплым, янтарным светом. Я вдруг почувствовала, как напряжение, которое сжимало мои плечи всю дорогу, начинает понемногу отпускать, уступая место странному, почти забытому ощущению покоя, которого у меня не было с тех самых пор, как я умерла на холодном, мокром асфальте под звуки полицейских сирен. Старейшина оказалась невысокой, сухонькой женщиной с седыми волосами, собранными в тугой пучок на затылке, и глазами такого светлого, почти прозрачного оттенка, что, казалось, они видели не только то, что происходит сейчас, но и то, что было много лет назад, и то, что произойдёт через много лет вперёд. Она двигалась медленно, но с той особенной грацией, которая бывает у людей, привыкших к тишине и одиночеству, и каждое её движение было наполнено спокойной, неторопливой мудростью, которая не нуждалась в словах, чтобы быть понятой. — Садитесь, — велела она, тихим, но тёплым голосом, — Я заварю чай. Вы, должно быть, замёрзли, летя по такой темноте. Я хотела сказать, что мы не замёрзли, что бессмертные не чувствуют холода так, как люди, но слова застряли где-то в горле, потому что Мальбонте уже сел на деревянную скамью, выпрямив спину. В его позе было столько достоинства, сколько я не видела даже у самых высокопоставленных политиков на Земле, и это было странно, потому что он был метисом ангела и демона (мне до сих пор кажется, что больше он себя относит к последним), правителем, повелителем армий, а сидел он так, будто пришёл на званый обед к старой знакомой, а не на переговоры, от которых зависела судьба войны. — Благодарю, — кивнул он без капли насмешки, только с вежливым, сдержанным вниманием в тоне, которое могло бы принадлежать дипломату, пришедшему на чаепитие с главой нейтрального государства. — Но я воздержусь. Чай — не моё предпочтение. Я бросила на него негодующий взгляд, потому что это было не просто невежливо, это было опасно — отказываться от угощения в доме старейшины, которая могла стать союзницей или врагом в зависимости от того, как мы себя поведём, — но он даже не посмотрел на меня, только чуть приподнял бровь, словно спрашивая: «Ты правда думаешь, что я буду пировать с теми, кого собираюсь переиграть?» Старейшина не обиделась — только чуть заметно улыбнулась, как будто ожидала этого, и поставила передо мной глиняную кружку, из которой поднимался пар, пахнущий мятой, мёдом и чем-то ещё, неуловимо знакомым, от чего внутри стало тепло и спокойно, как в детстве, когда мама поила меня травяным чаем перед сном. — Спасибо, — улыбнулась я, чувствуя, как пальцы смыкаются вокруг горячей поверхности кружки, и как тепло разливается по ладоням, поднимаясь выше, к запястьям, к груди, к лицу, заставляя краску стыда, которая до этого горела на моих щеках, постепенно угасать. — Вы очень добры. Она ничего не ответила, только смотрела на меня этим чёртовым всепонимающим взглядом, от которого хотелось либо рассказать ей всё, либо спрятаться под стол, как маленькой девочке, которая впервые в жизни встретила взрослого, который не будет её судить, а просто выслушает. И тут я услышала его. Смешок. Короткий, сдержанный, почти беззвучный, но такой узнаваемый, что у меня внутри всё перевернулось, и я поняла, что он смеётся надо мной: над моей наивностью, над моей благодарностью, над тем, что я так легко поддалась этому обманчивому, тёплому уюту, забыв, что мы здесь не для того, чтобы пить чай и разговаривать по душам, а для того, чтобы выиграть войну, и что в этой войне нет места ни благодарности, ни тем более спокойствию. Я сжала кружку сильнее, ощущая, как глина нагревается от моих пальцев, и сделала глоток — горячий, терпкий, с лёгкой горчинкой, которая осела на языке, напоминая о том, что даже самый сладкий чай может быть горьким, если пить его в компании врага. — Мы пришли по делу, — перешёл к сути Мальбонте, и его голос снова стал ровным, деловым, как будто он не смеялся надо мной только что, как будто этого вообще не было. В груди вновь начала подниматься уже знакомая глухая злость, смешанная со странным, почти болезненным восхищением, потому что он умел переключаться так быстро, так незаметно, что казалось, он не просто играет роль — он сам состоит из этих ролей, как матрёшка, где за каждой маской скрывается новая, и никогда не понять, какая из них настоящая. Старейшина села напротив нас, сложив руки на коленях. На её лице сохранялось то же самое спокойное, внимательное выражение, которое я видела в её глазах при встрече, и я поняла, что она тоже играет свою роль — роль нейтральной, бесстрастной наблюдательницы, которая уже много раз видела, как приходят сильные мира сего и просят то, что она не может дать, но всё равно слушает, потому что в этом её мудрость. — Я слушаю, — бросила она со сталью в голосе. Переговоры явно будут долгими и трудными, потому что эта женщина видела столько правителей, сколько мне и не снилось, и она знала цену каждому их слову. Мальбонте начал говорить — и я не узнавала его. Он был идеальным политиком, тем самым, о котором пишут учебники, но который редко встречается в реальной жизни: спокойным, убедительным, щедрым на обещания и скупым на угрозы. Он говорил о защите, о независимости, о том, что остров может стать не просто поставщиком еды, а полноценным союзником, с правом голоса в новом совете, с гарантиями безопасности, которых у них никогда не было при Ребекке. Он не давил, не угрожал, лишь предлагал, и его предложения звучали настолько разумно, что я почти забыла, зачем мы здесь на самом деле, и кто он такой на самом деле, и что всё это — лишь часть его грандиозного, многоходового плана, в котором я была всего лишь маленькой пешкой, и эта пешка сидела напротив старейшины и пила её чай, пока он с удивительной лёгкостью плел свою паутину. То, как он вёл переговоры, было настоящим искусством, достойным самых высоких дипломатических кругов, и я ненавидела себя за уважение, вспыхнувшее в груди, потому что оно было неправильным, нечестным, предательским, но я ничего не могла с собой поделать. Старейшина слушала, не перебивая, и её лицо оставалось таким же спокойным, как и в начале разговора, но я видела, как её пальцы — тонкие, с крупными суставами — чуть заметно сжимались на коленях, когда Мальбонте говорил о независимости. Ежу было понятно, что его слова находят отклик в её сердце, что она уже почти готова согласиться, однако что-то удерживало её — может быть, опыт, может быть, мудрость, а может быть, упрямство, которое всегда свойственно людям, которые привыкли жить по своим правилам и не подчиняться чужим. — Твои слова красивы, — сказала она наконец твёрдым голосом, вперив тяжёлый взгляд в Мальбонте. — Но мы не вмешиваемся в войны. Мы живём своей жизнью, мы растим еду, мы заботимся друг о друге. Мы не выбираем стороны. Мы просто… существуем. Я почувствовала, как внутри всё сжимается, потому что это был момент, когда переговоры зашли в тупик, и от того, что произойдёт дальше, зависело всё: и судьба острова, и судьба школы, и, возможно, моя собственная судьба. И в следующую секунду я услышала его голос у себя в голове — тихий, чёткий, как приказ, который нельзя ослушаться, потому что он отдаётся в каждой клетке тела, как электрический разряд: «Используй свою силу. Убеди её. Мягко, чтобы она не почувствовала. Иначе мы потеряем время». Резко замираю. Кружка в моих руках становится тяжелее, а тепло, которое разливалось по телу, сменяется холодом. Я не хотела этого делать. Я смотрела на старейшину — на её седые волосы, на её спокойные глаза, на её руки, которые сжимались от волнения, когда она говорила о своей мирной жизни, — и чувствовала, как внутри расцветает тошнотворное ощущение, которое бывает, когда ты собираешься переступить через кого-то, чтобы получить то, что тебе нужно, и знаешь, что это неправильно, но не можешь остановиться, потому что правила игры уже были определены не тобой, и они не оставляют места для сомнений. Я закусила губу, поморщившись, когда зубы впились в нежную кожу, оставляя едва заметный, но болезненный след, и перевела взгляд на Мальбонте. Он сидел, как и раньше, спокойный и невозмутимый, но я видела, как его глаза чуть заметно сузились, и в них мелькнул огонь подозрения и ожидание моих действий. «Делай, что тебе говорят, — приказал он холодно в моей голове, — Или ты хочешь, чтобы я сделал это за тебя?» Я медленно выдохнула и посмотрела на старейшину, встречаясь с её светлыми, всепонимающими глазами. В этот момент я мягко высвободила свою силу, позволяя уже знакомой нити — той самой, которая связывала меня с сознанием других — потянуться вперёд, касаясь разума старейшины. Я уже приготовилась к тому, чтобы мягко, почти незаметно убедить её, что Мальбонте прав, что его предложения — это лучший выход, что нейтралитет в такой войне невозможен, что она должна выбрать сторону, что она… И ничего не произошло. Никакого контакта. Просто пустота — ровная, гладкая, как стекло, которое не пропускает ни света, ни звука. Удивлённо моргаю, чувствуя, как внутри всё замирает от полного, абсолютного непонимания, потому что такого никогда не было. Моя сила всегда работала. Всегда. Так какого чёрта происходит сейчас? Старейшина даже не вздрогнула. Она просто смотрела на меня с тем же спокойным, внимательным выражением, как будто ничего не произошло. Эта женщина даже не почувствовала моего прикосновения. Её разум был защищён чем-то, что я не могла пробить, чем-то, что было сильнее меня и моей силы. Поворачиваюсь к Мальбонте, ощущая, как щёки заливаются краской от стыда и растерянности, ибо раньше такого не случалось. Ну, может мой дар не мог работать на него самого, однако он всегда чувствовал, когда я пытаюсь это провернуть. А тут случилось ровным счётом ничего. Бессмертный смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать, потому что его губы были сжаты в тонкую линию, а глаза чуть прищурены, и только в уголках его губ, почти незаметно, дрожала едва уловимая, опасная улыбка, которую он прятал. Он сдерживал улыбку. Он знал. Он знал, что у старейшины есть защита от ментальных воздействий, знал, что моя сила здесь не сработает, и он специально отправил меня на это задание, чтобы показать мне мои ограничения, чтобы научить меня тому, что нельзя победить любой ценой, что есть вещи, которые не поддаются гипнозу и принуждению, и что иногда самым сильным оружием оказывается не магия, а человечность. Гад. Я не сказала этого вслух, конечно, но он всё равно услышал — я увидела это по тому, как в его глазах мелькнула искра, как уголок его рта дрогнул, сдерживая смех, который так и рвался наружу. Этот тысячелетний стратег, который вёл переговоры так, будто весь мир был его шахматной доской, не мог удержаться от удовольствия видеть мою растерянность. В комнате повисла тягучая тишина, которая бывает только тогда, когда слова уже сказаны, но их значение ещё не до конца осмыслено, и каждый из присутствующих ждёт, кто сделает следующий шаг и нарушит это хрупкое, почти стеклянное равновесие, установившееся между тремя людьми, которые оказались здесь по совершенно разным причинам, но теперь были связаны одной общей, невидимой нитью, которая тянулась от одного к другому, как паутина, сотканная из надежд, страхов и невысказанных обещаний. Мальбонте чуть наклонился вперёд, и в этом движении не было ни угрозы, ни давления, только спокойная сила, которая не нуждается в демонстрации, потому что она заполняет собой всё пространство, не оставляя места для сомнений. Он снова заговорил, и его голос был мягче, чем раньше — не потому, что он сменил тактику, а потому что он чувствовал, что старейшина готова принять то, что он предлагает, если это будет сказано правильно, если это не будет звучать как приказ, а как приглашение к чему-то новому, что может изменить не только её жизнь, но и жизнь всего её маленького, спокойного мира. Я слушала его вполуха, сконцентрировавшись на напряжении в груди, потому что моя сила не сработала, и это было похоже на удар под дых, на то, как воздух выбивают из лёгких, и ты не можешь вдохнуть или понять, что произошло, и почему мир перестал подчиняться тебе, как раньше. Я смотрела на старейшину, и чувствовала, как внутри образуется тошнотворная смесь стыда и злости, смешанная с желанием доказать, что я не просто инструмент, не просто пешка, что я могу быть полезна, что я чего-то стою, даже если он смотрит на меня с этой своей полуулыбкой, которая говорит о том, что он знает больше, чем я. И в этот момент я вновь услышала его голос в своей голове, как будто он говорил не как правитель с подчинённой, а как наставник с ученицей, которая только учится видеть то, что скрыто от поверхностного взгляда. «Ты пыталась пробить барьер силой, — терпеливо начал объяснять он. — Но барьер не берут силой. Его обходят. Ты пыталась сломать стену, а нужно было найти дверь. Она не защищена от тебя, — продолжал он, с лёгкой, почти неуловимой насмешкой, от которой внутри всё переворачивалось, — Она защищена от вторжения. Но она не защищена от убеждения. Не пытайся войти в её сознание — попробуй говорить с ней так, чтобы она сама пришла к нужному решению. Это не гипноз, Селина. Это искусство. Искусство вести человека туда, куда он сам хочет прийти, просто ты показываешь ему дорогу». Я почувствовала, как внутри что-то сдвигается, ибо он был прав. Я пыталась сломать стену, когда нужно было просто постучать в дверь, и сказать: «Я пришла не для того, чтобы тебя уничтожить, а для того, чтобы предложить тебе путь, который ты сама выбрала бы, если бы знала, что он существует». Я перевела взгляд на старейшину, и в этот раз я не пыталась пробить её защиту — я просто смотрела на неё, видела её усталость, её страх, её надежду, и я начала говорить. — Я понимаю, почему вы сомневаетесь, — медленно выговорила я, и мой голос звучал мягко, почти по-дружески, точно как голос человека, который искренне хочет помочь, — Вы всю жизнь жили по своим правилам, и эти правила помогали вам выживать. Но мир меняется, и то, что работало раньше, сейчас может оказаться тюрьмой, которая удержит вас от того, что вы могли бы иметь, если бы решились шагнуть за пределы привычного. — я видела, как её пальцы чуть заметно дрогнули, как она сжала их сильнее, и почувствовала, что мои слова находят отклик — не глубокий, не окончательный, но достаточно сильный, чтобы посеять сомнение, которое могло вырасти в нечто большее, если дать ему время и пространство. — Вы не хотите воевать, — продолжила я столь же спокойным голосом, — Я понимаю. Я тоже не хотела воевать. Я просто хотела жить своей жизнью, быть с теми, кого люблю, заниматься тем, что люблю, и не думать о том, что кто-то может прийти и разрушить всё это. Но мир не спрашивает, чего мы хотим. Мир просто происходит, и мы можем либо плыть по течению, либо научиться управлять ветром и выбирать свой собственный путь. — было видно, как её сопротивление начинает медленно таять, как лёд на солнце, который не исчезает сразу, но становится тоньше, прозрачнее, — Вы говорите о защите. Но что такое защита, если она не даёт вам свободы? Что такое безопасность, если вы вынуждены жить в клетке, даже если дверь клетки открыта? Мальбонте предлагает вам не защиту — он предлагает вам союз. Союз, который даст вам голос, право выбирать, право решать, что будет с вышим островом, с вашими людьми, с вашей жизнью. Это не подчинение, старейшина. Это выбор. Просто выбор, который вы никогда раньше не делали, потому что никто не предлагал вам его сделать. Я замолчала, ощущая, как внутри всё затихает, как напряжение, которое сжимало меня всё это время, начинает отпускать. Я смотрела на старейшину, видя, как её глаза становятся влажными, как её руки перестают дрожать, как она делает глубокий, медленный облегчённый выдох. — Ты права, — сказала она наконец, тихо, но твёрдо, — Я никогда не выбирала. Я просто принимала то, что мне давали, и считала это своей долей. Но может быть, пришло время изменить это. Может быть, пришло время выбрать. — она посмотрела на Мальбонте, и настороженность в её взгляде сменилась решимостью человека, который принял решение и готов идти до конца, что бы ни случилось. — Я согласна, — заявила наконец она, — Мы не будем поставлять еду в Цитадель. И мы подумаем над твоим предложением о союзе. Но мне нужно время, чтобы поговорить с людьми. Не все готовы изменить свою жизнь так быстро, как я. Я почувствовала, как внутри разливается странное, почти незнакомое чувство — гордость, смешанная с облегчением, с благодарностью к Мальбонте, который показал мне, как нужно действовать, как нужно быть не просто оружием, а кем-то большим, и с той тихой, почти незаметной теплотой, которая появлялась каждый раз, когда я чувствовала, что делаю что-то правильно, даже если это было неправильно с точки зрения обычной человеческой морали. — Это всё, что я прошу, — откинулся на стуле бессмертный, благородно кивнув. Старейшина встала, подошла к окну, и долго смотрела на ночной пейзаж за стеклом, прежде чем заговорить вновь. — Вы можете остаться на ночь, — сказала она, не оборачиваясь, — Дорога обратно в темноте небезопасна, даже для таких, как вы. — она бросила короткий взгляд на меня, — Твоя спутница выглядит уставшей, — добавила она мягко, заметив мою бледность после чрезмерного использования сил, — Ей стоит отдохнуть. Даже если ты откажешься, Мальбонте, она останется здесь. Я настаиваю. Я прищурилась, потому что её слова звучали как проверка: она проверяла нас, проверяла, есть ли у нас настоящая связь, или мы просто случайные попутчики. В этом предложении было столько мудрости и столько хитрости, что я почти зауважала её, потому что она была той самой старейшиной, которая видела многое и умела читать людей так же хорошо, как Мальбонте, и это делало её опаснее, чем она казалась на первый взгляд. Мальбонте молчал. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моей шее, по тому, как я всё ещё сжимаю кружку, пытаясь удержать равновесие, пытаясь не показать, как сильно я устала, как сильно мне нужно прилечь, хотя бы на минуту, чтобы перевести дух. — Мы останемся, — сказал он наконец без колебания. Моему удивлению не было предела, чего не скажешь о Старейшине, которая кивнула с этой всепонимающей улыбкой. Словно она знала намного больше, чем собиралась делиться. — У нас есть только одна свободная комната, — протянула она с сомнением, бросая острый взгляд на Мальбонте, совершенно игнорируя меня и мои внезапно потеплевшие от смущения щеки. Это действительно сцена из дешевой романтической книги, где герои проводят ночь в одной комнате и одной постели. Мне внезапно захотелось ударить себя по лбу. Какой же это бред! Мальбонте долго гипнотизировал меня взглядом, словно пытался пробраться в самую глубину моих мыслей, чтобы понять как я смотрю на эту идею. Однако, судя по склонённой на бок голове и едва заметной усмешке, мое мнение его мало интересует, ибо он уже принял решение. — Это не проблема, — произнёс он подозрительно спокойно, как будто он говорил о погоде или о том, что завтра будет солнечно, — Мы останемся. В одной комнате.

***

Комната оказалась маленькой, почти камерной — с низким потолком, на котором танцевали тени от масляной лампы, стоящей на подоконнике, с одной кроватью, застеленной льняным бельём, пахнущим лавандой и чем-то ещё, неуловимо домашним, от чего у меня внутри сжалось что-то тоскливое и тёплое одновременно, и со старым, скрипучим креслом у окна, в которое, как я уже поняла, можно было только сесть, но не лечь, если, конечно, ты не готова пожертвовать своим позвоночником ради возможности провести ночь не на полу. Я остановилась на пороге, озираясь по сторонам, стараясь игнорировать дурацкуб реакцию тела: как сердце колотится где-то в горле, как щёки начинают гореть постыдным, девичьим румянцем, от которого я, казалось, уже должна была отвыкнуть за всё время бессмертия и опасностей, но который каждый раз появлялся в самые неподходящие моменты, выдавая меня с головой. Я буквально ненавижу себя за эту слабость, неловкость и за то, что просто остановилась как вкопанная, не в силах сделать ни шага вперёд, ни шага назад, потому что оба направления были одинаково невозможны. — Ты собираешься стоять там всю ночь, или всё-таки войдёшь? — раздался его голос за моей спиной, такой ровный, будто он не заметил моей паники, хотя я знала, что он замечает всё, каждую мелочь, каждое движение, каждое сбившееся дыхание, и это знание делало ситуацию ещё более невыносимой, потому что он видел мою растерянность и, судя по едва заметной насмешке, которая проскользнула в его голосе, находил её забавной. Я сделала шаг вперёд — один, потом второй, слыша, как пол скрипит под ногами, как старые доски отзываются на каждое моё движение, как воздух становится плотнее, и каждый звук, каждый шорох кажется оглушительным в этой маленькой, тёплой, пропитанной лунным светом комнате, которая вдруг стала казаться мне самой опасной ловушкой, в которую я когда-либо попадала, потому что в ней не было ни оружия или врагов, только он — стоящий в дверях, опирающийся плечом о косяк, скрестивший руки на груди с тем самым выражением, которое я уже начинала ненавидеть и одновременно ждать, потому что оно означало, что он снова чувствует себя хозяином положения и не собирается уступать. Кровать стояла у стены, такая большая, что на ней можно было бы разместиться троим, и в этом её размере было что-то почти оскорбительное, потому что она ясно давала понять: места достаточно, проблема не в пространстве, а в том, что между нами — и это «между» было таким же огромным и непреодолимым, как та самая кровать, на которой я не могла себе представить ни его, ни себя, потому что это было слишком интимно, слишком близко, слишком неправильно для того, что мы были друг другу — враги, союзники, два человека, которые не должны были оказаться в одной комнате, но оказались, и теперь я не знала, что делать с этой реальностью. — Я возьму кресло, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя он предательски дрожал. Щёки мгновенно заливаются краской, становясь всё горячее, будто я стояла не в прохладной комнате, а рядом с открытым огнём. — Или пол. Пол мне даже больше нравится. Там твёрдо, полезно для спины. У меня были проблемы со спиной, знаешь, когда я была человеком, и врач советовал спать на жёстком. Вот я и привыкла. К полу. Он не ответил, только смотрел на меня с лёгким прищуром. Медленно, его взгляд скользнул по мне, отмечая каждую деталь: сжатые кулаки, прерывистое дыхание, неловкую позу — и в этом взгляде было столько понимания, что я почти сдалась и признала своё поражение. Однако я не могла этого допустить, потому что это было бы равноценно капитуляции перед ним, перед собой, перед всей этой грандиозной, нелепой ситуацией, в которой я оказалась. — Пол, — повторил он холодно, нахмурив брови, — Селина, я не собираюсь спать в кровати, пока ты лежишь на полу. Это было бы… неблагодарно. Учитывая, что старейшина специально подготовила эту комнату для нас. И, честно говоря, я сомневаюсь, что ты вообще будешь спать, если оставишь меня одного в этой кровати. Он сделал шаг вперёд, и я почувствовала, как воздух между нами становится плотнее, а его присутствие заполняет собой всё пространство, не оставляя места для мыслей, только для того опасного ощущения, которое появлялось каждый раз, когда он оказывался слишком близко, и которое я пыталась игнорировать, но не могла, потому что оно было сильнее меня и моей воли. — Я могу спать на полу, — упрямо прошипела я. Он подошёл к кровати, сел на край, и в этом движении было столько естественности и уверенной грации, что я на мгновение замерла, не в силах отвести взгляд. Потому что он выглядел так, будто это была его комната, его кровать, его привычная ночь, и я была всего лишь гостьей, которая не знает, как себя вести, и это сравнение было не в мою пользу, как, впрочем, и всё остальное в этой ситуации. — Иди сюда, — позвал Мальбонте мягко, с настоящим приглашением в голосе. Я медленно, очень медленно подошла к кровати, чувствуя, как каждый шаг даётся с трудом, ноги становятся ватными, а сердце бьётся где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Я остановилась в нескольких сантиметрах от края, не решаясь ни сесть ни сделать последний шаг, который отделял меня от него и всего того, что должно было случиться, но ещё не случилось. Мальбонте смотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде было что-то, что я не умела называть — может быть, терпение, может быть, ожидание, а может быть, желание испытать меня и мои границы. Посмотреть, насколько далеко я готова зайти прежде чем внутренние барьеры вспыхнут в груди. — Ложись, — отдал он приказ, похожий на тихое, спокойное приглашение, от которого у меня внутри всё сжалось, а потом разжалось, как пружина, которая наконец-то отпустила. Я села на край кровати, чувствуя, как льняное бельё касается моих бёдер, как матрас прогибается под моим весом, а его присутствие заполняет собой всё пространство вокруг. Разум внезапно озарился от осознания, что я боялась не его, даже не этой ночи, а себя и своего желания придвинуться ближе, почувствовать его тепло, позволить себе на мгновение забыть, кто мы есть и зачем мы здесь. — Селина, — позвал он тихим, грудным голосом, который отозвался у меня где-то в районе бёдер, — Ты слишком много думаешь. Просто ложись. Мальбонте отвернулся, и в этом жесте было столько уважения, что я на секунду замерла, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и благодарное, что-то, что не имело отношения к магии или политике, только к той простой, человеческой нежности, которую я так давно не испытывала, и которая была самой опасной из всех эмоций, потому что она могла разрушить всё, что я строила, все стены, все защиты, все оправдания. Я легла на самый край кровати, ощущая, как матрас прогибается подо мной, и тут же осознала, что совершенно не знаю, куда деть свои крылья — они распластались за спиной, занимая добрую половину пространства, и каждое неловкое движение заставляло перья касаться его плеча, его руки, его бедра, и от этого прикосновения по моей коже пробегали мурашки, такие же предательские и неконтролируемые, как всё остальное, что происходило со мной в этой комнате. Я попыталась поджать их, сложить как можно плотнее, но они не слушались — отказывались умещаться в узком пространстве, которое я им отвела, и каждое их шевеление, каждый трепет казался мне оглушительным, как гром среди ясного неба. Я слышала, как бессмертный размеренно дышит рядом со мной, будто не замечал моих мучений, будто не чувствовал, как я мечусь по кровати, пытаясь найти хоть какое-то удобное положение, в котором мои проклятые крылья не касались бы его, не напоминали мне о том, как близко он находится. — Чёрт, — прошептала я, наконец устроившись так, чтобы крылья свисали с края кровати, — Прости. Я не привыкла спать с ними. В смысле, не с ними, а с кем-то. То есть, я не привыкла спать рядом с кем-то, у кого тоже есть крылья. Это просто… они мешают. И мои, и твои. В смысле, я не хочу сказать, что твои мне мешают, просто они есть, и я их чувствую, и это странно, и я не знаю, что с этим делать. — между нами послелилась тишина, которая была хуже любых слов, потому что она позволяла мне слышать собственное сердцебиение, такое громкое, что, казалось, оно заполняет собой всю комнату, и мои пальцы сами нашли кольцо на левой руке, и начали нервно крутить его, сжимать, перебирать, пока холод металла не начал успокаивать меня, давая хоть какую-то точку опоры в этом бесконечном, неловком молчании. — Я, наверное, говорю слишком много, — продолжила я, чувствуя, как слова вылетают быстрее, чем я успеваю их обдумывать, — Просто я никогда не спала в одной постели с мужчиной, кроме Филиппа. И это было давно. И вообще, это странно, что мы здесь. Ты не находишь? Что старейшина предложила нам одну комнату. В смысле, я понимаю, что она хотела проверить нас, но это всё равно странно. И неудобно. Я тебе мешаю? Ты можешь сказать, если я мешаю. Я могу лечь на пол. Честно. Пол очень удобный. Я говорила уже, что люблю твёрдую поверхность? Нет, не говорила. В общем, я могу лечь на пол, если я тебя достаю. — я замолчала, страясь скрыть неловкость своим нескончаемым бредом. Кажется, эта тишина действует на нервы только мне. — Я серьёзно, — прошептала я почти умоляющим тоном, — Я могу просто перелезть через тебя и лечь на пол. Ты даже не заметишь. Я буду очень тихо. Я умею быть тихой. Правда. Я уже начала приподниматься, чтобы показать, что действительно готова это сделать, что я не шучу, что я лучше проведу ночь на твёрдом полу, чем буду лежать рядом с ним, чувствуя каждое его движение и биение его сердца, которое, как мне казалось, я слышала так же отчётливо, как своё собственное. Но я не успела. В следующую секунду он перекатился на меня одним движением, в котором было столько силы и грации, что я не успела даже моргнуть, как его тело уже нависало надо мной, прижимая меня к матрасу. Было довольно странно чувствовать его вес и, особенно, его дыхание, которое касалось моего лица. Наверное из-за таких мыслей я просто не могла двинуться, либо говорить, только смотреть в его глаза — такие тёмные, такие близкие, такие голодные, что я забыла, как дышать, и что такое воздух, и что такое слова. Он был так близко, что я видела каждую тень, каждую искру в его глазах, каждое движение его губ, которые были так близко к моим, что я чувствовала их тепло, их напряжение, их готовность. Я не знала, что будет дальше, не знала, чего я хочу, не знала, чего он хочет, но знала только, что я не хочу, чтобы он уходил, и что эта близость — самая страшная и самая желанная вещь, которая когда-либо случалась со мной. — Ты говоришь слишком много, — сказал он, и его голос был таким тихим, таким хриплым, что я почти не услышала его, но почувствовала каждое слово, каждое движение его губ, каждое дыхание, которое касалось моей кожи, — Когда нужно просто спать. Просто спать, Селина. Он не шевелился, только бесконечно долго смотрел на меня своими чёрными глазами, в которых было так много темноты, что на секунду, на крошечное мгновение, в груди зашевелился первородный страх перед этим всемогущим существом. А потом Мальбонте медленно, очень медленно отодвинулся — всего на несколько сантиметров, но этого было достаточно, чтобы я снова могла дышать, чтобы моё сердце перестало колотиться с такой бешеной скоростью. — Спи, — приказал бессмертный голосом к которому действительно хотелось прислушаться, — Завтра будет трудный день. И мне нужна твоя сила. А не твои сомнения. Он лёг обратно, но я осознала, что расстояние между нами стало меньше, чем было раньше — будто он специально оставил пространство, чтобы я могла придвинуться, если захочу, и я поняла, что это было его приглашение, которое он не произнёс вслух, но которое я почувствовала каждой клеткой своего тела. Я не придвинулась. И не отодвинулась. Я просто осталась на месте, чувствуя его тепло, его присутствие, его дыхание, которое уже начинало выравниваться, становясь ровным и глубоким, и я поняла, что он засыпает, что он действительно устал, что он доверяет мне настолько, что может уснуть рядом, не боясь, что я его убью, и это было самое удивительное и самое страшное признание из всех, что я когда-либо получала. Я закрыла глаза, чувствуя, как сон медленно накрывает меня, как его дыхание становится фоном, на котором исчезают все страхи, и я позволяю себе уснуть, зная, что он рядом, что он не даст меня в обиду, даже если я сама не могу понять, зачем я ему, и почему он это делает, и что это значит — быть рядом с ним в этой маленькой, тёплой, пахнущей лавандой комнате, где время остановилось, и ничего не имело значения, кроме того, что мы были здесь, вместе, в этой ночи, которая могла стать началом или концом, но которая определённо не была случайностью.