Глава 20

Фильм закончился далеко за полночь. Титры медленно ползли вверх, музыка играла всё тише, и я поймала себя на том, что уже несколько минут смотрю не на экран, а на Рому. Он сидел, откинувшись в кресле, с закрытыми глазами, и был таким спокойным, что я не решилась его окликнуть. Могла только смотреть на него и молчать. Часы на стене тикали и показывали два часа ночи. Вдруг у Ромы завибрировал телефон и он вздрогнул, открывая глаза. — Чёрт, — сказал он, потягиваясь. — Уже два ночи. Мне правда пора. Я кивнула, хотя внутри что-то треснуло, не хотелось, чтобы он уходил. Не хотелось оставаться одной, но он и так засиделся дольше обычного, а завтра у него учёба, да и родители, наверно, волнуются. Он очень много времени проводит у меня. Мы поднялись, и он потянулся к жилетке, висевшей на спинке стула. В прихожей завязал шнурки, поправил рюкзак и посмотрел на меня. В его глазах была какая-то мягкая усталость и счастье. — Ты как? — спросил он. — Нормально, — я улыбнулась. — Иди уже, а то совсем опоздаешь. — Не опоздаю, — усмехнулся он. — Но мама волнуется. Завтра увидимся? — Завтра увидимся. Наверное. Он кивнул, толкнул дверь и уже на пороге обернулся. — Спокойной ночи, Василиса. — Спокойной ночи, Рома. Дверь закрылась, и я прислонилась к ней спиной. В тишине было слышно, как удаляются его шаги, а потом хлопнула дверь подъезда. Всё, теперь он ушёл по-настоящему. Я постояла ещё минуту, прислушиваясь к себе. Странно, но той липкой пустоты, которая обычно наваливалась, когда он уходил, не было. Вместо неё только лёгкое, почти приятное волнение и усталость: та самая, хорошая, после долгого вечера, когда тело просит сна, а на душе тепло и свободно. Я вернулась в комнату. На журнальном столике остались две кружки с остатками чая, миска из-под попкорна, в которой хрустело несколько недоеденных зёрен, плед, сползший на пол, и книга, которую мы так и не дочитали, а рядом закладка Ромы с рыжим котом. Я улыбнулась и принялась убирать. Сплюснула кружки, отнесла на кухню, поставила в посудомойку. Миску вытряхнула в мусорное ведро, протёрла стол. Плед аккуратно сложила и положила на спинку кресла. В комнате стало чисто, только книга осталась лежать на столике, открытая на середине, и закладка выглядывала из страниц, как язычок рыжего кота. Я села в кресло, но не в свое, а в то самое, в котором только что сидел Рома. Я почувствовала остаточное тепло, обняла себя за плечи и закрыла глаза. Хороший был вечер. Я не знала, сколько времени прошло, прежде чем открыла дневник. Просто поняла, что хочу написать. Не потому, что нужно, не потому, что страшно или больно, а потому, что внутри переполняет что-то тёплое и болезненное, и слова сами просятся на бумагу. Я открыла чистую страницу, провела пальцами по её шершавой поверхности и вывела "День 6". Ручка замерла на секунду, а потом строчки потекли сами собой. Закрываю глаза, представляю тебя, Открываю глаза - ненавижу себя, Обнимаю себя, представляю тебя, То тепло, что оставил ты у меня. Любовь и боль, смерть и поэт, Две кружки, плед и тишина. Я знаю всё на этом свете, Но не считаю, что должна. Услышь меня, ты очень нужен, Я стекла бью, мой пыл простужен Тем холодом, что болью отдалось В плешивом озере, насквозь. Сейчас, жизнь точно хороша, Сердце стучит, спокойно, тихо, Не рвется на куски душа, И все идет не так уж лихо. Я знаю, что хочу сказать, Хочу признаться в чувствах этих, Что я, не смея вопрошать, Хочу кричать: в руках согретых Твое сердечко сохраню, Ведь так тебя я здесь люблю. Я перечитала стих. Он получился лёгким, почти воздушным, но таким же, как обычно, рваным и тёмным. Другим. Это из-за него, наверно. Я закрыла дневник, убрала его на стол, потянулась и посмотрела на часы. Три часа ночи. Завтра надо вставать пораньше, захотелось вдруг прогуляться, подышать воздухом. И ещё… Я поймала себя на мысли, что хочу рисовать. Не писать, а рисовать. Впервые за два года. Внутри шевельнулось что-то давно забытое, почти детское: желание взять карандаш и просто водить им по бумаге, не думая о смысле, не пытаясь втиснуть чувства в строчки. Просто линии, просто тени, просто краски, которые смешиваются в мокрый акварельный след. Я поставила будильник на десять утра и нырнула под одеяло, чувствуя, как наваливается приятная и мягкая усталость. Засыпая, я улыбалась своим мыслям.

***

Будильник зазвонил ровно в десять утра. Я открыла глаза и удивилась. Обычно я выключаю будильник и дрыхну дальше, но сегодня тело само потянулось к свету. Солнце уже вовсю освещало комнату, шторы не были задёрнуты до конца, и золотые лучи скользили по полу, забирались на кровать, щекотали лицо, освещали волосы. Я села, потёрла глаза и улыбнулась. Мне хорошо. На завтрак я сделала себе яичницу с помидорами: быстро, вкусно, и даже не подгорело. Решила отойти от омлета с сыром и попробовать что-то новое. Выпила чашку черного чая со вкусом черничного пирога, вымыла посуду и вернулась в комнату, выбирать одежду. На улице было тепло, почти по-летнему, но дул прохладный ветер. Я надела классическую футболку-поло в шоколадном оттенке и контрастной белой отделке по манжетам и воротнику. На низ я выбрала светлые потертые джинсы фасона палаццо на высокой посадке и мои любимые лофферы шоколадного оттенка. А потом открыла шкаф, где на верхней полке пылился старый этюдник. Я купила его ещё в школе, мечтала рисовать каждый день, а потом… потом как-то не сложилось. Рука не поднималась взять карандаш. Страх или усталость? Я не знаю, просто перестала рисовать. Сегодня мне захотелось снова. Я достала этюдник, провела пальцами по потёртой кожаной ручке. Внутри него лежали листы акварельной бумаги, простые карандаши, ластик и парочка цветных, которые уже сточились почти до конца. — Ничего, сойдёт, — сказала я себе. Я взяла телефон и написала контакту Рома♡ короткое сообщение: Я сегодня буду в парке. Приходи вечером, если захочешь. Ответ не пришёл сразу, но я не расстроилась. Наверно, он спит после вчерашнего или учится, потом ответит. Я собрала рюкзак: этюдник, бутылка воды, банан, ключи, телефон. — Всё, что нужно и не очень, — улыбнулась я. Выходя из дома, я вдохнула полной грудью. Воздух пах зеленью и солнцем, которое слепило меня. Птицы заливались где-то в ветвях, и я невольно замедлила шаг, чтобы послушать эту трель. Дорога до парка заняла минут двадцать, но я шла не спеша, улыбаясь прохожим, щурясь на солнце и чувствуя, как ветер треплет выбившиеся из пучка пряди. Мне хорошо, просто хорошо, без всяких "но". В парке было очень людно: мамы с колясками, пенсионеры на скамейках, дети в песочнице. Я прошла мимо, сворачивая к старой аллее, где росли огромные дубы и воздух казался другим, таким влажным, прохладным и пахнущим рекой. Но вдруг я вышла к мосту, перекинутому через пруд. Тому самому, который вызывал у меня неприятное дежавю каждый раз, когда я его видела. Я не знала, почему он так действует, может быть, потому что мы часто гуляли здесь с Ромой много лет назад, может быть, потому что этот вид останавливал время. Вода под ним была тёмной, почти чёрной, но солнце выхватывало блестящие блики, и они рассыпались по поверхности, как мириады маленьких звёзд. Под мостом плавали утки, много уток: серых, коричневых, с зелёными переливами на шее, как у селезней. Они двигались плавно, оставляя за собой длинные водяные полосы, иногда выходили на берег и отряхивались, поднимая облака брызг. Я нашла скамейку под старым, раскидистым дубом. Это было в тени, но с хорошим видом на пруд и мост. Я села, достала этюдник и замерла. С чего же начать? Прошло всего 2 года. Целых два года я не брала карандаш в руки, а теперь сидела и смотрела на уток, на воду, на блики, и чувствовала, как внутри оживает что-то давно забытое. Я открыла этюдник на чистом листе, взяла простой карандаш и медленно, почти осторожно, начала водить им по бумаге, боясь ее испортить. Сначала линии были совсем неуверенными, карандаш дрожал в пальцах, и я несколько раз стирала стёркой то, что мне не нравилось, но потом рука привыкла, начала смелее, и из-под карандаша начал появляться мост, вода, кроны деревьев, парк. Я рисовала, даже не глядя на результат. Просто выводила линии, добавляла тени, пыталась передать игру света на воде. Утки получались смешными какие-то толстые, неуклюжие, но я улыбалась, глядя на них. Время шло совершенно незаметно. Я подняла голову, когда солнце уже клонилось к закату, и поняла, что сижу здесь больше, чем несколько часов. Рисунок был почти готов, остались только акварельные штрихи, но краски я с собой не взяла. В следующий раз? Я взяла телефон и посмотрела на часы – 17:00. Он молчал, ни одного сообщения от Ромы. Я открыла диалог, явно нервничая. Моё утреннее сообщение, так и висело без ответа. Прочитано ли? Нет, даже не прочитано. Внутри шевельнулось что-то неприятное, колючее, которое моментально пронзило разрядами тока по всему телу. А вдруг с ним что-то случилось? Ощущения были похожи на удар в районе позвоночника, будто кто-то оборвал натянутый до предела канат. Разряд прошелся по рёбрам и рассыпался осколками в плечах, раня все вокруг. А затем началось самое странное – покалывания, как будто вместо крови по венам побежало статическое электричество. Оно вспыхнуло и зажглось в самых кончиках пальцев. Пальцы онемели и одновременно зажглись так, будто к ним прикоснулись оголенным проводом. Я выдохнула и написала ещё одно сообщение: Рома, ты где? У тебя всё в порядке? Отправила и снова стала ждать, пялясь в экран телефона, совсем не моргая. Минута, две, пять: ничего. Я взяла телефон, не раздумывая, и нажала на вызов. Длинные гудки – сброс. Позвонила снова. Тишина – сброс. Сердце начало биться чаще. Может, он на учёбе и не может брать трубку? Тогда сообщение мог бы прочитать или написать "потом". Он всегда мне пишет. Я посмотрела на свой рисунок: утки, мост, вода, блики. Всё, что ещё несколько минут назад приносило радость, теперь казалось чужим и неприятным. Я сложила этюдник, убрала всё в рюкзак, встала со скамейки. Я опустила руки, выдыхая и смотря прямо перед собой. Воздух стал вязким, как засохшая смола на солнце. Лёгкие отказывались впускать его, а ток всё гулял по телу, замыкая страх в кончиках пальцев. Каждый новый разряд рождал в пальцах новый всплеск мурашек: острых, нестерпимо живых, будто под кожей поселился рой встревоженных насекомых, которые хотят выйти наружу любой ценой. Телефон я держала в руке, глядя на экран в надежде, что в любой момент появится уведомление. Оно все не появлялось. Я пошла домой быстрым шагом, не замечая солнечного света, не чувствуя запаха весны, только эта тревога, которая разгоралась внутри, как сухая трава на солнце. Рома, где ты? Почему молчишь? Я подошла к дому, поднялась к двери, набрала номер снова. Ничего - только гудки. Открыла дверь ключом, зашла в коридор. Было тихо, слишком тихо. Я села на диван, обняв себя за плечи, и уставилась в телефон. Мне было не больно, был только чистый ужас, разносящий по нервам одну-единственную команду: всё сломалось, навсегда. Покалывание в кончиках пальцев не прекращалось, напоминая, что страх живёт не только в голове, но и в самых дальних, самых тонких уголках тела, где кончается человек и начинается только провод, по которому бьёт ток. Ответа от Ромы не было и это пугало больше всего.