Часть 3

Майя Ковалёва, 34 года. Екатеринбург. Совершенно одна, потому что боялась, что если подпустить кого-то близко, он увидит, как внутри всё разобрано на запчасти и никак не соберётся обратно. Она жила на Вторчермете, в панельной девятиэтажке, которую в народе называли «кораблём» за длину и унылый серый цвет. Работала корректором в маленьком издательстве, которое выпускало книги только по заказу областного минобразования — скучные учебные пособия и методички. Работать можно было из дома, и Майя почти не выходила на улицу, если не считать походов в магазин у дома и редких вылазок к стоматологу. Одиночество Майи было тихим, уютным и очень аккуратным. Она разложила его по полочкам, как бельё в шкафу: вот книги, вот сериалы, вот вышивание крестиком, а вот тетрадка со стихами, которые она никому никогда не показывала, даже в интернет не выкладывала. Она считала, что это и есть счастье — независимость, тишина, никаких скандалов, никаких «ты должна», никаких немытых чашек за другим человеком. Раньше была попытка. В двадцать пять лет она два года прожила с парнем, Серёжей, программистом. Он был хороший, добрый, даже цветы дарил просто так. Но однажды Майя пришла с работы и застала его на кухне: он пил чай с её мамой. Мама приехала без предупреждения из Перми, и Серёжа, вместо того чтобы позвонить Майе, открыл дверь, усадил маму за стол, налил ей чай и они о чём-то мило беседовали. Майя стояла в прихожей, смотрела на эту идиллическую картину и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Своя территория перестала быть своей. Чужие люди обсуждали её без неё. Решали, как ей жить. Она не устроила скандала. Она просто через месяц сказала Серёже, что им надо пожить отдельно. Он не понял, обиделся, пытался говорить, но Майя уже закрылась. Она была мастером закрываться. Щёлк — и тяжёлая стальная дверь, обитая войлоком, чтобы никакие звуки не проникали ни внутрь, ни наружу. С тех пор прошло почти десять лет. Мама звонила по воскресеньям, вздыхала в трубку: «Майя, когда ты уже устроишь свою жизнь? Тебе не двадцать лет». Майя отвечала: «Мама, у меня всё хорошо». Мама не верила, но спорить перестала, устала. Всё действительно было хорошо, пока в соседнюю квартиру не въехали новые жильцы. Вернее, жилец. Один. Парень лет двадцати восьми, высокий, худой, с вечно взлохмаченными волосами и гитарой через плечо. Майя столкнулась с ним в лифте в первый же день. Он зашёл с картонной коробкой в руках, улыбнулся широко и сказал: «О, соседка! А я Лёша. Будем знакомы». Майя кивнула и уткнулась в телефон. Она не любила знакомиться. Но Лёша оказался навязчивым в хорошем смысле. Не в том смысле, что лез в душу, а в том, что постоянно создавал ситуации, в которых невозможно было не взаимодействовать. У него вечно что-то падало за балкон — и он звонил в домофон: «Майя, извините, тут мои носки к вам на балкон улетели, можно зайти?» Потом у него сломалась стиральная машина, и он просился постирать бельё. Потом он принёс пирог — просто так, потому что испёк и один не съест. Майя открывала дверь, брала пирог, кивала и закрывала обратно. Она не приглашала его войти. Ни разу. Она ела его пирог в одиночестве на кухне и думала: «Что ему надо? Чего он приходит?» Однажды вечером, в конце ноября, когда за окнами мело и выть хотелось от тоски, в дверь позвонили. Не в домофон, а в саму дверь. Настойчиво, долго. Майя открыла. На пороге стоял Лёша, без куртки, в одной толстовке, и вид у него был совершенно больной — глаза блестели, нос красный, он мелко дрожал. — Май, — сказал он. — Я, кажется, умираю. Температура под сорок, а у меня даже чая нет. И градусник разбился. Можно я у тебя посижу? Я тихо, честно, на диване, не заражу, я в маске, вон, нацепил. Она посмотрела на него. Он действительно был в маске, натянутой кое-как на пол-лица, и действительно трясся. И за его спиной была открытая дверь в его пустую, тёмную квартиру, откуда тянуло холодом — видимо, батареи еле грели. Майя хотела сказать: «Вызови скорую». Но вместо этого отступила на шаг и сказала: «Заходи». Лёша зашёл. Снял кроссовки, аккуратно поставил их рядом с её сапогами. Прошёл на кухню, сел на табуретку и уронил голову на стол. Майя растерялась. Она не знала, что делать с больными людьми. Она сама болела редко и всегда одна — лежала, пила чай с лимоном и ждала, когда пройдёт. — У тебя что болит? — спросила она. — Всё, — глухо ответил Лёша. — Голова, горло, кости. И вообще жизнь боль. — Лекарства какие-нибудь пьёшь? — А я не знаю, какие надо. У меня только парацетамол был, но он кончился вчера. Майя вздохнула. Достала аптечку, нашла жаропонижающее, противовирусное, капли в нос. Поставила чайник. Достала мёд, лимон, имбирь — она всегда держала про запас для себя. Всё это время Лёша сидел с закрытыми глазами и, кажется, даже не дышал. Просто сидел и ждал, когда его вылечат. Она дала ему таблетки, налила чай с имбирём. Он пил, обжигаясь, и бормотал: «Спасибо, спасибо, ты меня спасла». Майя села напротив и вдруг почувствовала странное, давно забытое чувство. Она кому-то нужна. Прямо сейчас, вот этому лохматому дураку с температурой, который влез в её жизнь без спроса, нужна именно она. Лёша просидел у неё до полуночи. Потом температура немного спала, он перестал трястись и даже пошутил пару раз. Майя слушала его и удивлялась: ей не хотелось, чтобы он уходил. Впервые за много лет ей не хотелось, чтобы человек вышел за дверь и оставил её в покое. Ей хотелось, чтобы он остался и продолжал говорить какую-то ерунду, смеяться хриплым голосом и пить её чай с мёдом. — Мне пора, — сказал он наконец, с сожалением. — А то я тебя заражу окончательно. — Уже поздно, — ответила Майя. — Заражённых не вывозят. Он ушёл. А наутро она проснулась с температурой. Поднялась, кое-кака доползла до кухни, поставила чайник. И в этот момент в дверь позвонили. Она открыла. На пороге стоял Лёша, с пакетом в руках. — У тебя лицо красное, — констатировал он. — Заболела? Я так и знал. Прости. Я пришёл тебя лечить. Вот лекарства, вот апельсины, вот бульон в термосе, мама сварила, я попросил. Пустишь? Майя стояла в дверях, в халате, с мокрыми после душа волосами, с температурой под сорок, и смотрела на этого человека. Он пришёл. Сам. Потому что она заболела. Потому что она вчера не выгнала его. — Заходи, — сказала она. И улыбнулась в первый раз за много лет не вежливо, а по-настоящему. Он зашёл. Закрыл за собой дверь. И пока она болела, он приходил каждый день — утром и вечером. Приносил еду, таблетки, смешные фильмы на ноутбуке, читал ей вслух дурацкие статьи из интернета. Она лежала на диване, укутанная в одеяло, и слушала. И внутри у неё потихоньку переставало быть разобрано на запчасти. Детали начинали собираться обратно. Через неделю они оба выздоровели. Лёша сидел на её кухне, пил чай и смотрел в окно. — Май, — сказал он. — А давай я останусь? Не сегодня, вообще. Насовсем. А? Она молчала долго. Смотрела на него, на свои руки, на чашку с отбитой ручкой, которую всё никак не выкинет. — Я не умею жить с кем-то, — сказала она наконец. — Я пробовала. У меня не получается. Я сразу закрываюсь. — А ты не закрывайся, — просто ответил Лёша. — Я не кусаюсь. Я просто рядом буду. Можно? Майя снова посмотрела на него. И вдруг поняла, что ей не страшно. Совсем. Страх, который жил внутри неё десять лет, куда-то исчез, растворился в этих двух неделях болезни, в этом чае, в этом лохматом человеке с дурацкими шутками. — Можно, — сказала она тихо. Лёша улыбнулся, встал, подошёл и просто обнял её. Крепко, по-медвежьи, как обнимают родных. Майя замерла сначала, а потом медленно, неуверенно подняла руки и обняла его в ответ. На подоконнике в её кухне стоял кактус. Майя купила его пять лет назад в «Ашане» за сто рублей и всё забывала полить. Кактус выживал назло всему. И сейчас, в лучах бледного декабрьского солнца, он вдруг выпустил стрелку. Майя заметила это только через три дня, когда Лёша уже перетащил свои вещи и его гитара стояла в углу комнаты. — Смотри, — сказала она ему, показывая на кактус. — Зацвёл. Впервые за пять лет. Лёша подошёл, посмотрел и сказал: — А чего ему не цвести? Тепло же. И поливают теперь нормально. Вон, ты вон как за ним ухаживаешь. Майя хотела сказать, что это он поливает, не она, но промолчала. Она смотрела на маленький жёлтый цветок на колючем кактусе и улыбалась. Совершенно одна? Уже нет. И, кажется, навсегда.