Часть 1. Право назваться "папой".

В палате было тихо. Слишком тихо для того места, где лежал Владимир Сперанский — человек-вулкан, человек-гром, умевший заполнять собой любое пространство, даже если просто молчал, поправляя манжеты дорогой рубашки. Сейчас он не мог поправить даже одеяло. Дима стоял в дверях, сжимая в руке пакет с памперсами для взрослых и негазированной водой. Тошнотворный запах больницы смешивался с запахом лекарств. Место силы, власти и денег теперь пахло мочой, хлоркой и беспомощностью. Дима смотрел на это иссохшее тело и думал о другом запахе. О запахе веревки. О том, как пахнет смерть, когда находишь маму в собственной комнате, потому что в его детской был самый крепкий крюк для люстры. Ему было восемь. — Еду принес, — бросил Дима, ставя пакет на тумбочку. Голос звучал глухо, равнодушно. Он не смотрел на старика. Он смотрел в окно, за которым шумел равнодушный город. — Там творожок, бульон. Жри. Сперанский дернулся. Левая сторона тела не слушалась его, и дернулась только правая рука, бессильно скребя пальцами по простыне. Из перекошенного рта вырвался неразборчивый, мычащий звук. — Чего тебе? — Дима обернулся. Взгляд упал на лицо старика, и его передернуло. Не от жалости. От отвращения. К нему. К себе. К тому, что он до сих пор здесь. Сперанский пытался что-то сказать. Слюна текла по подбородку, глаза, всегда стальные и холодные, сейчас были мутными, влажными от бессильной злости. Дима прекрасно понимал этот взгляд. Раньше за такой взгляд можно было получить ремнем. Или кулаком. Или просто презрительное: «Ты позоришь мою фамилию, щенок». А мама получала за свой взгляд другое. Она получала молчание. Измены. Холодность. А потом она просто взяла и ушла. Буквально. В петлю. — Я не умею читать мысли, — Дима отвернулся, наливая воду в поильник. — Орать, как обычно? Так не получится. Голосовые связки тоже отказали, старик. Мычание стало громче. Сперанский колотил здоровой рукой по кровати. Дима подошел ближе, сунул в руку старика поильник, поправил подушку. Движения были отточенными, механическими. Он делал это уже третью неделю. Не потому, что любил. Потому что Полина сказала: «Если ты можешь помочь человеку — помоги». А еще потому, что сбежавшая за границу семья мачехи даже не соизволила ответить на звонок. Человек, который держал в страхе сотни людей, теперь не мог сам сходить в туалет. Человек, из-за которого повесилась его мать, теперь не мог сам поднести ложку ко рту. Ирония судьбы, достойная пера самого дьявола. — На, пей, — Дима заправил салфетку за воротник больничной пижамы. — Руку держи. Да не трясись ты, я не отравлю. Хотя стоило бы. Сперанский пил жадно, захлебываясь. Часть воды потекла по подбородку. Дима, стиснув зубы, промокнул его салфеткой. Внутри все кипело. Еще месяц назад он мечтал увидеть этого человека слабым. Мечтал плюнуть ему в лицо и сказать все, что думает о его «методах воспитания», о его холодности, о том, как он сломал жизнь матери. О том, что мама теперь в земле, а он, сволочь, до сих пор дышит. А теперь он просто вытирал ему слюни. — Спасибо, — прохрипел Сперанский. Очень тихо, но Дима вздрогнул. Первое членораздельное слово за две недели. — Пожалуйста, — буркнул Дима. — Выздоравливай быстрее. Мне надоело тут с тобой нянчиться. Хочется уже просто прийти на могилу и плюнуть, а не вот это вот всё. В палату тихо постучали, и вошла Полина. С коробкой сока и пакетом мандаринов. — Привет, — она улыбнулась Диме, но взгляд скользнул на койку, потом на его побелевшие костяшки. Она всё слышала. — Здравствуйте, Владимир… э-э… — Сперанский, — закончил за нее Дима. — Он тебя помнит. Вон как зыркает. Старик действительно смотрел на Полину. Не так, как смотрел на журналистов или конкурентов. Спокойно, изучающе. Он перевел взгляд на сына, который при виде девушки чуть расслабил плечи, подвинулся, уступая место у кровати. Сперанский многое повидал в жизни. Он умел читать людей. И сейчас он видел то, чего не замечал раньше: его вечно озлобленный, дерзкий сын, которого он привык считать ничтожеством, смотрел на эту девочку с такой нежностью, с какой сам Сперанский никогда не смотрел на жен. А эта девочка смотрела на Диму с гордостью. Она не обращала внимания на запахи, на обстановку. Она видела то, что делал Дима. И, кажется, она единственная понимала, чего ему это стоит. — Мандарин хотите? — спросила она у старика, присаживаясь на край стула. — Чистить умею, не бойтесь. Дима отошел к окну, делая вид, что рассматривает парковку. Но краем глаза следил, как Полина ловко чистит мандарин, как терпеливо ждет, пока Сперанский, трясущейся рукой, возьмет дольку, как улыбается, когда у него получается. Старик снова посмотрел на Диму. В этом взгляде не было злости. Было что-то другое. Удивление? Горечь? Или страх — вдруг сын сейчас развернется и уйдет навсегда, оставив его гнить здесь одного, как он когда-то оставил его мать? --- Время шло. Месяц, второй. Речь потихоньку возвращалась. Сперанский уже мог сидеть, мог есть сам, хоть и медленно. Левая рука по-прежнему висела плетью. Дима приходил каждый день. Иногда злой, иногда уставший после учебы, иногда молчаливый. Они почти не разговаривали. Дима включал телевизор, садился в кресло и тупо пялился в экран, пока старик смотрел на него. Они не говорили о матери. Ни разу. Это было табу, стена, которую Дима выстроил из кирпичей ненависти, и каждый кирпич был скреплен цементом той боли, которую он испытал, после того как нашел её тело. Но сегодня телевизор был выключен. — Дима, — голос Сперанского был хриплым, но твердым. — Подойди. Сядь. Дима замер у двери. Что-то в тоне старика заставило его напрячься. Он не стал садиться. Оперся плечом о косяк, скрестил руки на груди. Закрытая поза. Защита. — Слушаю. Сперанский молчал долго. Смотрел на свои руки. Здоровую и мертвую. — Я… — начал он и запнулся. Кадык дернулся. Владимир Сперанский, который не боялся никого и ничего, боялся сказать то, что вертелось на языке все эти недели, пока он лежал и смотрел, как этот мальчишка, которого он бил и унижал, выносит за ним судно. — Ты чего, старик? — усмехнулся Дима, но усмешка вышла кривой. — Речь обратно вернулась, а мозги отключились? — Прости меня, — выдохнул Сперанский. Дима дернулся, как от пощечины. — Чего? — Ты слышал. — Мало ли что я слышал. У тебя давление, наверное, подскочило. Врача позвать? — Дима, заткнись и сядь, — стальные нотки на миг прорезались в голосе, но тут же погасли. — Пожалуйста. Сядь. Дима, сам себе удивляясь, отлепился от косяка и сел на самый край стула, готовый вскочить в любую секунду. — Я извиняюсь не потому, что мне страшно, — тихо сказал Сперанский. — Хотя мне страшно. Впервые в жизни по-настоящему страшно. Я лежу здесь, как бревно, и понимаю, что умру, а после меня ничего не останется. Кроме долгов и врагов. И… кроме тебя. Который меня ненавидит. Дима молчал, вцепившись пальцами в край стула. — За то, что меня не было — прости. — Голос старика дрожал. — За то, что ты видел смерть матери — прости. — Он запнулся, судорожно вздохнул. — За то, что она вообще… что она так ушла… что я довел её до этого. Я знаю, ты помнишь. Ты нашел её. Ты был маленький. И ты остался один. С этим. А я… я даже не пришел тогда. Я был у любовницы. Дима побелел. Воздух в палате закончился. Он смотрел на отца и видел не больного старика, а того чужого человека, который даже на похороны не явился как следует — откупился деньгами и секретаршей. — Ты… — голос сел. — Ты хоть знаешь, сколько раз я хотел тебя убить? Не просто ударить. Убить. Медленно. — Знаю. — Сперанский кивнул. — Я сам себя хотел убить, когда узнал, что ты разбился. Что ты ехал ко мне. В таком состоянии. Из-за меня. Я думал, что ты погиб, как она, и я этого не переживу. Я понял тогда, что сын у меня один. А я его… я его просто убивал. Годами. — За каждый раз, когда я поднимал на тебя руку, думая, что по-другому ты не поймешь… — Он сглотнул, слеза покатилась по щеке. — За то, что не защитил. За то, что не любил. За то, что после её смерти ты остался один в пустом доме с этими стенами и с этой памятью. Прости. Я идиот. Я думал, что воспитываю мужика. А я просто ломал ребенка. И убил женщину. Дима сидел, не в силах пошевелиться. Перед глазами мелькали кадры из детства: пустой дом, холодный ужин, ремень, крики, равнодушный взгляд на школьных спектаклях, куда старик так и не пришел. И мама. Её лицо. Каким оно было до того, как всё рухнуло. И каким стало после. — Ты простишь меня, Дима? — спросил Сперанский. — Я не заслуживаю. Но ты… ты не заслуживаешь таскать эту ненависть в себе. Она тебя сожрет. Она уже сожрала твое детство. Не дай ей сожрать всю жизнь. Выбор. Простить человека, которого он ненавидел всем сердцем. Который сделал его таким — колючим, закрытым, недоверчивым. Который довел маму до веревки. Или оставить все как есть, дать этой ненависти догореть до конца, превратив его в подобие старика — холодную статую, у которой внутри только пепел. Дима вспомнил Полину. Ее слова о прощении. Ее взгляд, когда она смотрела, как он кормит Сперанского с ложки. Ее руки, когда она обнимала его по ночам, когда ему снилась та самая люстра. — Ты думаешь, я смогу? — глухо спросил Дима. — Забыть, что ты сделал с ней? — Я не прошу забыть. — Голос старика был тих, но тверд. — Я прошу простить. Себя. Меня. Её — за то, что не выдержала. Ты не виноват. Ни в чём не виноват. Слышишь? Дима поднялся. Сделал шаг к кровати. Сперанский смотрел на него снизу вверх, и впервые в жизни в его глазах не было превосходства. Только мольба. Только боль. Только осознание того, что он натворил. Дима медленно протянул руку. Ту самую руку, которую старик когда-то выворачивал, наказывая за двойку. Ту самую, которой он зажимал рот матери, когда она плакала. Ту самую, которую тот ни разу не пожал по-мужски, просто так. Он положил свою ладонь в неподвижную, теплую ладонь Сперанского. — Да, пап. — Голос сорвался, но он договорил. Сквозь слёзы, которых он не стыдился. Сквозь боль восьмилетнего мальчика, который наконец-то смог выдохнуть. — Прощаю. Пальцы старика дрогнули и сжали его руку. Слабо, но искренне. Сквозь пелену слез Владимир смотрел на сына — и впервые за долгие годы видел не врага, не обузу, не напоминание о самом страшном своём грехе. Он видел родного человека, который только что подарил ему жизнь заново. Который оказался сильнее и добрее, чем он сам. — Сынок… — выдохнул он, и слезы потекли по его щекам уже без стеснения. — Прости меня… за всё… за неё… Дима стоял и смотрел на их сплетенные руки. Впервые в жизни он назвал его не «старик» — ледяным тоном, за которым прятал боль. Он назвал его «пап». Просто «пап». Как все нормальные люди. Как тот маленький мальчик, которым он когда-то был и которого так долго в себе хоронил. И впервые в жизни ему показалось, что из груди убрали огромный, ржавый, застрявший там на много лет осколок. Тот самый, что воткнулся в сердце в восемь лет и торчал там всё это время, отравляя кровь ненавистью. — Я приду завтра, — хрипло сказал Дима. — С Полиной. Творожку принесем. Сперанский кивнул, не в силах говорить. Дима вышел в коридор, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. По щекам текло. Он не вытирал. Сердце колотилось где-то в горле. В кармане завибрировал телефон. Полина: «Как ты?» Он набрал ответ: «Нормально. Кажется, я только что вырос. И похоронил маму по-настоящему. Не телом — душой».