***

      Луна нынче светит — загляденье. В мои-то годы редко уже выйдешь из дому затемно, кости ломит, да и глаза не те, но сегодня что-то потянуло. Словно кто за руку взял и повёл. Вышла на крыльцо, присела на лавку, что ещё покойный муж сколачивал, — она, родимая, всё помнит, всё выдерживает, хоть и скрипит подо мной жалобно, — и гляжу. Днём-то суета одна, глаза разбегаются, а ночью, при луне, всё по местам расставляется. Вот луна висит надо мной — круглая, полная, и свет от неё льётся такой... молочный да густой. Не то что солнце — то палит, глаза слепит, от него не спрячешься. А лунный — он тихий, всё укрывает, и тени от него длинные, спокойные, ложатся на землю, словно уставший человек на перину. Вон яблонька старая, ещё мамой саженая, стоит вся в кружевах, каждый листочек видать, а тень от неё — полсада закрыла. И так мне хорошо сидеть, так спокойно, словно вся жизнь моя длинная, с её заботами да потерями, с радостями да слёзами — всё это было не зря. И луна эта всё видела. Она надо мной светила и когда я девчонкой бегала, и когда жениха первого целовала, украдкой, около сирени, и когда рожала. И хоронила я при ней: и маму, и отца, и мужа, и самое страшное, внученьку. И всё это она помнит, всё в себе носит. Глядишь на неё, и кажется, что все, кто ушёл, — они там, за этим светом, живы. Смотрят оттуда, радуются, что я ещё тут, на земле, что сижу, на них глядючи.       Звёзды нынче крупные, яркие. Одна над лесом висит, низко так, вот-вот упадёт. В детстве мы такие звёзды падающими называли и загадывали желания. Глупые были желания: то куклу новую, то платье, то из живности кого завести. А теперь... теперь и загадывать боязно. А что просить? Здоровья? Поздно. Долголетия? И так зажилась. Покоя для души — вот чего прошу. Чтоб, когда придёт мой час, встретила я его без страха да без мук.       Смотрю на звёзды, а сама в молодость ухожу, как в туман. Словно и не было этих шестидесяти с лишним лет, что пролетели, а я опять девчонка, бегу босиком по росе к озеру, и подол мокрый, и в руках букет полевых ромашек, и весь мир впереди, как эта лунная дорожка, — широкая, светлая и бесконечная. Каким он тогда казался огромным, мир-то! За каждым поворотом — чудо, за каждой дверью — счастье. А счастье, думалось, вот оно, за углом, только руку протяни. Ну я и тянула. И попадалось мне разное: и любовь, и разочарование, и радость материнства, и горечь неудач. Но то, что помнится ярче всего, — не события даже, а минуты, мгновения: вот стою на берегу, ветер волосы треплет, и парень, который потом мужем стал, смотрит на меня с любовью, словно нет в мире никого, кроме нас. А мы ещё и не целовались тогда даже, только гуляли рядом, и когда руки случайно касались, от каждого прикосновения внутри всё замирало и сладко ныло. Или вот — держу уже на руках дочку первый раз, она крошечная, тёплая, пахнет грудным молоком, и я плачу от того, что наконец-то понимаю: это и есть оно, то самое счастье, не за углом, а здесь, в этих ладошках, в этом комочке, который сопит и верит мне безоговорочно. А теперь дети выросли, разъехались. Сын в городе, в соседней области, инженером работает, уже и сам отец, внука мне подарил, школу оканчивает. Приезжают они раз в год, всегда с гостинцами, всегда суетятся, оглядывают дом, сын ругается, что забор покосился, обещает починить, а когда чинить — неизвестно. Дочка моя, старшая, в столице обосновалась, там ей теплее, и работа. Она звонит часто, и по видеосвязи, спрашивает, не нужно ли чего, а я машу рукой: ничего не нужно, всё есть. А на самом деле нужно — чтоб рядом были. Но не говорю, потому что негоже старой матери детей к себе привязывать, у них своя жизнь, свои заботы.       Я иногда думаю: сколько их ещё осталось, таких ночей? Десять? Двадцать? Сто? Бог весть. Но каждую я стараюсь принять как подарок, да не жалеть о прожитом и не бояться оставшегося. Всему своё время. И молодости — своё, и старости — своё. И в старости, оказывается, есть своя красота, своя свобода.       Только с возрастом по-настоящему понимаешь, что свобода — это когда можно не торопиться. Когда можно сидеть на лавке и смотреть, как яблоня роняет листья, один за другим, и не думать, что надо бы их подмести, потому что подметёшь завтра, а сегодня можно просто смотреть. Когда можно проснуться среди ночи и не ворочаться с боку на бок, уговаривая себя уснуть, а встать, налить чаю, выйти на крыльцо и просто стоять пока небо начнёт светлеть. В молодости некогда было так стоять, я всё бежала, всё спешила, всё казалось, что если сейчас не успею — потом уже никогда. А потом оно, это «потом», наступило, и оказалось, что никуда я не опоздала. Всё важное уже случилось. Всё, что должно было прийти, — пришло. Всё, что должно было уйти — ушло. И я осталась здесь, на этом крыльце, с этой луной, и мне не надо ничего ни догонять, ни обгонять.       Ещё часто думаю о том, что главное в жизни — это не то, что ты успел сделать, а то, что успел полюбить, и кого успел простить. Раньше, в молодости, обиды копила, злилась, переживала, казалось, что если не ответишь, не докажешь, не настоишь на своём, то тебя растопчут. А теперь смотрю на всё это и удивляюсь: сколько сил уходило на пустое, сколько ночей не спала из-за того, что кто-то слово не то сказал или взгляд не тот бросил. И только теперь понимаю, что лишь прощая, можно освободиться. Я уже всех простила. И тех, кто обидел, и тех, кто не понял, и тех, кто ушёл раньше времени, оставив меня одну. И себя простила, за все оплошности и к другим, и к себе.       Спина затекла, кости ноют, пора и честь знать. В доме темно, прохладно, пахнет сушёными травами да старым взбухшим деревом. Подхожу к окну, прежде чем штору задёрнуть, луна теперь прямо в комнату светит, на пол, на кровать; на подушке световой квадрат. Ложусь, глаза закрываю, а перед ними дорожка лунная, дрожит. И я по ней плыву, медленно и спокойно.       Спи, старуха, спи. Луна не уйдёт, она терпеливая. Она вечная. А я так... погостить ещё немного. Посмотреть на красоту эту, насладиться, пока глаза видят, пока сердце бьётся. Спасибо, Господи, за ночь эту. За луну. За всё спасибо.