wanna be your dog

Этот мир принадлежит мужчинам.  Гермиона поняла давно — сколько ни брыкайся, сколько ни кричи о том, что и ты чего-то стоишь, что ничем женщины и мужчины не отличаются, кроме физики, — все это лишь горох об стену.   Понимание дорого ей обошлось. В школе, например, она платила смешками за спиной, когда кричала, что от мужчин у власти одни проблемы, что вот магглы давно отказались от этих дородных, уродливых, архаичных установок, и живут теперь припеваючи. Периодически она забывала, где вообще находилась.  А Гермиона находилась, в первую очередь, в "чужом" ей мире. В мире волшебников, где чистокровные семьи сотни лет жили по негласным правилам и законам, устанавливали тенденции, прогибали под себя весь социальный строй. И ей было тяжело. С ее живым умом, с ее амбициями, с ее желанием... держать все в своих собственных руках. Играть по своим правилам.   У волшебников дочери все еще выступали разменными монетами. Мол, я тебе дочь, а ты мне престиж посредством связи между семьями. Я тебе мясо, ты мне деньги.   Все наследство переходило в руки сыновьям. В Министерстве женщины занимали от силы десять процентов мало-мальски что-то решающих должностей.   Одно успокаивало — в истории было достаточно женщин-министров, например. И если с карьерой можно было что-то решить, было на что надеяться, пусть и придется втрое больше надрываться, то...  Магглорожденной студентке с огромными стремлениями в окружении взращенных на традиционных ценностях подростков было сложно.  Все свои семь лет в Хогвартсе Гермиона Грейнджер вертелась, как юла, чтобы обойти любого, кто мог бы посягнуть на ее первенство во всех академических стезях. И, о, если бы она только знала, что именно ее жажда быть всегда первой, всегда впереди, всегда сверху, приведет ее вот сюда...  ***  Традиционный званый ужин в Министерстве шел своим чередом.  Волшебники и волшебницы, разбившись на небольшие группки, плавно кружили по залу, беседуя то с одними, то с другими. В воздухе летали подносы с шампанским, под потолком витали зачарованные светлячки, все помещение было погружено в теплый, интимный, приглушенный свет.   Гермиона ничем не отличалась от остальных присутствующих в зале и так же порхала от одного столика к другому. Ну, как, ничем. Вообще-то, для всех в этом зале она не была служащей Министерства, а пришла как "плюс один" по приглашению своего собственного супруга, под руку с которым и проводила вечер.  Правило работы Невыразимцем номер один — никому не говорить, что ты Невыразимец.   Когда-то перед Гермионой встал выбор: наняться на самую обычную должность, продирать себе дорогу к хорошей должности сквозь тернии, кактусы и чертополох, или засунуть куда подальше жажду всеобщего признания, но погрузиться в такие магические тайны, которые и не снились обычным гражданам.  Она выбрала второе, и не пожалела.   Ее муж, бывший в то время лишь ухаживающим за ней, самодовольным, но подающим надежды "магическим гением", всецело поддержал ее выбор. Гермионе казалось, что он и рад избавиться от потенциального конкурента — ему и в школе хватило их нескончаемого соперничества.  О, история их любви... мистер и миссис Грейнджер ее просто обожали. Родители практически каждый раз, когда они с супругом гостили у них, просили пересказать эту "чудную" дорогу от академических врагов к возлюбленным.   Ой, мамочка и папочка, если бы вы знали, через какую задницу пришлось пройти дочке, чтобы ее милый, всеми любимый "гений" не пошел по дорожке кровавого захвата власти в магическом мире!  Сначала между ними не было ничего, кроме холодного презрения. Очень трудно хорошо относиться к человеку, который пытался растоптать твои притязания на титул лучшей студентки школы. Они часто ссорились прямо на занятиях, порой переходя на личности. Профессора прощали все смазливому ублюдку, но на лохматую занудную Гермиону им снисхождения уже не хватало.   Став старше, они перешли в новую плоскость — отстраненное, мрачное, скрытое за горячими злобными взглядами уважение друг к другу. Зубами скрежетали, но вставали в пару на всех сдвоенных занятиях, потому что знали — лучше и быстрее, чем друг с другом, они ни с кем не достигнут идеала. Только они были способны в кратчайшие сроки и без лишних телодвижений сварить сложнейшие зелья. Только друг с другом в дуэлях они раскрывали свой потенциал на полную. Только их совместными усилиями руны складывались в красивые предложения, а нумерологические формулы раскрывали свои тайны. В их сложенных вместе ладонях магия превращалась в понятное, разложенное на частички и собранное обратно наслаждение, а не просто потребительский инструмент, нужный для того, чтобы посуда мыла себя сама.  Это было удобно. Это было практично. Это было... началом.  Им потребовалось время, чтобы понять, что вместе они сила. Что спина к спине способны разнести эту школу в пух и прах. Не школу — мир вокруг себя. Волшебство Гермионы внезапно начало петь для этого худощавого, бледноватого, угловатого мальчишки. Ластилось к нему, мурлыкало, разворачивалось лепестками винных роз. А его волшебство отвечало ей тем же — через какое-то время оно перестало пахнуть холодной, отстраненной сыростью, но превратилось в мощные вибрации, сотрясающие каждый волосок на теле.  Это было сладко. Это было маняще. Это было... навсегда.  — А, мистер Риддл! И очаровательная миссис Риддл с вами! Вы сегодня просто сияете, дорогая, вам так к лицу это платье!   Гермиона улыбнулась настолько доброжелательно и открыто, насколько ей позволяла неприязнь в мужчине перед ней. Корнелиус Фадж — коррумпированный ублюдок, занимающий пост Министра Магии второй срок подряд. Гермионе невольно вспомнился общественный резонанс, вызванный тем, что Фадж наградил Орденом Мерлина первой степени... сам себя. За "ошеломительную карьеру". Муж давно точил зуб на него, но пока вымасливался перед Министром. Все до поры до времени, как говорится.  Бицепс Тома, вокруг которого была обвита ладонь Гермионы, ощутимо напрягся.  — Министр, приятная встреча, — прошелестел Том. Гермионе не надо было смотреть на его лицо, чтобы знать, что оно облеклось в самую очаровательную из его масок. Хитрый змей, этот ее прекрасный муж...  — Министр, — так же ровно произнесла Гермиона и протянула ладонь мужчине. Тот, не теряя ни секунды, сразу же поднес кисть к своему лицу и оставил на тыльной стороне влажный, маслянистый поцелуй. Она внутренне поморщилась, уже представляя, что от руки будет пахнуть какими-нибудь рыбными тарталетками.  А после... совершенно потерял к ней интерес, сосредоточившись на Томе.  — Мистер Риддл, слышал о вашем недавнем... подвиге, — начал Фадж, тихо хихикнув. — Кажется, вы предлагали так же, как и Министра, избирать членов Визенгамота посредством народных референдумов каждые шесть лет. Ну и переполох же вы вызвали, скажу я вам...  Уголок губ Гермионы чуть дернулся вверх. Это была ее идея. Это был способ окончательно согнать чистокровных традиционалистов с насиженных мест, а еще завоевать любовь и уважение граждан магической Британии. С самых своих истоков Министерство работало, как отдельный, автономный механизм, совершенно не зависящий от людей. Здесь принимали законы, какие хотели, восседали на верхушках, как хотели, двигали жизнь общества в то русло, в какое было удобнее его двигать. Гермиона два года разрабатывала политический план наравне с Томом, чтобы охватить как можно больше точек давления на избирателей. А самый первый пункт — сделать избрание возможным в целом. Зная мужа, Гермиона понимала, что он и сам по себе полюбится людям, а если вывернет всю систему Министерства напоказ гражданам, то и вовсе станет их любимцем на долгие, долгие годы.   Людям нравилось иметь выбор. Им нравились героические, фундаментальные поступки. Им нравились смазливые лица. Все это Том им обеспечит сполна.  — Рад, что вы в курсе, господин Фадж, — высокое тело рядом с ней совершенно незаметно дернулось на слове "господин". Гермионе всегда было очень смешно, когда Том так яростно и горделиво раздражался на любые намеки на подчинение с его стороны. — Поделитесь своим мнением?  — Я скажу так... — уклониться решил, ясно. Скользкий политикан. — Так же, как в политике нечего делать женщинам, так и обычным гражданам в нее соваться не стоит, мистер Риддл.   А, не уклонился. А лучше бы прикрыл свой грязный, лживый рот, потому что теперь Гермиона размышляла над тем, что просто убрать его, как предлагал Том изначально, было бы очень неплохо.   Она уже открыла рот, чтобы возразить, но Том вырвал руку из-под ее собственной и моментально скользнул ею по открытым плечам, в итоге сжав одно из них. Мол, "помолчи, дорогая".  Что?  — Вы не правы, министр, — начал он, и Гермиона моментально расслабилась, хотя внутри конденсатом осело желание самой высказать этому продажному имбецилу, кто есть кто. — Женщины и народ — не равноценные составляющие. В конце концов, в Британии мужчин на две сотни тысяч больше, чем женщин.  Еще раз... что?  Фадж на секунду завис, пока шутка до него доходила, а потом громко расхохотался, тяжело хлопая Тома по плечу. Смех бил Гермионе по перепонкам, звучал в голове набатом, заставляя песчинки праведного гнева вибрировать внутри, прыгать по всему телу, забиваясь в жилы, поры и суставы.  — Да вы наш человек, молодой мистер! — задорно воскликнул старик, утирая уголки глаз указательным пальцем. — Маггловская Британия с середины века только полнится этими невежественными, совершенно несусветными движениями... Мерлин, ну, я про эти женские ополчения, как же их, дементор раздери...  — Феминизм, — подсказала сквозь стиснутые зубы Гермиона.  Ладонь супруга, змеей обхватывающая ее плечи, казалась раскаленным металлом. Хотелось скинуть ее с себя, или впиться в обвитое голубоватыми венами предплечье шпилькой...  — Верно, верно, миссис Риддл, он самый, — закивал министр-оболдуй-придурок-умственно-отсталый-идиот... — Совершенно невежественное скопление, пустой вздор. Они ратуют против устоявшихся, важных ценностей, но зачем? Вот взять бы вас! Разве так уж плохо быть хорошей женой своему мужу, вести хозяйство, быть ему крепким тылом и поддержкой? Просто взгляните на себя, да вы же настоящее украшение, услада для глаз! Мерлин видит, каждый мужчина мечтает о такой прекрасной, верной спутнице, в дом к которой хочется возвращаться...  Мразь.  Вести хозяйство? Быть украшением?  Ей захотелось позвать сюда своих коллег из Отдела Тайн, чтобы все ткнули пальцем в старика и начали хохотать над ним. Они, в отличие от нее, знали. Как и Том, который молчал и не возражал этому предвзятому куску дерьма. Они все знали, кто такая Гермиона.  Что такое Гермиона.  А Гермиона — механизм. Самый точный механизм, выстроенный из беспрерывного, адского труда, бесконечных дум и поисков, библиотечных залежей. Механизм, работающий на времени, глубоком понимании, вдумчивости. Она сама себя слепила, сама себя вознесла, сама себе построила лестницу, чтобы дотронуться до звезд. Гермиона дышала парами знаний в комнатах Отдела. Под ее пальцами раскладывались Пророчества. По ее коже скользило Время. Перед ее взором разворачивалась Вселенная. За ее спиной дышала Смерть. В ней жил Ум. Она есть Любовь.  Пророчества. Время. Вселенная. Смерть. Ум. Любовь.  Это комнаты в Отделе Тайн, и Гермиона была вхожа во все.  Да, она надежный тыл своему мужу, и ей было это не в тягость, потому что сама она так же опиралась о его плечи в секунды простой человеческой слабости. Они были целым, они были единым. По разным дорогам, но вместе. Это нормально, так и должно быть, иначе зачем нужен вообще весь этот фарс с отношениями?  А теперь Том позволял чужаку, лицемерной самовлюбленной бездарности, расколоть их. Позволял принизить ее. Гермиона все прекрасно понимала — так нужно сейчас, пока он в относительном начале своего пути, всех не заткнешь. Но все дело в том, что помимо интеллектуального гения она носила в себе еще и требовательную женскую сущность.    И ее одолевал гнев.  Что есть гнев? Выброшенный мозгом в кровь адреналин, реагирующий на команды той же симпатической нервной системы. Гипофиз на эндокринном уровне управляет корковой частью надпочечников, в кровь выделяются гормоны, а это активирует выброс кортикостероидов. Вот что такое гнев. Химия и гормоны.  И даже понимая и осознавая, Гермиона никогда не могла с ним справиться.  — Господин министр, я благодарна вам за добрые слова. Мне было очень приятно с вами побеседовать, — тяжелым, душным тоном произнесла она, пытаясь привести дыхание в норму. — Любимый, — так же тяжело кивнула мужу, который теперь смотрел на нее с горящим, переливающимся токсинами в глазах... предвкушением? О. Хитрозадый, склизкий... — Прошу меня простить.  В последний раз взглянув на красивое, почти восковое лицо Тома, она стрельнула в него безмолвным обещанием и развернулась, чтобы найти ближайшую дамскую комнату.     *** Остаток вечера прошел без происшествий. Гермиона играла счастливую хозяйку поместья Риддл, покорную жену и податливую женщину, скрывая свою тайну и вознося Тома на пьедестал. Супруг же уверенно плыл рядом с ней, не отодвигаясь ни на секунду. Его ладонь всегда была где-то на пояснице, на плечах, подушечки пальцев скользили по позвоночнику вверх и вниз во время танцев, показывая всем присутствующим, что это его супруга, его пара, его половина.   Ее муж был интересным человеком. Еще несколько лет назад, когда они делили Башню Старост на двоих и даже претендовать друг на друга не думали, он был несдержанным, взрывным мальчишкой, что сочетал в себе две полярно противоположные стези — чувство собственной куцости и незначительности и абсурдное, неадекватное самолюбие.   Комплекс сироты и комплекс бога. Ее напарник-староста хотел власти. Он был недоволен тем, что происходило на верхушках, считал, что на гнилом фундаменте ничего не построишь, желал снести все подчистую и отстроить заново — а это значит кровавый переворот. Он бился, кричал, теряя терпение во время их умственных баталий, отказывался быть "министерской шавкой", собрал вокруг себя узкий круг богатеньких пуристов "ради дела", говорил о войне и "решительных" мерах...   Пока в один момент, тоже потеряв терпение, Гермиона не отвесила ему смачную пощечину, бездумно прошипев что-то вроде "в себя приди, пока не пришибла", просто чтобы вспомнил, где находится и перестал рушить гостиную в Башне Старост всплесками магии.  Гермиона никогда не забудет, чем закончился тот вечер.   Совершенно неожиданным открытием, к слову... Но об этом они родителям уже рассказывать не стали, из раза в раз повторяя свою историю, — это личное.  А потом как-то закрутилось и завертелось. Том представал перед ней каждый раз новым человеком. Порой он был жесток, но холоден. Порой жесток, но при этом горяч и вспыльчив. Порой безразличен и закрыт.  Уже позже открылся полностью, когда деваться было некуда от незаметно выстроившегося доверия и взаимного притяжения друг к другу.   Иногда Том ластился к ней, скулил и стонал ей на ухо, умолял быть рядом, клялся валяться у нее в ногах до скончания веков. Выцеловывал свое благоговение на ее теле, скользил губами по коже, весь трясся от нежности. Иногда зверел и становился одержимым, превращал ее в хнычущее, молящее месиво из желания, непроизвольно стекающей с губ слюны и судорог в конечностях. Тогда он, обезумевший, тонущий в каких-то своих собственных мыслях и подоплеках, шипел, что Гермиона — его самая совершенная гордость, его трофей, его подстилка, шлюха, опора, поддержка, мать его будущих детей, его драгоценность, пряник и кнут, богиня, что никогда бы он не согласился быть без нее, она его. Том брал ее, не спрашивая, оставлял синяки и засосы в такие времена.  Том скакал из состояния потерянного, голодного сироты, привыкшего к послушанию и наказаниям за любой проступок, в состояние жаждущего силы и контроля зверя, просто чтобы первую свою ипостась изгнать.  Но сегодня он явно был не против в ней побыть.  Гермиона пожаловалась бы, что с ним тяжело, больно и сложно. Но ей не было с ним ни тяжело, ни больно, ни сложно, несмотря ни на что. Рассказанные ночью на ухо секреты Тома впитались в ее поры, застыли там, запирая глубоко укоренившееся понимание человека, что лежал с ней под смятыми пододеяльниками и судорожно жался щекой к ее груди в поисках заботы. И Гермиона приняла его, как есть, потому что у нее было все, в чем он нуждался.  Том Риддл много в чем нуждался, если говорить о партнерстве, браке или любви, от которой обычно он отплевывался.   Ему нужен был ум достаточно острый, чтобы было чему научиться. Холодный разум, чтобы остужать его собственный, огнем горящий. Умение приласкать и одернуть, защитить и дать защитить себя ему. Кто-то достаточно гибкий, чтобы в любую секунду суметь изогнуться под него, при этом не склонив головы и не потеряв авторитета, а иначе неинтересно.  В общем, Тому Риддлу нужна была... мама. Или что-то вроде.  Мама и одновременно подруга. Мама и одновременно личная шлюха. Мама и одновременно боевая напарница.   Как удачно, что Гермиона и сама была полна собственных личностных сложностей и оказалась всем, чего он хотел. Одновременно умная, рассудительная, она могла и подставиться, и перехватить поводья, ранить и излечить, проявить заботу и попросить ее для себя. Ей нужно было куда-то направлять свою жажду опекать и хлопотать, а иногда наказывать и контролировать.  И сегодня она так же удачно была готова сполна дать ему то, чего он безмолвно попросил у нее перед глазами у Фаджа, преисполненная негодования и желания наказать его за бездействие и лицемерие.  Ближе к полуночи гости мероприятия стали расходиться по домам. Зал последовательно пустел, до последнего оставались лишь уже изрядно подвыпившие сотрудники, еле держащие головы прямо.  — Домой? — тихо спросил ее Том, проходясь большой теплой ладонью вниз по открытой руке.  — Домой, — подтвердила Гермиона, внимательно разглядывая его острый прямой нос и четко очерченные тонкие губы.   Муж сейчас выглядел эталоном коммерческой мужественности. Придется как следует по этой мужественности сегодня потоптаться.  Небольшой кивок, и оба направились на выход, к каминам. Небольшая горсть летучего пороха, четкое и громкое "поместье Риддл", и через секунду оба оказались в гостиной собственного дома. Гермиона принялась очищать черное платье от сажи, а Том, не теряя времени, двинулся к дверям.  — Далеко собрался? — подала голос Гермиона. Тихо, почти шепотом. Она знала, что ее услышат.  Том остановился, так и не повернувшись к ней лицом. Она внимательно скользила взглядом по не широким, но все равно сильным плечам, что моментально напряглись вместе со всей спиной. Змееныш еще смел делать вид, что не ждал этого последние несколько часов. Но Гермиона знала, что не зря он не отрывал от нее рук весь вечер.  — В душ, — ровно ответил супруг, оглядываясь через плечо. — А есть другие предложения?  — Есть, — моментально отозвалась Гермиона и, в последний раз оправив длинную юбку, сделала несколько шагов в сторону, чтобы дойти до стены и прислониться к ней лопатками. Она подняла руку и сделала манящее движение одним пальцем. — Иди сюда, покажу.  Том отвернул лицо и на несколько секунд застыл в позе вытянутой струны. Гермиона на расстоянии чувствовала еле заметную рябь его магии, наполненную нуждой и предвосхищением. В гостиной нависла тонким покрывалом озонистая аура, будто вот-вот должен рявкнуть гром, но ждал, когда же сверкнет первая молния.    Неторопливо повернувшись, Том еще на пару секунд как будто в нерешительности замер, а потом все же двинулся к ней. Гермиона ждала, когда ее прекрасному, как Аполлон, супругу, наконец надоест выделываться, но ничего. Ожидание сладко.   Когда мужское тело остановилось перед ней на расстоянии пары десятков сантиметров, она приподняла руку и аккуратно поправила выпавшую из волнистой челки вороную прядь, задвигая ту на место. Затем подушечки теплых пальцев легли на высокую скулу, вырисовав на коже петельку, и скользнули ниже. Очертили линию челюсти, на которой почти была готова появиться легкая колючесть от щетины, спустились к красивой шее цвета слоновой кости. Гермиона не отводила взгляда от собственных пальцев, не смотрела на мужа. Она знала, что у него уже встали волоски по всему телу дыбом из-за мурашек, ей не нужно было убеждаться в этом.   Она показательно вздохнула и убрала пальцы, но лишь для того, чтобы уже двумя руками провести по лацканам его черного классического пиджака, добраться до нескольких пуговичек и расстегнуть их.  — Как тебе этот вечер? Нравится быть всеобщим любимцем? — тихо начала Гермиона, положив обе ладони на крепкую грудь.  — Больше понравилось хвастаться своей красивой, хозяйственной женой, — насмешливо прилетело ей в ответ. Том не двигался, позволял ей самой решить, чем все же кончится этот вечер.   — Ммм, — протянула она и заскользила ладонями к плечам, под пиджак, чтобы аккуратно сдвинуть его и заставить сползти вниз. Ткань с тихим шуршанием упала на пол, а руки так и остались на мужских плечах. — Вылизывать задницу министру так же сильно понравилось?   Она наконец подняла взгляд выше, чтобы встретиться с темным взглядом Тома. В мраке кофейных радужек, таких же, как у нее, на одну долю секунды сверкнула буря, прежде чем смениться штилем. Не повелся на провокацию. Умный муж. Его розовый язык высунулся и коротким движением прошелся по сухим тонким губам. Гермионе захотелось повторить это движение, но она сдержала себя.  — Ты сегодня в настроении так тщательно работать своим языком, — добавила и вжала пальцы в плечи, начав ненастойчиво, но твердо давить вниз. — Разве могу я не воспользоваться этим? На колени, Том. Порадуй свою красивую хозяйственную жену, она ведь не хуже министра?  Тихий выдох, который явно пытались сдержать, все же сорвался и растворился на коже ее лба, оседая там тонким конденсатом. Том сглотнул, из-за чего адамово яблоко красиво и чувственно дернулось, а потом начал поддаваться женским рукам. Он медленно оседал вниз, не отрывая от нее глаз, а Гермиона почти позволила себе слабость — задержала дыхание от этого вида, дала нежности на какое-то тяжелое, сверкающее золотом мгновение проникнуть в ее кровь, и это мгновение чуть не сбило ее с намеченного пути.  Том теперь стоял перед ней на коленях и смотрел снизу вверх, почти прижимаясь животом к ее бедрам. Тяжелое дыхание, совсем малость приоткрытые губы, трепещущие ресницы — все это говорило о том, что он готов сломаться. Пропала выверенность и вышколенная твердость в теле, исчезло стекло из взгляда, Гермиона знала — ему совсем не много нужно.  Ее стопа резко поднялась и приземлилась на его плечо. Тонкая шпилька прочно врезалась в покатое плечо, а сама Гермиона подалась бедрами вперед, совсем немножко, сильнее впираясь лопатками в стену. Супруг знал правила игры — сначала он займется ей, а потом она им, чтобы позже не сбиться из-за зверского желания прекратить все и просто затрахать его до полусознательности и получить разрядку.   Горячие мужские ладони моментально легли на ее лодыжки, подмяв подол платья, и без всяких прелюдий проскользили вверх по гладкой коже. Ткань поднималась вместе с его руками, твердое тело уже жалось к ее ногам, но сам Том еще держался. Он пока не сдался до конца, лишь подходил к этому, но всему свое время.  Гермиона чуть отогнула в сторону колено, что оставалось под прямым углом, и помогла поднять юбку, давая доступ к плоти. Его губы моментально оказались на внутренней стороне бедра, Том скользил ртом по горячей коже, измазывал ее слюной, царапал зубами, придерживая одной рукой прямо стоящую ногу. У Гермионы моментально сбилось дыхание, хотя он еще даже не перешел к самому главному. Она изо всех сил старалась удержаться на дрожащих ногах, смотрела на темную макушку сверху, а потом взялась пальцами за густые волосы и с силой прижала его ртом к своему средоточию. Она еще не была достаточно мокрой, и Том моментально принялся исправлять это недоразумение — открыл рот и охватил им всю промежность через тонкую ткань белья, всасываясь в себя плоть. Кончик языка впился в самую середину и с давлением прошелся снизу-вверх. Голова оказалась скрыта за юбками, а такого Гермиона не любила — платье со щелчком пальцев исчезло, оставляя ее в одних лишь черных трусиках.   Том с каждой секундой становился все настойчивее, улавливая вкус начавшей сочиться смазки. Он целовал, всасывал, лизал и вжимался, тихо постанывая у нее в ногах, пока у нее не начали закатываться глаза от плотной стимуляции.   — Белье... — выдохнула она, выгибаясь в спине и чуть сползая лопатками по стене. Каблук все сильнее впивался в плоть, но ей слишком была нужна опора, да и плевать ей, в целом, что у него там с плечом.   Ластовица белья, пропитанная смазкой и слюнями, моментально была отдернута в сторону. Теперь горячий язык соприкасался с плотью, проходился кончиком между половых губ, терся о клитор с бешеной скоростью. Руки Том предусмотрительно не подключал — знал, что нельзя.  Послушный, выдрессированный пес. Ее, Гермионы, собственных рук творение. — Давай, мой послушный, верный мальчик, — выдохнула она, жмурясь и подаваясь бедрами навстречу все быстрее и быстрее, пока не начала буквально тереться о губы Тома под его стоны.   Воздух вокруг затрещал от жара, кровь под кожей начала кипеть и булькать. Гермионе казалось, что вся вселенная сосредоточилась на точке соприкосновения его плоти с ее. Том разве что сожрать ее не пытался, сам толкался бедрами к ней, в пустоту, хлюпал слюнями и высасывал из нее каждую каплю жизни. Ее пальцы оттягивали волосы, заставляли его вдавливаться лицом между бедер, таз двигался вперед волнообразными движениями, пока зрение не залило вспышкой белого.  Оргазм накрыл, как огромная волна, заставляя Гермиону согнуться и навалиться на макушку мужа туловищем. Она не знала, кричала ли, стонала ли, знала только, что легкие разрывало от быстрого и прерывистого дыхания.   — Мерлин... — просипела она, все так же сжимая черные волнистые локоны. Мягче, чем у нее. Придурок.  Том, придержав ее за талию, чуть отстранился. Гермиона рассеянно оглядела его лицо: нижняя часть вся блестящая, залитая ее соками, как и внутренние части ее бедер. Скользко, красиво. Ему так шло. Он смотрел на нее с горящим вожделением, казалось, сейчас набросится. Но сегодня этого не будет.  Сделав еще пару вдохов и выдохов, она облизнула губы. Убрала ногу с его плеча.  — Сними рубашку.   Покрытые венами кисти моментально взметнулись к наглухо застегнутому вороту. Сначала в сторону полетел черный галстук, а потом пальцы подобрались к пуговицам. Он не стал расстегивать все — лишь несколько верхних, а потом снял с себя рубашку через голову одним размашистым движением, выставляя напоказ подтянутое, но худое тело.   — Ремень, — в голос почти вернулась твердость. Гермиона была почти готова.   Послышалось лязганье железной пряжки, а потом сухое скольжение кожи о ткань брюк. Гермиона приняла ремень в руку и моментально обернула его вокруг жилистой, покрытой сеткой голубоватых вен шеи, на которой так аппетитно билась жилка. Кончик вдела в пряжку и затянула кожу, придерживая в руке свободный конец.   — Ты был таким хорошим мальчиком, — прошелестела она, глядя прямо в карие глаза. Подушечки пальцев скользнули по чуть красной щеке, и Том моментально приластился к ней, потираясь скулой о ладонь. — Жаль, что ты таким был не весь вечер, да? — обманчивая мягкость в голосе не сулила ему ничего, чему можно было бы обрадоваться, но он все равно еле заметно кивнул. — Ну, что будем делать?  Ее притворный вздох завис в воздухе на секунду, а потом Гермиона снова подняла ногу и надавила каблуком на плечо так, чтобы оттолкнуть тело назад спиной. Супруг сегодня в ее власти, только в ее. Ее теперь, истерзанную оргазмом, эта мысль возводила куда-то к облакам, туда, где ее никто и ничто не достанет. Его ведь боялись там, за стенами их дома.   Том производил впечатление страшного человека. Молодой, амбициозный, готовый шагать по головам — может быть, какого-нибудь Круцио от него и не ждали (а зря), но Том умел быть... неудобным. Умел мешать, умел идти наперекор, не вестись на чужие провокации, откидывать назад ненужное. Люди часто боялись быть ненужными и бесполезными, а Том возводил этот страх в абсолют — с его появлением в Министерстве десятки шарлатанов и тунеядцев покинули свои посты, потому что Риддл, как ищейка, выискивал доказательства чужой безалаберности и выкидывал людей с рабочих мест, аки шавок, а вместо них приводил того, кто, по его мнению, этого стоил. Он методично перестраивал основу того, над чем собирался властвовать, вышагивал по чужим хребтам, как по мостам, брал все в свои руки. Потому что умел. Потому что был решителен, честолюбив и гениален.   Потому что она его так научила. А теперь он лежал перед Гермионой, сняв с себя всю броню, и ждал, что у него заберут все это. Пусть на час или два, но заберут. Он жаждал унижения, заботы и возможности скулить под ней. Это было место лишь для них. Двое людей игрались силой, потому что везде, куда не повернись, вокруг них было доверие. Стены их дома — это территория, где заканчивались социальные конструкты, правила морали, тянущиеся из древности стереотипы. Здесь была любовь, а значит полное и однозначное подчинение друг другу, пока они не выйдут за дверь. Здесь были два человека, которые иногда не могли понять, где кончался один и начинался другой. У них были руки на двоих, ноги на двоих, голова и сердце на двоих. Здесь нечего было стесняться, не от кого было закрываться — можно все.   Гермиона вытянула ногу и теперь врезалась шпилькой в солнечное сплетение. Тело под ней почти содрогнулось, но карие глаза продолжали неотрывно смотреть на нее. Каблук пополз вниз прямой линией. Мышцы живота, область над и под пупком — она вдавливала острым краем кожу и плоть, и не остановилась, пока не дошла до лобка. Брюки топорщились в паху, и Гермиона моментально заменила шпильку подошвой туфли, не жалея проходясь по твердой плоти. Негромкий протяжный стон разлился по помещению, как мед, пока она терлась жесткой подошвой о стоячий член, прижимала его к лобку, а сама отрывалась от стены, чтобы выпрямиться.  — Скажи, чего ты хочешь? — здесь начиналось интересное. Том терпеть не мог озвучивать подобные вещи, а Гермиона обожала слушать, как он ломается.  Муж сразу же дернул вперед бедрами, вжимаясь в стопу, показывая — вот, вот чего я хочу. Но ведь знал, что так не пойдет.  — Язык отсох? — кинула ему Гермиона, надавив стопой так, чтобы было уже больно, а не пикантно. Бедра моментально оказались прижаты к полу. — Отвечай, когда спрашивают, Том. Ты же знаешь, как ублажать всех подряд своим ртом?  — Я... — пауза. Проглотил слюну. Облизнул губы. Жалкий, лежит здесь, такой... вкусный. Терпит ее ехидные оскорбления, впитывает уничижающие его гордость слова. Гермионе эта уязвимость — сироп и бальзам. — Я хочу, чтобы ты сняла с меня брюки и села на мой член.  Последняя фраза была сказана так наскоро, что слова почти слились в одно. Ее губы растянулись в улыбке, предвещающей то ли ад, то ли рай, и Гермиона убрала ногу, сбрасывая туфлю, а потом и другую. Медленно опустилась на колени, сжав ими тело Тома, и уселась на его бедрах, гораздо ниже того места, которое он упомянул.    Ласковые растопыренные ладони обхватили туловище по бокам и начали ползти вверх. Вот выпирающие ребра, которые она сотни раз пересчитывала собственными касаниями. Вот гладкая грудь, выпирающие ключицы, напряженная шея, увитая пока еще не сильно натянутым ремнем. И снова руками вниз — пройтись по грудине, по твердым мышцам живота, дорожке темных волос под пупком...  Том Риддл был всепоглощающе красив на каком-то эзотерическом, сверхъестественном уровне. Скуль-пту-ра.   Кар-ти-на.  Опус магнум Мерлина. Не золотое сечение, не идеал, но лучшее из того, что могло бы существовать в этом мире, в любой из эпох. Иногда Гермиона поражалась своему везению, потом вспоминала — он такой ублюдок временами, что точно знаешь — баланс соблюден донельзя. Красивая картинка — не самый красивый смысл. Но от того не менее привлекательный.   Гермиона тоже была не пределом мечтаний. Слишком себе на уме, стремительная, она была счастлива, что не оказалась с мужем в одном рабочем пространстве, иначе их брак окончился бы очень быстро и летально. Они бы зарезали друг друга в конце концов. Том рвано выдохнул, когда Гермиона добралась ладонью до паха и крепко сжала обтянутую тканью плоть. Ему неудобно, может быть больно. Но пусть пока останется так, потерпит.  Гермиона покрутила головой, разминая шею. Пристроилась бедрами поудобнее.  Пора начинать. Шаг первый — показать место.  Ладонь уперлась в пол рядом с черноволосой головой, Гермиона оказалась почти распластана по мужскому телу. Потеревшись твердыми сосками о его грудь, она наклонилась к изгибу между шеей и плечом — шумно вдохнула свежий одеколон и мускус, а потом прошлась языком по всей линии от ключицы до места за ухом, чтобы тихо простонать от удовольствия. Том под ней заерзал и выгнулся всем телом, теперь выдерживая ее вес на упершихся в пол ногах.  — Гермиона...  Она повела носом по линии челюсти и выше, чтобы в итоге нависнуть над его напряженным лицом со сведенными бровями.  Ком слюны, сорвавшийся с ее губ, оказался на его сомкнутых губах и начал растекаться вниз, по челюсти. Пальцы свободной руки моментально оказались поверх рта — начали размазывать теплую жидкость, смешивая ее с до сих пор сверкающей влагой от ее соков, размазывая весь этот грязный микс по прекрасному лицу.   — Так ты особенно красив, — пошептала Гермиона, продолжая развозить густую слюну по щекам, носу, подбородку, вымазывать его в своих жидкостях, помечать его повсюду.   Тонкие губы разомкнулись из-за очередного тихого стона, и она не преминула воспользоваться возможностью: два пальца моментально оказались глубоко во рту, начали толкаться внутрь, мешая ее слюну на пальцах с его собственной.  — Да, — почти простонала Гермиона, глядя, как муж с закрытыми глазами принимает ее пальцы, почти насаживается на них сам и стонет, стонет, гребаный Мерлин, какие же это сладкие звуки...   Он так хочет, нуждается: черные ресницы дрожат, губы плотно сомкнуты вокруг костяшек и скользят вверх-вниз по пальцам, все тело начинает мелко подрагивать под ней.   И она бы выдержала, выдержала, не открой он свои блядские глаза. Прямое столкновение двух взглядов выжгло такую искру, что Гермионе показалось, будто ее схватили за волосы и поволокли по пыли и камням к самому обрыву, а потом без заминок бросили ее в пропасть. В его темных радужках плескались голод и кротость, огонь и смущение, восторг и волнение. Любовь, черт возьми. Там светилась и переливалась всеми своими бесконечными оттенками любовь.  И пусть только попробует в следующий раз начать отпираться...  А Гермиона сразу же заменила пальцы своим языком. Впилась в мокрые губы, вдавила его макушку в пол своим напором, с остервенением мяла и обкусывала, вылизывала, посасывала. Кто говорил, что любовь живет три года — тот ровным счетом ничего о ней не знал. Любовь жила всегда, просто иногда оседала привычкой, чтобы потом вот так разгореться снова — с ни черта, с одного единственного взгляда.  Ее руки добрались до ширинки — "визг" молнии потерялся в их тихих выдохах, пока они сжирали друг друга на полу в приемной комнате с камином. Небольшая концентрация на собственной магии, и руки Тома оказались прилеплены к полу по двум сторонам от его головы. Небольшое движение его бедер, и брюки оказались стянуты вместе с бельем вниз, к коленям.  Гермиона оторвалась от теперь опухших, зацелованных губ, и в последний раз мазнула языком по нижней: это на прощание.  — Я обязательно исполню твою просьбу, ты так хорошо меня попросил, милый, — шепнула она, потираясь лицом о его шею, вылизывая бьющуюся в кожу жилку, — но перед этим придется потерпеть, пока я закончу с тобой, хорошо?  — Да, да, Гермиона, что угодно, только... — в голосе уже поселилась дрожь, Том пытался поднять голову и наклонить ее к ней, чтобы еще раз поцеловать, на что Гермиона снова схватилась за ремень и хорошенько дернула его в сторону, чтобы показать Тому, где ему предстоит быть ближайшее время.  — Тш-ш-ш, все будет, дай мне насладиться тобой сначала, — протянула она, потираясь грудью о него в последний раз, а потом резко выпрямилась.   Перед ней уже торчком стоял член. Красная, налившаяся плоть, подрагивающая от возбуждения. Из головки сочилась полупрозрачная, белесая жидкость, которую хотелось слизнуть. Подавив желание просто наплевать на все это представление и взять его в рот, Гермиона посмотрела на Тома и, поймав его пристальный, тающий взгляд, поднесла ладонь ко рту и смачно, не жалея сплюнула в нее.   Мокрая ладонь змеей обвилась вокруг члена, а потом мягко сжалась в кулак.   — Черт, — выдохнул супруг, непроизвольно дернув руками, да так и остался ни с чем.    Гермиона усмехнулась и, устроившись поудобнее, приготовилась.  Никаких поглаживаний, никаких нежных касаний, она не дразнилась и не заманивала — рука сразу начала двигаться с бешеной скоростью по члену, хлюпая слюной и стекающим с головки предэякулятом.   — Бля-я-ядь, — протянул Том, снова стукнувшись головой о паркет из-за резко откинутой назад головы.   Гермиона видела, как у него открылся рот, как брови сошлись у переносицы и поползли чуть вверх в жалобно-убогом выражении, как у него напрягся и впал живот от напряжения. Каждый мускул в прекрасном теле напрягся до предела, пока она дикими, отрывистыми движениями надрачивала его горячий член, заставляя крайнюю плоть с бешеной скоростью двигаться по стволу, то приоткрывая головку, то скрывая ее. Влажные звуки и мускусный аромат его смазки заполнили все помещение, пока Гермиона, прикусив нижнюю губу, неотрывно следила за супругом.  Вторая рука зашла под ту, что работала на огромной скорости, и подхватила яйца, с силой сжимая их. На них уже стекло столько жидкости, что кожа ладони сразу заскользила, Гермиона массировала мошонку, продолжая дергать кулаком вверх и вниз. Она так сильно сжимала член, что не оставалось сомнений — Тому было даже больно, пока он бился в попытках оторвать руки от пола. Он мог бы одним одной силой мысли избавиться от тисков, но...   Мило.  От остервенелой стимуляции уже через несколько минут Гермиона почувствовала, что ее муж уже на грани.  — Еще, еще, еще, еще, пожалуйста, я почти... — умолял он содрогающимся голосом, весь в поту, трясущийся, слабый, изгибающийся на полу, доведенный до предела.  Вот только Гермиона прекрасно знала, что это совсем еще не предел.   И остановилась. Убрала руки, оставила его почти у самой границы, не разрешив ее перейти.   Том тяжело дышал, глядя на нее одичавшими, бегающими по ее лицу глазами.  — Ты... — начал он, задыхаясь, грудная клетка быстро вздымалась и опадала. — Ты, блядь, издеваешься...  Тихий смех Гермионы вырвался совершенно без ее воли. Ей так нравилось, что он реагировал так каждый гребаный раз. Она не сделала ничего нового — такие игры происходили у них не так уж и редко, но он все равно так ломался, будто только вчера девственности лишился.  Размягченная его реакцией, как у обиженного большого ребенка, она сползла ниже по его ногам, пока не села на его лодыжки, и наклонила корпус вниз.  — Дай мне загладить свою вину, — промурлыкала она, нависая над его пахом, и взглянула снизу вверх на Тома. Тот, шумно сглатывая, сделал маленький кивок и расслабился, снова ложась спиной на пол.   И вот, Гермиона уже приблизилась к члену, коснулась кончиком языка уретры и сразу же проскользила вниз, к мокрым яйцам.   — Черт, нет, Гермиона, нет, — а, понял сразу. Хороший, доходчивый муж.  Обдав чувствительную кожу смешком, она высунула язык и начала тереться им, как лопаточкой, о плоть. И ни единого прикосновения к члену больше. Совсем. Том почти выл где-то сверху, пытался двигать бедрами, так отзывчиво реагировал, а потом замер, когда Гермиона оставила все эти детские ласки и почти присосалась к мошонке, втягивая ее в рот. Ее губы непроизвольно хлюпали, везде была слюна, с члена снова стекала смазка.   Но и это не предел.  И чем дальше, тем агрессивнее становилась Гермиона. Она обхватила одно мужское бедро рукой, вцепилась в кожу длинными ногтями, вылизывала всю нижнюю область гениталий, всасывала, еле удерживаясь от того, чтобы просто прокусить плоть, оторвать ее к чертям, забрать себе, как маленький трофей.  — Гермиона, прошу, — раздалось откуда-то там.  — Что ты просишь? Научись использовать свой язык по делу наконец, иначе я разучусь использовать свой, — предупреждающе наказала она, впившись ногтями в плоть бедра до глубоких отметин.  — Прикоснись ко мне, прикоснись, пожалуйста, я не могу так больше, я сделаю что захочешь, Мерлин... — прерывистая, неразумная речь, сбивающееся дыхание — все говорило о том, что ее муж не лгал.   — Тц, так не пойдет, ты же знаешь, что я еще не закончила с тобой. Давай так, — Гермиона отстранилась и снова выпрямилась, вытирая рот предплечьем, — сейчас я освобожу твои руки, а ты встанешь для меня на четвереньки. А там посмотрим. Она посмотрела на расширяющиеся глаза, в неверии глядящие на нее. Такого они раньше не делали, и Гермиона прекрасно понимала его нерешительность и паузу, которую он взял, чтобы просто без слов пялиться на нее почти почерневшими глазами. Здесь дело уже за ней — сама виновата, что не предупредила.  — Давай же, — она слезла с его ног и подползла к нему, начиная зацеловывать горячее, влажное от пота лицо. Оставляла совсем легкие, ласковые поцелуи на щеках, веках, лбу, носу, подбородке, оглаживала ладонью его шею, чтобы успокоить и уговорить. — Ты ведь веришь мне? Я сделаю тебе хорошо, обещаю, мой любимый мальчик, я буду рядом, ты же знаешь, что я помогу, я хочу довести тебя до звезд, до самых вершин...  — Одно условие, — шепнул Том, подставляясь под ее поцелуи, ласкаясь о ее щеку лбом, как беззащитный детеныш, которым на самом деле всегда и являлся. Но только для нее.  — Какое? — так же тихо спросила Гермиона, отстраняясь, чтобы установить зрительную связь.  — Ты дашь мне поцеловать тебя. Самому, — последнее слово Том добавил быстро, чтобы опередить ее недоумение.  Гермиона ничего не ответила, лишь наклонилась настолько, чтобы он смог ее поцеловать. И тут же Том коснулся ее губ своими, и это было настолько крошечное, мимолетное движение. Буквально касание перышка. Но в нем было так много всего, целый мир, заключенный в один единственный мазок кистью художника.  Он вручил ей себя. Снова, снова, снова вручил. Это был невероятный дар с его стороны — доверие.   Боже, казалось бы, как можно за столько лет не осознать, что этот человек — ее? Ну вот так. Это пахло какой-то фантастикой, небылицей. Том Риддл — человек, кольцо которого она носит на безымянном пальце. Человек, с которым она делит быт, досуг, постель и секреты.  Он по секрету обожал маггловские газировки; ненавидел праздновать свой день рождения (это, кстати, вранье, он любил получать подарки); злился, что его патронус не змей, а белая акула (его успокаивало, что это одно из самых опасных существ в океане). А еще он ни разу в жизни не был пьян. Том Риддл не носил нижнее белье в кровати, один раз проиграл в карты Нотту и почти разнес к чертям гостиную Слизерина, а еще ему один раз отказала девочка из приюта, в котором он рос, и он плюнул ей в чай на ужине за это.   Он боялся смерти и просил Гермиону искать путь к бессмертию, пользуясь ее положением в Отделе Тайн, да и сам проводил часы за исследованиями. В приюте ему часто доставалось по голове за то, что он "странный". Он несколько раз удерживал себя от убийства, а не убить собственного отца, который знал о его существовании, но ничего не делал, ему помогло лишь присутствие Гермионы рядом. Порой Том часто не понимал людей, только притворялся человечным. Он знал ровно сто восемьдесят девять одобренных Министерством заклятий, которыми можно отобрать человеческую жизнь.  У него было так много секретов, смешных и страшных, и Гермиона знала их все. И принимала.  — Давай, котенок, на четвереньки, — мурлыкнула она и сняла чары с его рук, давая пошевелиться.   Том в последний раз посмотрел на нее, мягко и смущенно, а потом быстро развернулся и встал на четвереньки, как она и просила. Видимо, встать в такую откровенную и уязвимую позу ему было легче, чем выдать свой румянец.   Гермиона заползла за него и сама встала на колени, вплотную прижимаясь лобком к его ягодицам. Теплой ладонью провела по влажной спине, ровно по позвоночнику от копчика и до области между лопаток, а потом резко и сильно надавила, заставляя Тома лечь грудью на пол. Собственным коленом залезла между его колен и заставила его развести их пошире.  Дыхание у него стало сразу же быстрым и поверхностным. Гермиона понимала, все понимала, поэтому подтянулась и почти легла на его спину грудью и животом, повторяя резкий изгиб мужского тела своим собственным. Пальцы медленно вскользнули в черные, теперь запутавшиеся и почти мокрые волосы, чтобы успокаивающе помассажировать кожу головы, а сама она начала медленно и нежно целовать кожу на шее, иногда переползая на затылок и выпирающие косточки позвонков под ним.   — Тебе понравится, обещаю, — шепнула и поцеловала в последний раз в место за ухом, услышав в ответ тихое, даже немного угрюмое "угу".  Гермиона слезла с его тела и уселась позади, прямо перед разведенными коленями. Чуть опустив голову, она сначала потерлась носом о кожу ягодицы, а потом подключила губы, начиная мягко водить ими по упругой плоти. Том выдохнул, слегка напрягся, но не дернулся. Уже хорошо. Гермиона продолжила свои легкие, почти невесомые ласки, в какую-то секунду высунув язык.  — Миссис Коул говорила, что во взрослой жизни меня в задницу целовать никто не будет, — донеслось до нее, и Гермиона, не сдержавшись, прыснула. Господи, от неуместности этой идиотской шутки стало еще смешнее.   — Мерлин, больше не разговаривай, — отсмеявшись, она с предупреждением сжала вторую ягодицу, и высунула язык, облизывая кожу.   Странно, но для человека, который даже пить из одной с лучшим другом кружки не хотел, Гермиона совсем не брезговала. Это было слишком... родное. Ее. Поэтому, не став больше тянуть, она взялась обеими ладонями за ягодицы и чуть развела их, без всяких дополнительных прелюдий приникая языком к колечку нервов.  — О, черт, — Том весь напрягся, колени еще больше разъехались в стороны.   Его протяжный стон стал музыкой для ее ушей. Гермиона пока что работала лишь над самым входом, обводя его языком, полностью вжалась лицом в теплую плоть и двигала им вместе с языком, совершая самый грязный и порочный поступок в своей жизни.   Чистокровные пуристские злыдни, трахающиеся лишь ради продолжения рода, поперхнулись бы своей слюной, наверное. И подавились бы насмерть. Хоть бы, хоть бы...  Ее язык скользил по стянутой коже быстро и резво, пока кончик случайно не попал внутрь.  — Гребаный, блядь, Мерлин, Гермиона, — взвыл Том высоким голосом, еще сильнее прогнувшись.   И Гермиона, не теряя времени, быстро наложила очищающее заклятье взмахом пальцев и начала аккуратно проталкиваться языком внутрь, насколько это было возможно.  — Расслабься, милый, — она несильно шлепнула ладонью по ягодице, а потом сжала ее, защипывая плоть. — Пожалуйста, ради меня.  Она услышала, как Том сделал несколько взволнованных вдохов и выдохов, а потом что-то болезненно простонал и медленно расслабил всю нижнюю часть тела, чуть больше раскрываясь ей.  — Хороший мальчик, — похвалила Гермиона и продолжила свое дело, теперь входя языком чуть глубже. Сначала она пробовала просто двигать языком, пробовала разные направления движения, темы и силу давления, примеряясь к стонам мужа, а потом решила напрячь язык, насколько это было возможно, и начала имитировать фрикции, быстро двигаясь внутрь и наружу.  — Да, да, да, — проскулил Том, подаваясь тазом к ней, на что получил еще один шлепок, и гораздо сильнее.   Вот предел?  Нет.  Запустив руку вбок, Гермиона обхватила его таз и добралась ладонью до твердого, как камень, члена. Обхватила его в кулак и продолжила делать то, что делала минут десять назад — выдрачивать из Тома жизнь. В этот раз член был настолько мокрый сам по себе, что даже слюна не понадобилась — Том горел, стонал и скулил, царапая ногтями пол, выл, ерзал, гнулся, как пластилин под ее руками. Ей казалось еще одно мгновение, еще одно наполненное дикостью движение, и он просто распластается и разрыдается от всего спектра ощущений, что стягивал его...  Стягивал...  О, ремень.   Протянув свободную руку выше по всей спине мужа, она нащупала ремень и обмотала его вокруг своей руки, одним движением резко натянув его назад. Голова Тома оторвалась от пола, а протяжные стоны почти прекратились, превратившись в задушенное хныканье. Гермиона перекрыла ему кислород.  — Как думаешь, ты успеешь кончить до того, как задохнешься, дорогой? — оторвавшись от своего занятия язвительно спросила Гермиона, почувствовав себя на одну секунду самой настоящей мразью.   Это была главная, самая сильно охраняемая тайна Тома Риддла. Он был готов целовать песок под ее ногами лишь за один намек на то, что ночью в постели она придушит его до полуобморока.   — Я задала вопрос! — зашипела она и с такой силой дернула за ремень, что совершенно не сопротивляющийся Том чуть не оторвался от паркета грудью.   — Д-да, да, — прохрипел Том, рефлекторно взявшись пальцами за удавку на шее.  — Прекрасно, послушный котенок, — Гермиона еще немного оттянула ремень, чтобы у него точно не вышло вдохнуть, а сама вернулась к заднице мужа, продолжая вылизывать, посасывать и стонать прямо в кожу, посылая отголоски вибрации по всему его телу.  Запястье болело от быстрых, рваных и хаотичных движений рукой по члену: она выложилась на полную, чтобы Том лужей растекся, чтобы каждая мысль вылетела из его головы. Ему это было нужно — какое-то время просто ни о чем не думать и быть на грани отключки, охваченным спазмами и импульсами пустого, но всепоглощающего удовольствия.  Ее мужу был нужен отдых, и Гермиона была рядом.  Где, черт возьми, гребаный предел?  Оторвавшись от Тома и отбросив ремень, Гермиона передумала доводить его до конца и снова переползла выше по его телу, почти усаживаясь на его приподнятую кверху поясницу. Коснулась губами уха, тихо застонав от мужественного запаха его тела, втянула его ноздрями так, чтобы все легкие пропитались его ароматом. Он весь был мокрый, вспотевший, на самом пике уязвимости, и Гермионе сносило от этого крышу.  Контрасты его личности дома и вне его стен — самое возбуждающее, что она когда-либо испытывала.  — Том, — шепнула она, зарываясь носом в место за его ухом, — у тебя есть выбор. Я исполню свое обещание, или ты останешься на четвереньках, и я покажу тебе кое-что еще, — выбор должен быть. Гермиона приняла бы любой, а потому лишь ждала его ответа.   Супруг все еще яро дышал, ноги и руки подергивались в конвульсиях, он весь дрожал, как осиновый лист — мелко и неудержимо.   — Если... — начал он хриплым, неустойчивым голосом, будто еле выдавливал слова, — если я останусь на четвереньках, я смогу кончить в тебя?   Ее лицо невольно украсила слабая, полная сердечности улыбка. От этого вопроса стало как-то... тепло и не по себе одновременно.   — Нет, не сможешь, — честно ответила Гермиона, аккуратно проходясь кончиками пальцев по напряженному бицепсу.  — Тогда я не хочу, — вот и все.   Том сделал свой выбор. И она не могла его не принять.  Аккуратно слезла с его тела и стала смотреть, как супруг, едва держась на трясущихся руках, поднимал корпус от пола, чтобы перевернуться. У него было покрасневшее лицо, влажные локоны были в полном хаосе. Он был практически без сил после двух так и не наставших оргазмов, и у Гермионы складывалось ощущение, что он мог бы сейчас просто рухнуть и свернуться калачиком от изнеможения.   Как только Том принял сидячее положение, она моментально оказалась сверху. Руки принялись твердо, но очень ласково оглаживать все его тело от груди и до поясницы, губы нашли свое место на шее. Она не рисковала подниматься выше — кто знает, не побрезгует ли Том целоваться с ней после того, что было пару минут назад.   Отняв одну ладонь, Гермиона отправила ее вниз, между их тел, нашла член и обхватила его, чтобы помочь себе опуститься на него. Сначала сама потерлась о самую головку клитором, чтобы собрать всю влагу, вызвав глубокий, гортанный стон Тома, а потом начала медленно вводить его в себя. Сантиметр за сантиметром она насаживалась, сама напрягаясь всем телом, царапала лопатки Тома ногтями, пока он не заполнил ее полностью.  Еще один забавный факт — муж идеально подходил ей физически. Ни миллиметром больше или меньше, будто он был той самой подходящей ей деталькой, уникальной и неповторимой.  — Ты мой, — слетело с ее губ, пока она ерзала ягодицами по его бедрам.  — Твой, — подтвердил он, горячо выдыхая ей в плечо.  И Гермиона начала двигаться. Дразняще медленно, на грани издевательства. Скользила плотью о плоть вверх, потом вниз, обхватывая член пульсирующими от возбуждения стенками так плотно и сильно, что Том, весь взвинченный, просто впился в ее кожу зубами.   У нее закатились глаза от того, как сильно хорошо ей было. Не только телом, но и духом. Том выбрал единение, общее удовольствие, выбрал быть вместе с ней. Поэтому она не стала долго его мучить, и через несколько тягостных минут резко перешла на неистовый темп, сжавшись изнутри до предела.   — Да, еще, — снова застонал Том, перехватывая ее талию руками-кольцами, сжимая до такой степени, что все органы начало перетягивать уже готовыми затрещать ребрами. — Я хочу кончить внутрь, хочу быть в тебе, жить в тебе, Гермиона...  Сердце заковало в цепи.   Любовь, любовь, любовь.  Ей стало почти плохо от того, насколько сильно она чувствовала это в данную конкретную секунду. Нет ничего лучше, чем ощущать его в себе, его и только его. Всегда. Каждую секунду вечности. Слушать, как он признается ей без самых главных слов, отдает ей себя полностью, каждую свою часть. — Я люблю тебя, — Гермиона почти прохныкала это, будто была на грани слез. — Мерлин, я люблю тебя, так люблю тебя...  Она так редко говорила эти слова, а Том не произносил их вовсе, да. Но сейчас, в эту секунду, когда он был похоронен внутри нее, впивался короткими ухоженными ногтями в ее кожу, Гермиона хотела это сказать. Ей это было необходимо.  Тонкие, сухие из-за быстрых вдохов ртом губы врезались в ее собственные. Большие мужские ладони пустились по ее ребрам вниз и зашли за спину, чтобы обхватить ягодицы и сжать их, впиться в мягкую податливую плоть до красных длинных следов. Его язык, несмотря на ее сомнения, был уже во рту, проходился по ее собственному, по зубам, уздечке, был везде. Из уголка губ Гермионы стекла тонкая струйка слюны, по всей комнате снова раздавались мокрые, чавкающие звуки.   Боже, почему так тяжело и больно в груди от этого? Почему так сладко и безбожно хорошо?  Гермиона настолько напряглась, сжалась и так измельчила амплитуду движений бедрами, что буквально завибрировала на члене Тома. Она исходилась в бисерной тряске. Наверное, примерно так ощущалось Круцио по интенсивности впечатлений, когда твое тело готово совершить невозможное в порыве за тем, чтобы просто стало легче.   — Салазар...   — Дьявол...  На ее клиторе оказался большой палец Тома. Он смотрел на нее с открытым ртом, сведенными вместе бровями, быстро-быстро дышал и начал выводить мелкие, хаотичные круги между ее мокрых половых губ. Воздух в пространстве вокруг них накалился до предела, будто их обволокло кучевыми дождевыми облаками, которые начали сталкиваться друг с другом, чтобы электроны и ионы в них чиркнули и выдали сверкающую, бьющую на поражение молнию. Сила удара молнии может достичь миллиарда джоулей, ее температура шкалит за десять тысяч кельвинов, и посреди этого безумия они вместе, соединенные друг с другом — Том и Гермиона, неотрывно глядящие друг другу в глаза, дышащие одним воздухом. Они и есть электрон и ион, от которых может полететь смертоносная искра отчаянной, дьявольской силы.  Гермиона кончила первой, зажмурившись, пока падала куда-то за грани собственного сознания. Вспышка заняла долю секунды, которой хватило, чтобы заключить член Тома в спазматический захват и зверски запульсировать вокруг него.  Том не издал ни звука, пока изливался в нее. Просто вжал ее в себя, не оставляя между ними ни одной свободной клеточки, и подергивалася всем телом, как в припадке.   Теплая жидкость разлилась внутри, внизу живота, и Гермиона не желала, чтобы из нее вытекла хоть одна капля. Это ее, принадлежит ей. Сперма Тома — его ДНК, которую ей хотелось бы запечатать внутри себя, оставить там, носить ее в себе.  Она расслабилась и почти навалилась своим весом на мужа, зная, что он ее удержит. Всегда удерживал, всегда был рядом, всегда оправдывал ее доверие.   Внезапно он чуть оттянул ее корпус назад и аккуратно уложил спиной между своих вытянутых раздвинутых ног. Взял ее за лодыжки и соединил их вместе, заставляя упереться пальцами ног в свое солнечное сплетение, и чуть наклонился вперед сам, начиная мягко целовать ее колени. Каждый поцелуй прошибал ее обессиленное тело мурашками, настолько Гермиона была чувствительна, а Том спускался все ниже и ниже губами, не оставляя ни сантиметра кожи без внимания, пока не дошел до ее стоп. Губы заскользили по тыльной части, по пальцам ног, он целовал все-все-все с такой нежностью, с благоговением, почтением и благодарностью — Теперь пойдем в душ? — приглушенно спросил он, снова поднимаясь, чтобы обнять за икры и ткнуться носом ей в колено. — Пойдем.    ***    Гермиона направлялась в главную спальню, на ходу снимая с себя мантию Невыразимца. Это был тяжелый день: весь Отдел Тайн был всполошен новыми исследованиями крови единорога и реакциями, которые она вызывала в смешении с другими редкими алхимическими ингредиентами. Если сравнивать, то открытие было чем-то на уровне создания Философского Камня, хотя впереди были еще долгие месяцы наблюдений, анализов и экспериментов.  Это была почти что открытая дверца в вечную жизнь. Том мечтал об этом с самого детства, даже нашел лазейку к бессмертию, но был остановлен будущей женой, когда решил воплотить свой план в жизнь. Они ссорились из-за этого месяца три, не меньше, пока Гермиона не пообещала, что найдет для него другой путь.   Не то чтобы убийство единорога было гуманнее убийства человека или казалось ей меньшим преступлением, но Гермиона была рациональна и привыкла мыслить фактами: убийство Томом человека раскололо бы его душу, навесило бы на него немыслимые последствия. Единорожья кровь же спокойно продавалась на черных рынках, и отказ от ее использования не улучшил бы положения ни на йоту. А всех браконьеров и контрабандистов не переловишь. К тому же, работа ученым в Отделе Тайн открыла ей одну простую истину: ничто не свято, все препарируется и раскладывается на составляющие. Знания требуют жертв.  Поэтому, повязанная обещанием, она открыла двери в спальню и неслышно вошла внутрь, сразу же откидывая мантию на стул у стены.  Том был уже в постели, читал какой-то огромный фолиант. Все как обычно.    — Привет, — шепнула Гермиона и подошла к нему, наклоняясь, чтобы забрать свою ежедневную награду — легкий поцелуй в губы.  — Привет, — ответил Том и потянулся к ней, чтобы дать то, чего она просила. Одно нежное, короткое касание. — Как прошел день?  — О, ты просто умрешь, когда узнаешь! — протянула Гермиона, ехидно надавливая на слово "умрешь", за что заслужила один злобный, набычившийся взгляд. В сочетании с тем, что она вообще-то собиралась рассказать ему о пути к бессмертию, это было настолько забавно, что Гермиона, не удержавшись, громко рассмеялась, тыча в мужа пальцем. — Мерлин, ты такой кукса!  — В данную секунду я отказываюсь воспринимать тебя, как человека. Эволюционируй, или я подам на развод, — мрачно ответил муж и демонстративно вернулся к чтению.  Еще одна волна хохота прошибла Гермиону, и она, посмеиваясь, решила все-таки отстать от мужа и привести себя в порядок перед тем, как лечь в постель — душ, пижама, все такое.  Она подошла к своему туалетному столику, чтобы взять с него несколько кремов и бутыльков, и ее взгляд скользнул по сложенной на нем газете. Все бы ничего, Гермиона пошла бы дальше по своим делам, да только глаза зацепились за большие буквы:  "МИНИСТР ФАДЖ БЫЛ ОТСТРАНЕН ИЗ-ЗА..."  Бутыльки и флакончики полетели обратно на стол, а пальцы ухватились за выпуск "Ежедневного Пророка", на первой полосе которого черным по белому описывался скандал государственных масштабов. Некий аноним предоставил неоспоримые доказательства того, что министр, теперь бывший, в течение двух избирательных сроков растрачивал казну, обмывал деньги и имел как минимум три несанкционированно приобретенных поместья в разных частях Европы, на которые не хватило бы зарплаты даже у того, кто сидел на троне десять лет. Даже если бы он совсем не тратил свои деньги и просто бесконечно копил их. Также были раскрыты выписки из счетов некоторых высокопоставленных чиновников, на которые в период избирательного голосования поступали просто баснословные суммы от разных имен. И все эти чиновники голосовали за Фаджа.  Гермиона читала и с каждой строкой все больше и больше впадала в шок. Аноним? Том, конечно, планировал рано или поздно столкнуть старика с насиженного места, но он хотел сделать это лет через пять, когда будет сам готов занять пост. Но сейчас?..  Это не он сделал?  — Ты планируешь баллотироваться сейчас? — кинула Гермиона контрольный вопрос, чтобы понять, дело ли это рук супруга.   — Нет, — последовал короткий ответ.  Тогда не он? А кто? И зачем?  — Том... ты знаешь, кто такой этот аноним?  — Да.  Он наконец оторвал темный взгляд от страниц и посмотрел прямо на Гермиону. В радужках светилось превосходство. Сила. Он смотрел так тогда, когда наконец одерживал победу над чем-то. Неважно даже, над чем: над новым трудным заклинанием, которое не давалось с первого раза, или над своим злейшим врагом.  — Но почему сейчас? Ты же не хотел...  — Гермиона, — начал он, откладывая фолиант на прикроватную тумбу, и легкомысленным движением скрестил вытянутые ноги в лодыжках. — Как ты считаешь, можно ли оставлять безнаказанным человека, который позволяет себе называть твою гениальную, могущественную жену красивой декорацией?  О, черт.  У Гермионы кровь забурлила в венах. Моментально дошла от обычной температуры до ста градусов, закипела и забулькала.   Ее муж — гнусный, скользкий, аморальный человек.  Но он был гнусным, скользким и аморальным ради нее.  Для нее.  Ноги сами понесли ее к Тому. Она почти прыгнула ему в объятия, задавила своим весом, чтобы обнять и начать одержимо целовать все его лицо.  — Ты ублюдок... самый мерзкий и коварный человек на свете, — шептала она между поцелуями, перед тем как словить широкую улыбку мужа губами. И ей этого всего хватало сполна. Они игрались, перекидывали друг другу "горячую картошку". Гермиона была готова нарушить закон, выдать ему самую тайную из разработок Отдела Тайн, чтобы он мог исполнить свою мечту. Том свергал собственными руками власть, переворачивал политику всей страны, чтобы наказать оскорбившего ее человека. Гермиона отдала ради него свою мечту о карьере в Министерстве. Том подавлял ради нее свою гордость, прогибался под нее и прислушивался. Кто из них на самом деле был сверху — совершенно неважно, потому что между ними двумя были лишь любовь и иллюзия власти друг над другом. Гермиона была счастлива.