Глава 1. Тихий час перед шумом.

Общежитский будильник — это не звук, это состояние души. Соседки сверху, судя по грохоту, решили заняться ремонтом или роняли штангу. Справа кто-то с утра включил «Любэ» на полную катушку, видимо, чтобы заглушить собственное похмелье. Слева — тишина, потому что там Катя, которая, как и я, ценит тишину, но в отличие от меня, спит с маской для сна и берушами. Я — Лера. Мне 24. В этом городе я одна. Это не фраза для пафоса, это факт из моей жизни. Мои родители в трёх тысячах километров, друзья остались в прошлой жизни, которая закончилась, когда я решила, что в 24 года получить нормальное образование важнее, чем сидеть на шее у родителей или выходить замуж за первого встречного. Поэтому я здесь. В общаге. Где мне выделили место в углу комнаты на четверых. Я открываю глаза. Потолок всё тот же — бледно-зеленый, с разводами от старой протечки, похожими на карту материков. В комнате, кроме меня, никого. Соседки-первокурсницы уже умчались на первую пару. Их кровати застелены идеально, приторно-идеально, с плюшевыми зайцами и розовыми пледами. Моя сторона — это серое одеяло, стопка книг на тумбочке и пустой стакан, в котором ещё вчера был чай. Главное правило жизни в общаге, когда тебе 24, а вокруг 18-летние: не отсвечивать, но быть полезной. Если ты будешь просто молчать — тебя съедят. Назовут душной, высокомерной или того хуже — «странной». Если будешь слишком активной — сожрут твое время, начнут постоянно просить помочь с «мат. анализом, а то вы же старше». Я выбрала роль шута. Не клоуна, нет. Шута — умного, наблюдающего, который под маской дурачины говорит то, что нужно, и вовремя уходит в тень. Я научилась смеяться над своими же шутками, чтобы они казались безобиднее. Я научилась делать вид, что мне интересны сплетни о том, кто с кем вчера целовался в курилке. Я научилась говорить «ой, да ладно, какая я умная, это просто мне повезло с преподом», когда получаю очередную «пятерку». Сейчас шут еще не проснулся. Сейчас в кровати лежит просто уставшая девушка, которая греет ладони о холодную кружку, потому что батареи в этом корпуре — декоративный элемент интерьера. Мне нужно встать. Умыться. Привести себя в порядок, потому что сегодня я обещала старосте помочь разобрать документацию. Она не просила — она поставила перед фактом в общем чате, прикрепив мой номер телефона. И я улыбнулась в чате, написав: «Конечно, без проблем 🔥». Огонек должен был означать энтузиазм. Я натягиваю джинсы, толстовку (свой любимый «кокон»), наспех собираю волосы в пучок. В зеркале на двери — отражение. Бледное лицо, тени под глазами. Я не высыпаюсь здесь. Шум, постоянное чужое присутствие, даже когда физически никого нет, стены словно пропитаны чужими голосами. Выхожу в коридор. Здесь начинается спектакль. — Лерка, привет! — меня окликает Алиса из 312. Она всегда громкая. Она та самая девочка, которая делает рев на ровном месте. — Ты вчера так рано легла! Мы тут с пацанами смотрели фильм, а тебя нет. Ты что, социофоб? - она смеется, тыкая меня локтем. Она не злая. Она просто не представляет, что можно лечь рано не потому, что ты «бука», а потому что у тебя от шума начинает раскалываться голова, а чужое веселье, когда ты не можешь в него вписаться, высасывает последние силы. Я улыбаюсь. Моя коронная. Растягиваю губы в чуть виноватой, чуть дурашливой улыбке. — Алиска, ну какое там «социофоб»? — говорю я, прижимая руки к груди. — Я просто старая бабка. Мне в 11 вечера уже мороженое хочется и «Дом-2», а не тусовки. Вы там шумели, а я думала: «Молодёжь...» Алиса ржет. Ей нравится, когда я называю себя старой. Это её успокаивает. Она чувствует себя юной и бесшабашной на фоне моей «умудренности опытом». — Ой, дура ты, — смеется она и убегает по своим делам. Дура. Вот оно. Я сказала это раньше, чем она успела подумать. Это мой щит. Если я сама первая назову себя странной, старой или душной, у окружающих не останется оружия. На кухне (общей, на этаж) никого. Я ставлю чайник. Смотрю в грязное окно. За окном серый ноябрь, город чужой, холодный. Я здесь уже полгода, но так и не нашла ни одного места, где бы мне было тепло. Не в физическом смысле. Физически тепло бывает в читалке, там старые батареи чудом работают. А в душевном — нет. Я не ищу романтики. Я ищу просто... тишину, где меня не надо будет развлекать или оправдываться за своё молчание. Где я могу быть просто Лерой, а не Лерой-которая-вечно-шуткует или Лерой-которая-помогает-со-всеми-долгами. Чайник закипает. Я завариваю дешевый зелёный чай, грею о кружку ладони. Сейчас 11 утра. У меня пара в час дня, а перед этим — эта самая помощь старосте. Значит, мой час тишины истекает. Я возвращаюсь в комнату, чтобы взять ноутбук. Проходя мимо зеркала, ловлю свое отражение. В глазах — усталость. Я смотрю на себя ровно секунду, а потом гримасничаю, строю дурацкую рожицу, поправляю пучок и мысленно говорю: «Давай, Лера. Включай режим. Они же не виноваты, что они другие. Им с тобой должно быть легко». Ведь если им со мной будет тяжело, я останусь совсем одна. А одна в чужом городе, в общаге, где стены картонные — это страшно. Даже для отшельника. Выхожу из комнаты. По коридору иду уже быстрее, увереннее. На лице — легкое, беззаботное выражение. Шут выходит на сцену. На лестнице сталкиваюсь с парнем с моего потока. Кажется, Дима. Мы учимся на разных направлениях, но виделись пару раз. — О, Лера, привет! — говорит он. — Ты идешь к старосте? Давай провожу, нам по пути. — Привет! — голос звучит бодрее, чем я чувствую себя на самом деле. — О, давай, а то я без тебя заблужусь, тут такие лабиринты! — я театрально оглядываюсь по сторонам. Дима смеется. Мы идем вместе. Он что-то рассказывает о своей сессии, я киваю, вставляю уместные шутки, удивляюсь, смеюсь там, где нужно. Но внутри я считаю шаги. 37 ступенек до первого этажа. Окно в торце коридора, в которое всегда дует. Автомат с кофе, который ворует деньги. И чувство, что я — космическая станция, которая вращается на своей орбите, подавая сигналы, что всё в порядке, но не получая в ответ ничего, кроме фонового шума. Мы заходим в кабинет старост. Там уже двое парней и староста — Юля, деловая и собранная. — Лера, отлично, ты пришла! — говорит Юля, даже не здороваясь. — Вот папки, надо разобрать ведомости. Ты ж умная, быстро справишься. «Ты ж умная». Это похвала. И приговор. Потому что это значит, что всю черновую работу, которая никому не нужна, но требует «умной» руки, сделаю я. — Без проблем! — говорю я, плюхаясь на стул. — Только если я тут всё в архивной пыли утону, потом оттирайте меня всей группой. И кстати, кто пойдет за пирожками в столовку? Я сегодня забыла поесть, героически спасая вашу отчетность. Все смеются. Кто-то вызывается сходить. Я открываю первую папку, поправляю очки (да, я ношу очки, в них я выгляжу «еще умнее», что добавляет мне 5 очков «надежности» в глазах окружающих) и начинаю вбивать цифры в таблицу. В окно за моей спиной светит бледное, холодное солнце. Оно не греет. Я улыбаюсь, когда кто-то обращается ко мне. Я остроумно отвечаю на подколы. Я кажусь своей. Но если присмотреться, в моих глазах, когда я смотрю в монитор, нет того огня, что был в моих же шутках минуту назад. Есть только усталость и тихая, отчаянная мысль: «Где же тут греться? Где взять настоящее тепло, а не этот вечный градусник, который я сама в себе развожу?» Чужие голоса сливаются в шум. Пахнет дешевым кофе и бумагой. Я вбиваю цифры и чувствую, как внутри замерзает какая-то очень важная часть. Пара начнется через час. Потом будет еще одна. Потом — возвращение в комнату, где снова будут соседки, их смех, их вечные разговоры о парнях, о том, что надеть. И мне снова придется играть: советовать, подбадривать, смеяться. А потом наступит ночь. Соседки уснут. Я выключу свет, надену наушники, включу музыку, которая заглушит тишину, и наконец-то сниму маску. И в этой тишине, глядя в потолок, я позволю себе быть просто Лерой. Уставшей. Холодной. Одинокой звездой, которая светит для всех, чтобы ее не забыли, но чей свет никого не может согреть, потому что сама она — ледяная. Пока что это так. Но, может быть, кто-то когда-нибудь заметит, что я не просто «та веселая Лерка», а человек, который пытается согреть свои руки о стакан с давно остывшим чаем, потому что не знает, как попросить настоящего тепла, не сломав при этом ту хрупкую конструкцию под названием «комфорт других».