Глава 5. Десять

      Даниэль вернулся в Квантико в понедельник утром и первым делом прикрепил к доске фотографию числа «10» рядом с весами на бетонной стене вашингтонского паркинга. Потом отступил, сложил руки на груди и простоял так сорок минут.       Ли нашёл его именно в таком положении, когда заглянул в кабинет с двумя стаканами кофе.       – Агент Роу? Я принёс... – Он замолчал, увидев доску. – Это новый?       – Вашингтон. Вчера.       Ли поставил оба стакана на стол и подошёл ближе. Десять фотографий – десять лиц, выстроенных хронологически. Под последним, Торренсом, – увеличенный снимок: весы и число, белым по серому. Ли смотрел на снимок, и Даниэль видел, как до него доходит.       – Он написал число, – сказал Ли тихо.       – Да.       – Он раньше не писал чисел.       – Нет.       – Значит, что-то изменилось.       Даниэль взял свой кофе, отпил и поставил обратно. Кофе был слишком горячий, но он не уделил жжению совершенно никакого внимания.       – Что-то изменилось, – подтвердил он. – Вопрос – что именно. Есть три варианта. Первый: десять – это рубеж. Круглое число, веха. Некоторые серийники отмечают юбилеи – пятое убийство, десятое. Это нарциссический импульс: «посмотрите, сколько я сделал». Но наш человек не нарцисс. Он прятал весы за трубами и колоннами полтора года. Если бы хотел, чтобы их нашли, – нарисовал бы их в центре стены, в полный рост.       Ли кивнул.       – Второй вариант?       – Десять – это послание. Не полиции в целом, а конкретному человеку. Тому, кто считает. Тому, кто нашёл весы и связал дела. – Даниэль посмотрел на Ли. – Мне.       – Вы думаете, он знает о вас?       Даниэль не ответил сразу. Он подошёл к доске и показал на географию: булавки на карте, воткнутые в города от Орландо до Вашингтона.       – Все девять предыдущих убийств – в городе, где жила жертва. Проктор жил в Орландо – убит в Орландо. Пелтц жил в Шарлотте – убит в Шарлотте. И так далее. Торренс жил в Балтиморе. Но убит – в Вашингтоне. Впервые убийство произошло не по месту жительства жертвы. Почему?       – Может, случайность? Торренс мог приехать в Вашингтон по делам.       – Мог. Но Чистильщик готовит помещение заранее – неделями. Он не нападает на улице, не ждёт в переулке. Он выбирает место, оборудует его, привозит жертву. Это значит, что Вашингтон был выбран заранее. Не потому что Торренс тут оказался, а потому что убийца хотел убить именно здесь.       – В сорока минутах от Квантико, – сказал Ли. Он произнёс это медленно, как человек, который слышит собственные слова и не верит им.       – В сорока минутах от Квантико, – повторил Даниэль.       Повисла тишина. За стеной кто-то прошёл по коридору, хлопнула дверь, зазвонил телефон – и всё это казалось далёким, как звуки из соседнего здания.       – Третий вариант? – спросил Ли.       – Третий: всё вместе. Рубеж, послание и приближение. Он знает, что я существую, знает, что я считаю, и решил сократить дистанцию. Не физическую – символическую. «Я вижу тебя. А ты – видишь меня?»

***

      После разговора с Ли Даниэль закрыл дверь кабинета и следующие четыре часа провёл за компьютером. Он поднял материалы по всем десяти делам – не криминалистические отчёты, которые читал десятки раз, а кое-что другое: информацию о камерах наблюдения.       В каждом деле местная полиция проверяла камеры в радиусе от места преступления. И в каждом – результат был одинаковым: «камеры отсутствуют или не покрывают зону». Стандартная запись, стандартный тупик. Даниэль раньше принимал это как данность – Чистильщик выбирал заброшенные места, а на заброшенных объектах камер не бывает.       Но теперь, после «10» на стене, он посмотрел на это иначе.       Он начал не с мест преступлений, а с окрестностей. Запросил через Ли записи с городских камер и частных систем наблюдения в радиусе трёхсот метров от каждого из десяти объектов. Не для того, чтобы найти убийцу на записи – он знал, что Чистильщик не попадёт в объектив. А для того, чтобы проверить сами камеры.       Ответы приходили в течение трёх дней – от полицейских управлений, от управляющих компаний, от владельцев парковок и магазинов. Даниэль складывал данные в таблицу: адрес камеры, направление объектива, рабочее состояние, период записи.       На третий день он увидел.       Первые семь дел – камер в зоне либо не было вообще, либо они не работали. Логично: заброшенные районы, мёртвые промзоны, места, где никто не ставит видеонаблюдение. Чистильщик выбирал грамотно. Даниэль проверил это дважды – позвонил в каждое управление, уточнил, нет ли камер, которые не вошли в первоначальный отчёт. Нет. Чисто.       Но восьмое дело – Чикаго. Камера на парковке автозавода, в ста пятидесяти метрах от контейнера, где нашли тело. Камера работала. Записывала круглосуточно на локальный сервер, который никто не проверял, потому что завод был закрыт, а охранная фирма обслуживала систему дистанционно – раз в квартал. Даниэль запросил логи. И нашёл запись в журнале техника: «Камера #4, парковка B – обнаружено изменение угла обзора при плановой проверке, причина не установлена. Угол скорректирован на исходный.» Дата проверки – три недели после обнаружения тела.       Даниэль запросил параметры смещения. Техник прислал скриншот: камера была повёрнута на одиннадцать градусов вправо и три градуса вниз. Новый угол – не на ворота парковки, как в исходном положении, а на подъездную дорогу со стороны шоссе. Именно ту, по которой потом приехала полиция.       Даниэль перечитал это трижды. Потом откинулся в кресле и несколько секунд не двигался.       Кто-то – до убийства или сразу после – забрался на столб, открыл кожух камеры и физически повернул объектив. Не отключил, не закрасил, не разбил. Повернул. Чтобы камера снимала не место преступления, а тех, кто приедет его расследовать.       Он проверил девятое дело. Саванна. Камера на фасаде соседнего здания, направленная на тротуар. Рабочая, подключённая к облачному хранилищу маленькой страховой компании на первом этаже. Даниэль связался с их IT-отделом – одним человеком по имени Гарсия, который обслуживал четыре камеры и принтер. Гарсия проверил логи и перезвонил через час. «Агент, у нас была перезагрузка системы за день до той даты, которую вы указали. Шесть часов без записи. Я тогда решил, что скачок напряжения – у нас это бывает. Но вот что странно: после перезагрузки камера сместилась. На три градуса влево. Я списал на вибрацию от перезагрузки – иногда крепление ослабевает.»       Три градуса влево. Даниэль открыл карту. Три градуса – это разница между входом в здание, где произошло убийство, и перекрёстком в конце квартала. Перекрёстком, на котором потом стояли четыре полицейские машины и фургон криминалистов.       Десятое дело – Вашингтон. Камера на строительном кране, обзорная, установленная подрядчиком для контроля за объектом. Работала в тестовом режиме, записывала с низким разрешением раз в десять секунд. Подрядчик обанкротился, камеру никто не снял, сервер продолжал работать на автомате. Даниэль получил доступ через судебный запрос – единственный ордер, который Фрост согласилась подписать, потому что это касалось активного дела вашингтонской полиции, а не его «призрака».       Результат: за три дня до обнаружения тела – корректировка угла. Камера, которая должна была снимать стройплощадку сверху, теперь смотрела вниз и влево – на въезд на парковку. На точку, где через трое суток остановится первая патрульная машина. Где Даниэль выйдет из своего серого «Форда» и пойдёт к ленте оцепления.       Три дела. Три камеры. Три раза – кто-то менял угол, чтобы объектив смотрел не на место преступления, а на тех, кто приедет его расследовать.       Чистильщик не просто избегал камер. Он использовал их. Разворачивал, перенастраивал, превращал в свои глаза. Смотрел на полицию. Смотрел, как они работают. Как приезжают, как оцепляют периметр, как натягивают ленту, как ходят по помещению с фонарями и маркерами, как собирают улики, которых нет.       И – смотрел на Даниэля.       В Ричмонде – седьмое дело – Даниэль прилетал лично. Камеры не было, проверить невозможно. Но в Вашингтоне камера на кране снимала въезд. Даниэль достал записи, которые получил по ордеру, и промотал до нужной даты. Низкое разрешение, одно изображение в десять секунд. Парковка. Пусто. Пусто. Пусто. Потом – патрульная машина. Потом – фургон. Потом – серый «Форд Таурус» с вирджинскими номерами. Даниэль увеличил кадр. Зернистое изображение, но достаточно чёткое: мужчина в тёмной куртке выходит из машины, идёт к ленте оцепления.       Это был он сам. Даниэль смотрел на собственную фигуру, снятую камерой, которую развернул убийца. И понимал: где-то, когда-то – может быть, в тот же день, может быть, неделей позже – Чистильщик смотрел на этот же кадр. Видел то же самое. Видел человека, который ищет его. Изучал его походку, его машину, его куртку. И решал, что делать дальше.       Даниэль закрыл файл. Экран погас. Он сидел в тёмном кабинете, освещённом только индикатором компьютера и полоской света из-под двери, и чувствовал то, чего не чувствовал двенадцать лет – с самого первого дела, с самого первого места преступления, с первого трупа, на который он посмотрел профессиональным взглядом и не вздрогнул.       Он чувствовал, что на него смотрят.       Не здесь, не сейчас – не буквально. Но где-то в пространстве между записями камер, числом на стене и весами за колонной – был взгляд. Направленный на него. Изучающий. Спокойный. Без ярости, без угрозы, без эмоции. Просто – взгляд. Как луч фонаря в тёмной комнате: ты не видишь того, кто его держит, но свет уже на тебе.       Даниэль открыл блокнот. Перечитал последнюю запись – «Он знает, что я тоже считаю» – и ниже написал:       «Камеры в Чикаго, Саванне и Вашингтоне перенаправлены на точки прибытия полиции. Он не уклоняется от наблюдения – он наблюдает сам. Он изучает тех, кто изучает его.» И ниже – после паузы, в которую уместились двенадцать лет работы, сотни дел, десятки профилей, и ни одного, похожего на этот:       «"10" – не счёт. Это первое слово в разговоре, который он хочет начать.»       Даниэль подчеркнул это. Посмотрел на строчку – и впервые за полтора года почувствовал не фрустрацию, не усталость, не дым – а что-то другое. Что-то острое, опасное, похожее на предвкушение. Он узнал это чувство: так бывает, когда уравнение, которое не складывалось месяцами, вдруг сдвигается. Не решается – но сдвигается. Одна переменная встаёт на место, и ты видишь контур ответа.       Чистильщик хотел говорить. С ним.

***

      Даниэль приехал домой около одиннадцати вечера. Квартира встретила его привычной тишиной – кухня, коридор, спальня, свет настольной лампы, который он забыл выключить утром. На холодильнике – магнит с фотографией Оуэна в бейсбольной форме, улыбающегося в камеру. Кейт прислала два месяца назад. Даниэль каждый раз видел его, когда открывал холодильник, и каждый раз думал, что нужно позвонить, спросить, как игра, как школа, как жизнь.       Он открыл холодильник. Пиво. Контейнер с чем-то, что когда-то было едой. Горчица.       Взял пиво, сел за кухонный стол и достал телефон. Хотел позвонить Кейт – но было поздно, Оуэн уже спит, а Кейт ложится рано. Завтра. Он позвонит завтра.       Телефон лежал на столе экраном вверх. Даниэль допил пиво, встал, вымыл бутылку. Выключил свет на кухне. Прошёл в спальню, разделся, лёг.       Смотрел в потолок. Думал о камерах, развёрнутых чужими руками. О глазах, которые смотрели на него через объектив, через записи, через расстояние. О числе «10» на стене. О том, что кто-то – кто-то, кого он не видит, не слышит, не может представить – знает его лицо, знает, на какой машине он приезжает, знает, что он ищет.       И ждёт.       Даниэль закрыл глаза. Через несколько минут начал проваливаться в сон – тяжёлый, без сновидений, как падение в тёмную воду.       Телефон зазвонил.       Он открыл глаза. Мгновенно – без перехода, без сонной дезориентации, как будто и не спал. Комната была тёмной, часы на тумбочке показывали 01:47. Телефон вибрировал и светился на тумбочке рядом с блокнотом – рядом с записью «Это первое слово в разговоре, который он хочет начать».       Даниэль повернул голову и посмотрел на экран.       Неизвестный номер.       Не «номер не определён» – а именно номер, которого не было в его контактах. Десять цифр, код зоны – 215. Филадельфия.       Он смотрел на экран. Три гудка. Четыре. Пять. Свет экрана пульсировал в темноте спальни, освещая потолок короткими голубыми вспышками. Шесть.       Даниэль протянул руку и взял телефон. Палец завис над кнопкой «ответить». Сердце билось ровно – он проверил, потому что привык проверять. Ровно. Шестьдесят восемь ударов в минуту. Норма.       Седьмой гудок.       Он нажал.