Глава 18. Аномалия

      Первая приёмная семья – Хендерсоны, Колумбус, Огайо. Ему было шесть. Он помнит дом: жёлтый сайдинг, крыльцо с качелями, собака по кличке Бадди. Помнит миссис Хендерсон – полную женщину с тёплыми руками, которая пахла ванилью и каждый вечер читала ему перед сном. Помнит мистера Хендерсона – молчаливого, с бородой, который работал на почте и возвращался в шесть.       Он помнит всё это – как помнит таблицу умножения или расположение клавиш на клавиатуре. Информация. Данные. Без эмоциональной нагрузки. Миссис Хендерсон читала ему перед сном – факт. Её голос был мягким – факт. Он лежал в кровати и слушал – факт. Он ничего не чувствовал – факт.       Через восемь месяцев Хендерсоны вернули его в систему. Миссис Хендерсон плакала – он это помнит. Он стоял в коридоре социальной службы с пластиковым пакетом, в котором были его вещи, и смотрел, как она плачет. Слёзы, красные глаза, дрожащий подбородок. Он знал, что плач означает горе. Знал, что горе – это когда теряешь что-то важное. Не знал, почему у него внутри – ничего. Как будто стоишь перед телевизором, который показывает грустный фильм, но звук выключен.       Ему было шесть. Он не знал слов для этого. Потом – узнал.

***

      Вторая семья – Данбары. Третья – Морриссоны. Четвёртая – групповой дом в Кливленде, где спали по шесть человек в комнате и еду делили по старшинству.       Данбары продержались год. Морриссоны – четыре месяца. Групповой дом – два года, до двенадцати. Каждая семья возвращала его по одной и той же причине, сформулированной по-разному: «замкнутый», «не идёт на контакт», «не проявляет эмоций», «нас пугает его спокойствие».       Его спокойствие. Как будто это было выбором. Как будто он мог включить тумблер и начать плакать, смеяться, злиться – как другие дети. Он пробовал. В восемь лет, у Данбаров, он наблюдал за их дочерью – Молли, ровесница – и копировал: улыбку, когда она улыбалась. Хмурость, когда она хмурилась. Слёзы, когда она плакала. Мускулы лица слушались – он умел управлять ими, как марионеткой. Но миссис Данбар смотрела на него и говорила мужу, тихо, думая, что он не слышит: «Его улыбка неправильная. Как будто он надел чужое лицо.»       Чужое лицо. Она была права. У него не было своего.

***

      В двенадцать – групповой дом – он впервые ударил другого ребёнка. Не из злости – злости не было. Из эксперимента.       Мальчик – Джейсон, на год старше, шире в плечах – украл его книгу. Учебник по биологии, единственная вещь, которую он ценил (не эмоционально – функционально: книга была источником информации). Он подошёл к Джейсону, попросил вернуть. Джейсон засмеялся и толкнул его. Он упал, поднялся и ударил Джейсона в лицо. Один раз, точно, в переносицу.       Джейсон закричал. Кровь – из носа, по губам, на футболку. Крик – высокий, детский, со слезами. Другие дети сбежались. Воспитатель прибежал.       Он стоял и смотрел на Джейсона – на кровь, на слёзы, на крик – и ждал. Ждал, что внутри что-то произойдёт. Удовлетворение, жалость, страх, раскаяние – что-нибудь. Стрелка прибора, который не работал с рождения, – может быть, сейчас?       Ничего. Стрелка на нуле. Кровь на полу, крик в ушах, и – ничего. Как будто ударил подушку.       В ту ночь, лёжа на койке в групповом доме, он впервые задал себе вопрос, который определит следующие тринадцать лет его жизни:       Что со мной не так?

***

      Ответ он нашёл в тринадцать. В библиотеке – единственном месте, где его не трогали, потому что тихий мальчик, который читает, – не проблема.       Он начал с психологии развития, потому что именно этот раздел стоял ближе всего к двери. Потом – клиническая психология. Потом – психиатрия. «Маска нормальности» Клекли – он нашёл её на нижней полке, пыльную, с библиотечным штампом 1987 года. Прочитал за ночь, при свете фонарика, под одеялом.       И узнал себя.       Не «узнал» в эмоциональном смысле – не было момента откровения, слёз, потрясения. Узнал – как узнаёшь своё отражение в зеркале. Плоский аффект. Отсутствие эмпатии. Неспособность к привязанности. Поверхностное обаяние. Высокий интеллект. Склонность к манипуляции (хотя он предпочитал слово «адаптация» – он не манипулировал людьми ради выгоды; он имитировал их поведение, чтобы не быть замеченным).       Клекли, потом Хаэр. PCL-R – он прошёл её сам, в четырнадцать лет, на бумаге, карандашом. Двадцать вопросов, двадцать честных ответов. Результат – тридцать четыре из сорока. Клинический порог – тридцать.       Он сидел в библиотеке, смотрел на число «34» на листке и думал: вот, значит, как это называется. У того, что я есть, – есть название. Есть описание. Есть шкала. Я – не сломанный. Я – другой. Не «плохой» – другой. Как дальтоник, который не видит красного: не болен, не виноват, просто – устроен иначе. Только дальтоник не видит цвет, а он – не чувствует всё остальное.       В пятнадцать он прочитал Лайкена, Кекчели, Блэра. Выучил нейробиологию: миндалевидное тело, вентромедиальная префронтальная кора, зеркальные нейроны. Знал, какие области мозга отвечают за эмпатию – и знал, что у него они работают иначе. Не «не работают» – иначе. Как процессор, у которого отключены несколько ядер: машина функционирует, но часть операций – недоступна.       К шестнадцати он сбежал из системы. Поддельные документы – не сложно, если знаешь, где искать. Имя – Элай Мерсер – выбрал случайно, из телефонного справочника. Элай – потому что короткое. Мерсер – потому что незапоминаемое. Как он сам.

***

      Убивать он начал в двадцать два.       Не сразу – к этому вела дорога. Годы имитации: работа (техник в лаборатории, потом другая, потом третья – он менял места раз в полгода, чтобы не привязываться к среде, хотя «привязываться» было неприменимо), быт (съёмные квартиры, минимум вещей, никаких следов), социальные контакты (минимальные, функциональные, безэмоциональные). Он жил, как живёт тень: повторяя движения предмета, но не имея собственного объёма.       И всё это время – пустота. Ровная, постоянная, всеобъемлющая. Как гул холодильника, который перестаёшь замечать, но который есть – всегда, фоном, подложкой ко всему. Он пробовал всё, что описывали как «источники удовольствия»: спорт, секс, еду, искусство, путешествия, алкоголь (однажды, контролируемо, чтобы проверить). Ничего. Стрелка – на нуле. Мир был огромным, разнообразным, полным стимулов – и все они проходили сквозь него, как свет через стекло. Не задерживались.       Первый раз – случайность. Мужчина на парковке, поздно вечером. Пьяный, агрессивный, полез с кулаками – не к нему, к женщине, которая выходила из магазина. Он вмешался – не из благородства (благородства не было), а потому что тело отреагировало раньше мозга: перехватил руку, вывернул, уложил на асфальт. Мужчина кричал от боли. И в этот момент – на долю секунды, на мгновение, которое невозможно измерить, – стрелка дёрнулась.       Не удовольствие. Не радость. Не власть. Что-то другое. Импульс. Сигнал. Как если бы радиоприёмник, который всю жизнь шипел статикой, вдруг поймал фрагмент мелодии – на секунду, неразборчиво, и снова статика. Но – мелодия была. Он слышал.       Чужая боль. Единственный стимул, который его нервная система регистрировала как «что-то, отличное от ничего».       Он думал об этом полгода. Анализировал, как анализировал всё: систематически, без эмоций. Что именно вызвало реакцию – звук крика? Вид боли? Физический контакт? Он не мог провести контролируемый эксперимент: слишком много переменных, слишком мало данных. Нужна была повторяемость.       Первое осознанное убийство – Дуэйн Проктор, Орландо. Растлитель малолетних. Он выбрал его не из мести и не из идеологии. Он выбрал его потому что Проктор – человек, чью смерть мир не заметит. Или заметит, но не пожалеет. Функциональный выбор.       Три дня в мотеле «Палм Гарден». Три дня – и стрелка дёргалась. Слабо, непостоянно, но – дёргалась. Как пульс, который возвращается после клинической смерти: слабый, нитевидный, но есть.       Потом – ноль. Стрелка вернулась. Пустота – та же. Гул холодильника – тот же.       Он понял: это – единственное, что работает. И это – временно. Как наркотик, который действует, пока действует, и перестаёт – мгновенно. Нужна следующая доза. И следующая. И следующая.       Он не выбирал быть убийцей. Он выбирал не быть – пустым. Разница.

***

      И вот – сейчас.       Он сидит в съёмной квартире – другой, не той, что была раньше. Он меняет квартиры каждые три-четыре месяца. Минимум вещей, максимум чистоты, ноль следов. Стены – белые. Мебель – стандартная. Единственное отличие от гостиничного номера – книги. Три полки: психология, нейробиология, философия. И – с недавних пор – одна книга отдельно, на столе, раскрытая: «Профилирование серийных преступников: методология поведенческого анализа». Учебник, по которому учат в Академии ФБР.       Он читает его, чтобы понять, как думает агент Роу.       Агент Роу.       Он произносит это имя про себя – не вслух, губы не двигаются. Произносит и фиксирует: что-то происходит. Не эмоция – категория «эмоция» по-прежнему недоступна. Что-то другое. Привычка? Ближе. Зависимость? Ещё ближе. Потребность? Слово, которое он использовал в разговоре – «мне нужно, чтобы кто-то продолжал спрашивать» – и которое продолжает быть точным.       Он встречается с агентом Роу. В парках, в кафе, на скамейках – всегда публично, всегда на его условиях. Они разговаривают. Роу спрашивает – он отвечает. Иногда – он спрашивает, и Роу отвечает. И в промежутках между вопросами и ответами – что-то. Рябь на воде. Тень от предмета, которого нет. Стрелка, которая дрожит – не так, как от чужой боли (резко, коротко), а иначе. Медленно. Тепло. Почти незаметно.       Он не знает, что это. Перебирает варианты – как перебирает инструменты:       Интерес? Нет – интерес подразумевает направленное внимание, а то, что он испытывает, – диффузное. Оно не связано с конкретной темой разговора. Оно связано с присутствием.       Привязанность? Нет – привязанность подразумевает потребность в близости, а он не ищет близости. Он ищет... что? Присутствие. Факт существования другого человека в его пространстве. Не любого – конкретного. Агента Роу.       Зависимость? Может быть. Самое точное слово из доступных. Он зависит от разговоров, как зависел от убийств – только механизм другой. Убийство давало сигнал через боль. Разговоры дают сигнал через... он не знает, через что. Через что-то, чему нет названия.       Это его тревожит. Или – то, что у него вместо тревоги: фиксация на потенциальной угрозе. Потому что зависимость – уязвимость. Он никогда не был уязвим. Уязвимость – для тех, кто чувствует; для тех, кому есть что терять. У него никогда не было ничего, что стоило бы потерять.       Теперь – есть.       Голос агента Роу. Его вопросы. Его взгляд – тот, который ищет не монстра и не нормального человека, а задачу. Его присутствие на скамейке в парке, полметра от локтя, с запахом кофе и мыла и чего-то ещё.       Есть что терять. Впервые.       Он сидит за столом и думает об этом – долго, дольше, чем обычно думает о чём бы то ни было. Обычно мысли проходят сквозь него, как всё остальное: быстро, функционально, без задержки. Эта – задерживается. Цепляется. Не уходит.       Аномалия.       Он встаёт, выключает свет, ложится. Закрывает глаза. Обычно – засыпает мгновенно, потому что сон – функция организма, не связанная с состоянием сознания. Мозг отключается, как компьютер по таймеру.       Сегодня – не мгновенно. Что-то мешает. Не мысль – отсутствие мысли. Пустота, которая обычно была ровной, бесшовной, – стала другой. В ней появился контур. Как отпечаток на подушке после того, как человек встал: его уже нет, но форма – осталась. Форма присутствия. Форма голоса, который говорит «добрый день» и спрашивает «зачем?».       Он засыпает.       И – впервые за годы – видит сон.       Он не помнит, о чём. Утром – ничего: ни образов, ни сюжета, ни слов. Только ощущение. Что-то было – за стеклом, за барьером, в зоне, куда его сознание не может проникнуть. Что-то тёплое. Или – то, что он представляет себе как «тёплое», не имея опыта сравнения.       Он просыпается, открывает глаза. Потолок – белый. Стены – белые. Квартира – пустая.       Но ощущение не уходит. Висит – как конденсат на стекле. Как след от дыхания. Как доказательство, что кто-то был здесь, хотя здесь – никого.       Он лежит и фиксирует: дата, время, обстоятельства. Аномалия. Сон. Ощущение, которое не имеет названия.       Впервые за двадцать пять лет – внутри не ноль. Внутри – что-то. Маленькое, неопознанное, хрупкое.       Он не знает, радоваться этому или бояться. У него нет ни того, ни другого. Но он знает одно: это связано с агентом Роу. И это – не пройдёт.