Глава 24. Обратный отсчёт

      Визиты – раз в неделю. Среда, два часа дня. Комната для визитов, стол, стекло, трубки. Одни и те же стены, один и тот же свет, один и тот же охранник, который каждый раз кивал Даниэлю и говорил: «Как обычно, агент?» Как обычно.       Разговоры изменились. Не сразу – постепенно, как меняется русло реки: незаметно, пока не оглянешься и не поймёшь, что течение давно ушло в другую сторону.       Расследования больше не было. Допросы закончились, дело ушло в прокуратуру, показания оформлены. Не было ролей: профайлер напротив субъекта, вопрос-ответ, блокнот, анализ. Осталось – два человека, разделённые стеклом, у которых заканчивалось время. И они оба это знали.       Даниэль приносил книги. Не мог передать напрямую – через администрацию, по списку разрешённых, с проверкой каждой страницы. Первая – «Сознание и мозг» Деана. Элай прочитал за два дня и в следующий визит обсуждал теорию глобального рабочего пространства с точностью, которая поставила бы в тупик аспиранта нейробиологии.       – Деан считает, что сознание – это широковещательная трансляция, – говорил Элай через трубку, стекло между ними. – Информация, которая становится доступной всем когнитивным модулям одновременно. Если это так – моё сознание транслирует, но некоторые модули не принимают сигнал. Как радиоприёмник с выключенными динамиками. Волна есть. Звука – нет.       Вторая книга – «Быть машиной» О'Коннелла. О трансгуманизме, о попытках преодолеть пределы тела и мозга. Элай прочитал и сказал: «Они хотят стать лучше, чем люди. Я хочу стать хотя бы – человеком. Мы движемся в разных направлениях.»       Третья – «Размышления» Марка Аврелия. Элай не прокомментировал. Но Даниэль заметил, что книга лежала на его столе – единственном предмете в камере, кроме матраса и раковины – раскрытая, с загнутым углом страницы. Он не спросил, какой.

***

      Апелляции. Адвокат Перес подал – автоматически, по процедуре. Первая – отклонена. Вторая – отклонена. Третья – ждала рассмотрения.       Даниэль настаивал. Каждый визит – одно и то же:       – Элай, позвольте подать четвёртую апелляцию. Новые основания – процессуальные, я нашёл...       – Нет.       – Экспертиза была проведена с нарушениями. Один из психиатров не имел лицензии штата Вирджиния на момент...       – Нет, агент Роу.       – Элай...       – Нет. – Тихо. Через стекло. – Я не хочу, чтобы это тянулось. Апелляции – это не надежда. Это – задержка. Разница.       – Задержка – это время. Время – это возможность.       – Возможность – для чего? Я провожу его в камере два на три метра. Читаю книги. Считаю трещины на потолке – семнадцать. Жду среды. – Он произнёс это ровно, как всё остальное, но Даниэль услышал: «жду среды» стояло в одном ряду с книгами и трещинами, и при этом – отдельно. Выше. Важнее. – Время, которое мне дают апелляции, – это не жизнь. Это – ожидание конца, растянутое на месяцы. Я предпочитаю определённость.       Даниэль молчал. Потому что Элай был прав – логически, холодно, безупречно прав. И потому что «я жду среды» было самым личным, что он когда-либо говорил. Он ждал среды. Ждал визита. Ждал Даниэля. Человек, у которого не было привязанностей, привязался к одному дню недели. К одному часу. К одному голосу через стекло.       Даниэль записал в блокноте вечером: «Он ждёт среды. Я тоже жду среды. Два человека, которые ждут одного и того же дня – по разные стороны стекла, по разные стороны закона, по разные стороны всего. И это – самое близкое к нормальности, что у нас когда-либо будет.»

***

      Четвёртый месяц. Апрель. Весна за стенами тюрьмы – Даниэль видел её по дороге: зелень, цветы, солнце. Внутри – тот же свет, те же стены, то же стекло.       Элай задал вопрос, которого не задавал никогда.       – Каково это – скучать по кому-то?       Даниэль держал трубку у уха. Смотрел на Элая через стекло – на худое лицо, на серые глаза, на тонкие пальцы, лежащие на столе. Четыре месяца в камере: он похудел (мало ел), побледнел (не бывал на воздухе), но глаза – те же. Прозрачные. Внимательные. Ждущие.       – Скучать, – повторил Даниэль. – По Кейт и Оуэну?       – По кому угодно. Я хочу понять механизм.       Даниэль подумал. Не о том, как описать, – а о том, как описать для человека, у которого нет точки отсчёта. Как объяснить цвет слепому. Как описать музыку глухому. Как рассказать о тоске тому, кто никогда не скучал.       – Это как... фантомная боль, – сказал он. – Когда ампутируют руку – человек продолжает чувствовать пальцы. Они болят, чешутся, двигаются – но их нет. Скука по кому-то – то же самое. Человек был частью тебя. Частью пространства, частью привычки, частью воздуха, которым ты дышишь. Потом его нет. А место, которое он занимал, – остаётся. И оно болит. Не метафорически – физически. Как фантомная конечность.       Элай слушал. Неподвижно, не моргая.       – Кейт стояла у плиты и пахла базиликом, – продолжал Даниэль. – Оуэн бросал карвбол на заднем дворе. Я слышу их – иногда. Не голоса, не галлюцинации. Просто – эхо. Как будто комната помнит звук, который в ней был. И это эхо – болит.       Тишина. Семь секунд. Восемь.       – Я думаю, – сказал Элай, – что когда вы не приходите – когда среда проходит, а вас нет, потому что метель или потому что не отпустили с работы – я чувствую что-то похожее на то, что вы описываете. Пустоту. Но я не уверен, что это отличается от моей обычной пустоты.       Пауза. Три секунды.       – Разница в том, – продолжил он, медленнее, подбирая слова, как подбирают осколки, – что обычная пустота – ровная. Фоновая. Как гул, к которому привыкаешь. А эта – другая. У неё есть форма. Форма вашего отсутствия. Как... – он замолчал. Пять секунд. – Как фантомная конечность. Может быть. Я не уверен. У меня недостаточно данных для сравнения.       Даниэль прижал трубку к уху и закрыл глаза. На секунду – на одну секунду – он забыл про стекло, про камеру, про охранника за дверью. Забыл, что перед ним – осуждённый серийный убийца на камере смертников. Услышал только голос – тот самый, 112 герц, ровный, чистый – который впервые в жизни пытался описать то, как ему не хватает другого человека. И не мог. И всё равно – пытался.       – Может быть, – сказал Элай, ещё тише, – кротовая нора не схлопнулась, агент Роу. Может быть, она просто стала очень узкой.       Стекло между ними. Сантиметр. Прозрачное, непробиваемое, абсолютное. Через стекло – голос. Через трубку – слова. Через слова – что-то, чему по-прежнему не было названия, но что больше не было – нулём.       – Может быть, – ответил Даниэль.

***

      Вечером – дома, на кухне, за столом, где всё началось и всё продолжалось, – Даниэль открыл блокнот. Нашёл страницу с кротовой норой – ту, первую, с цитатой из парка. Под ней – «Помню.» Под «помню» – пустое пространство, белое, ждущее.       Он написал:       «Может быть, кротовая нора не схлопнулась. Может быть, она просто стала очень узкой.»       Подчеркнул. Один раз. Два. Три.       Три линии – одна под другой. Как три дня, которые Чистильщик проводил с жертвами. Как три слова – «я не знаю». Как три условия – «только вы, полные показания, до конца».       Три – число, которое возвращалось. Как весы. Как кротовая нора. Как всё в этой истории – по кругу, по спирали, к одной и той же точке.       Он закрыл блокнот. Положил ручку. Посмотрел на магнит с фотографией Оуэна – мальчик улыбался, и перчатка блестела на солнце, и мир на фотографии был тёплым и бесконечным.       Телефон зазвонил. Рабочий. Номер – адвокат Перес.       – Агент Роу? Это Перес. Третья апелляция отклонена. Мне жаль. Дата назначена – четырнадцатое июня.       Четырнадцатое июня. Два месяца. Девять сред.       Даниэль повесил трубку. Посидел – минуту, две. Мир за окном продолжался: машины, деревья, фонари. Апрельский вечер, тёплый, с запахом цветущих деревьев, которые Даниэль не замечал, потому что каждую среду ехал по этой же дороге в тюрьму и обратно, и деревья были фоном, а не жизнью.       Девять сред. Девять раз он сядет напротив стекла, возьмёт трубку и скажет «добрый день, Элай». Девять раз услышит в ответ «добрый день, агент Роу». Девять раз – и потом стекло станет другим: не прозрачным в комнате для визитов, а прозрачным в комнате для казни. И по ту сторону будет не стул и не стол – а стол с ремнями, и капельница, и человек в белой рубашке, который впервые в жизни чувствовал что-то похожее на фантомную конечность.       Даниэль посмотрел на блокнот – закрытый, с кожаной обложкой, потёртой от ежедневного ношения в кармане. Внутри – два года. Два года вопросов, записей, цитат, наблюдений. Два года голоса в два часа ночи и скамеек в парках и стекла в тюрьме. Два года кротовой норы, которая не схлопнулась – только сузилась. До толщины стекла. До длины телефонного провода. До девяти сред.       Он открыл блокнот на последней странице и написал:       «Девять.»       Обратный отсчёт начался.