Доброе утро.

В другой день — или это был тот же день, растянутый в вечность? Время давно потеряло чёткие границы, дни сливались, как краски на мокрой бумаге. — Дазай толкнул дверь ванной плечом. Та открылась с тихим, жалобным скрипом, будто жаловалась на его вес, на его присутствие, на то, что он снова пришёл. Он вошёл, не включая свет сразу. В полумраке от уличного фонаря, пробивавшегося через матовое стекло, всё казалось ещё более серым, ещё более липким. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом старой воды и мыла. Раковина холодила ладони, когда он опёрся на неё всем телом — словно иначе просто рухнул бы вперёд, развалился на куски прямо здесь, на кафеле. Сегодня он даже не пытался лечь. Глаза горели сухо, веки налились тяжестью свинца, но под ними не было привычных мешков — просто пустота. Будто кто-то вычерпал всю усталость наружу и оставил только оболочку, которая продолжает двигаться по инерции. Волосы слиплись от пота и бессонницы, несколько прядей прилипли ко лбу, как мокрые нити паутины. Он чувствовал их каждое движение — липкие, раздражающие, как напоминание о том, что тело всё ещё живое. Он поднял голову медленно — шея казалась заржавевшей, каждый позвонок скрипел мысленно. В зеркале — то же лицо. То же. Всегда то же. — Доброе утро, — голос вышел хриплым, надтреснутым, словно после долгого крика в пустоту, который никто не услышал. Горло саднило, как будто слова царапали изнутри. Губы дёрнулись вверх — попытка первая. Получилось криво: один угол выше другого, зубы едва видны, как осколки в тени. Глаза остались мёртвыми — два тёмных колодца, в которых ничего не отражается. Только тьма, которая смотрит.

Не годится.

Дазай выдохнул через нос — резко, почти зло. Качнул головой, стряхивая паутину мыслей, оцепенение, себя самого. Волосы упали на глаза. Он откинул их назад тыльной стороной ладони — движение вышло слишком резким, почти болезненным. Кожа на лбу натянулась. — Доброе утро, — теперь громче. Бодрее. С наигранной лёгкостью в интонации, которую он отрепетировал до автоматизма. Улыбка растянулась ровнее, зубы показались, щёки чуть приподнялись.

Всё равно фальшь.

Слишком старательно. Слишком заметно, что под ней — ничего. Только эхо. Только повторение. Внутри что-то сжалось — не страх, не злость. Просто раздражение. Горькое, привычное, как вкус старой крови во рту. Как вкус, который остаётся после того, как слишком долго кусал губу, чтобы не сказать то, что думаешь. «Ты же умеешь. Ты всегда умел» — Мысль пришла тихо, почти ласково, как старый укор. Он сделал шаг назад. Выпрямился полностью. Расправил плечи. В зеркале отражение повторило движение — но с едва уловимой задержкой. Или это просто игра света? Тени? Усталость глаз? Или уже что-то другое? Дазай наклонился ближе к стеклу. Посмотрел прямо в свои же глаза — в те самые пустые колодцы. И вдруг — резко, почти подпрыгивая на месте, как будто перед ним не зеркало, а целая толпа коллег, ждущих его шуток: — Дооооброе утречкооо! — голос взлетел в радостный, звенящий фальцет. Руки вскинулись в шутливом приветствии, пальцы разлетелись веером, как у фокусника, готового вытащить кролика из шляпы. Улыбка расцвела во всю ширину — солнечная, ослепительная, та самая. Зубы блестели даже в тусклом свете. Глаза прищурились в знакомых «полумесяцах». Брови изогнулись игриво.

Идеально.

Он замер в этой позе на несколько долгих секунд. Не отрывая взгляда от отражения. Улыбка не сползала. Держалась. Держалась даже тогда, когда мышцы лица уже начинали ныть от напряжения, когда в уголках глаз собирались слёзы усталости — не от эмоций, а от простого физического усилия. Слёзы не падали. Просто стояли, дрожа на ресницах. Улыбка на его лице гасла медленно — как догорающая лампочка, которая мигает напоследок. В отражении она задержалась ещё на мгновение дольше. Ещё сияла, ещё жила. Он отвёл взгляд. Сердце стучало где-то в горле — не сильно, но настойчиво, как метроном, отсчитывающий обратный отсчёт. До чего — он не знал. И не хотел знать. — Так-то лучше, — прошептал он вслух. И сам не понял, кому адресовал эти слова — себе, отражению или пустоте за стеклом.