∂ỚҔթÔε ᎩŢᎵỢ!

В тот день он даже не зашёл в ванную дома — опаздывал катастрофически. Будильник проигнорировал. Кофе пролил на рубашку. Время дышало в затылок — горячо и зло. Сердце стучало чаще обычного — не от спешки, а от раздражения на собственную неспособность просто исчезнуть. Привычная утренняя репетиция улыбки перенеслась в уборную агентства — ту самую, с белым кафелем, который по утрам казался слишком ярким и безжалостным. Свет ламп бил в глаза, отражался от стен, множился. Он влетел туда пулей. Дверь ударилась о стену. Каблуки ботинок скользнули по плитке — он едва не упал, но удержался. Равновесие вернулось не сразу. Осаму остановился перед зеркалом над раковиной, тяжело дыша. Уперся ладонями в холодный край так сильно, что суставы хрустнули. Дыхание вырывалось короткими, рваными толчками. — Соберись, — прорычал он себе. Низко, сквозь зубы, почти на грани ярости — на себя, на тело, на этот мир, который требует от него быть. Требует улыбаться. Требует существовать. Только теперь он поднял взгляд. Отражение смотрело прямо в глаза.

И улыбалось. Солнечно, радостно.

С первой же попытки — без судорожного дёрганья уголков губ, без привычной внутренней тошноты от собственной лжи. Улыбка была идеальной. Той, которую все любят, той, которую он оттачивал до автоматизма, пока она не начала жить собственной жизнью. Пока не стала лучше него. Но Дазай не мог пошевелиться ни единым мускулом. Тело вдруг стало чужим — тяжёлым, неподатливым. Как будто кто-то выключил связь между мозгом и мышцами. Как будто кто-то перехватил управление. Пульс ускорился — он чувствовал его в висках, в горле, в пальцах. Но тело не двигалось. Отражение подняло правую ладонь — медленно, легко, почти приветственно. Пять пальцев разжались и снова сомкнулись в лёгком, дружеском жесте. И Дазай повторил. Секунда в секунду. Рука поднялась сама, пальцы точно воспроизвели движение. Он не отдавал приказа. Он этого не хотел. Это сделало отражение. Из коридора донёсся раздражённый голос Куникиды: — Дазай! Осаму рванулся обернуться — резко, инстинктивно, всем телом, но тело не послушалось. Мышцы застыли. Замерли в той же позе. Вместо этого солнечная, наигранная улыбка на лице отражения медленно растаяла. Сменилась другой — мягкой и естественной. Тёплой, почти нежной. Той, которую Дазай видел только в редкие минуты одиночества, когда забывал притворяться даже перед самим собой. Когда позволял себе быть чуть ближе к настоящему. Губы отражения разомкнулись, и голос — его собственный голос, лёгкий, весёлый, с привычной насмешливой интонацией — прозвучал не из его горла. А снаружи, за стеклом. Чисто и ясно: — Уже иду! Отражение небрежно провело ладонью по волосам, поправляя непослушную прядь. Дазай повторил движение синхронно. Как бы он ни сопротивлялся внутри, мышцы выполняли чужую волю. Внутри поднималась паника — тихая, холодная, беззвучная. «Стой… Нет-нет-нет!» — мысль билась о стенки черепа, но наружу не вырвалось ни звука. Горло сжалось, как в тисках. Отражение развернулось к двери — плавно, уверенно. И Дазай развернулся вместе с ним. За спиной уже не было ни коридора агентства, ни белого кафеля, ни раковины — только белоснежная, бесконечная пустота. Молочная белизна, в которой тонули звуки, тени, мысли. Без границ. Без конца. — Дазай, ты идёшь или что? Сколько мне тебя под дверью караулить?! Отчёты не ждут! Голос Доппо звучал дальше, приглушённее. Как через толстое стекло. Как из другого мира. Отражение ответило — снова его голосом. Снова идеально: — Уже иду, Куникида-кун! Два шага вперёд — в пустоту. Ноги двигались сами. Тело следовало за отражением, как марионетка за нитями. Каждый шаг отдавался в пустоте, но без звука, без эха. «Нет!! Это не я!! Это…»

Фальшивка.