Фрау

Ты любишь власть, но так ты хороша,

Что стала тяжкой мукою моей,

И знаешь, что безумная душа

Тебя чтит выше дорогих камней.

У. Шекспир, сонет 131

      Так-то ей все равно было, где он и с кем, есть ли он вообще или нет. Второе было предпочтительнее. Она никогда не спрашивала, когда он приходил поздно, не наседала с расспросами, если одна из достопочтенных фрау состроит ему глазки. Но когда все это доросло не до исключения, а до правила, она начала раздражаться. Начинала с кругов по комнате, рваной на мелкие кусочки бумаги (какая глупость, это вообще не помогает) и вот перешла к выстрелам в подвешенную под потолком подушку.       Ночью он не вернулся. Она не ждала и не спала. Выключила торшер, легла в кровать и лежала до двух часов. Потом встала, открыла настежь окно, холодно невозможно, ноябрь же, походила по комнате, выпила воды, закрыла окно, холодно невозможно, ноябрь же, спустилась на первый этаж, потушила камин, хотя холодно невоз-       Смотрит в зеркало над камином, разглядывается, щупает лицо, всматривается в глаза. Она в целом была непримечательной женщиной. Перед ним уж точно не старалась. Какую захотел, такую и получил, она в фрау не напрашивалась. Домашняя рубашка в клетку, взятая еще где-то на антресолях в кинотеатре, обычные брюки, волосы в пучке. Никаких тебе халатиков, локонов, пеньюарчиков, кружев. Мотылек, а не женщина. Чем ужаснее она перед ним выглядит, тем ей безопаснее. Невдомек было, что его это-то и заводит. На пеньюарчики он насмотрелся.       Смотрит. Я выгляжу на свой возраст? — безмолвно спрашивает у зеркала. Оно, к сожалению, молчит. Хотя нет — к счастью. Правду знать хочется не всегда и не всю. Вот, например, знать правду о том, где шатается этот старый хрыч почему-то не хочется.

***

      — Ты же никому не нужен, — сказала она как-то в пылу их стандартной мертвенно-тихой ссоры.       — Тебе тоже? — спросил он и улыбнулся.       — Тем более.       — Ну, тогда я могу идти?       — Вали.       Он не «свалил», конечно. Не навсегда. Вроде бы в штабе переночевал. Вроде бы. Вроде бы?       Да черт его знает, но доставать ее он стал меньше. Почти не лез. Если и лез, то, скорее, чтобы обозначить территорию, чисто для функции. Она молилась, чтобы этот сам собой установившийся порядок продолжался.       Призрак-человек, вот он кто. И она наконец задышала вольно.

***

      В свет выходить, конечно, приходилось, но теперь, если она говорила: «Хватит», он сразу же отвозил ее домой под предлогом «У фрау Эммануэль мигрени, ей нужно прилечь. Нет-нет, спасибо, ей будет лучше у себя дома». Фрау Эммануэль доезжала до этого самого дома, открывала дверь, бросала сумочку на пол, разбувалась на ходу и падала в кресло. Он наливал ей коньяк, который она ненавидела, но все же делала примирительный глоток, отвечала на вопрос «Как ты?» положительно и в блаженстве закрывала глаза, когда замок двери закрывался и он снова уходил. Возвращался. Туда. Зачем-то. Зачем он вообще возвращался и как это выглядело со стороны его коллег, ее не беспокоило. Сам разберется. Она не выгоняла его. Что скажет в ответ на «О, полковник, вы вернулись? Фрау Эммануэль стало лучше? Передавайте ей наши пожелания скорейшего выздоровления» — ее тоже он беспокоило. Это же Ланда, он выкрутится, наврет что-нибудь.       Теперь он больше не мучил ее светскими вечерами. Уж не смертельную болезнь он ей там придумал, чтобы оправдать ее отсутствие? Как это — женатый мужчина да без жены! Ай, плевать.       А сейчас не мучил вообще ничем. И вот теперь она смотрит, разглядывается, щупает лицо и спрашивает у неодушевленного предмета, выглядит ли она на свой возраст.

***

      — Завтра будет важный ужин у Роммеля. Я попрошу тебя явиться, — сказал он с утра, стоя перед зеркалом и поправляя галстук, и добавил: — Как свою жену.       Она подошла к нему, дернула узелок галстука вправо, не касаясь его кожи, и, глядя исподлобья, совершенно спокойно сказала:       — Хорошо.       И отошла. Вот как. Даже не фыркнула. Не прошипела что-то себе под нос. Глаза не закатила.       Обычно женщины узнают, что их мужья изменяют, по мелким деталям: волос на выбеленной, накрахмаленной рубашке, который не заметила бы только слепая, или цветочный запах дорогих (и не очень) духов. Выписки из ювелирных магазинов, маленькая полосочка помады на подбородке (значит, торопился уйти) — что там еще бывает? Еще есть интуиция.       У нее интуиции не было, и никаких «знаков» она не находила просто потому, что не искала их. Она заранее будто бы знала — он ей изменяет. Взглянула на него одним утром после его первой ночи не на супружеском ложе и поняла. Интересно было, с кем, но это чисто из любопытства, не из ревности. Ревновать его? Вы смеетесь?       И ужин у Роммеля прошел стандартно. Если бы не одно «но». Рыжее, взбалмошное, дерзкое «но» — такое «но» он любил. Дочь кого-то там. Неприкасаемая желанная принцесса. Ей двадцать шесть. Она не фрау. Фройляйн. И фройляйн подала ей тот самый знак. Даже не знак, сигнал — «Он тебя не хочет. Он меня хочет. Обманули дурочку на четыре утречка» — или сколько их там у них уже было, этих «утречек», этих вместе встреченных рассветов? Судя по его взгляду на фройляйн, не мало. В тот вечер ей было не до мигрени.       Не важно. Все равно. Пусть шатается. Может, вообще развод даст. Это же замечательно. Замечательно. Пусть валит. Пусть врет, обманывает.       Но он уже не врет и не обманывает. Не притворяется. Не касается ее, не касается. Даже не надейся, что заревную. Вали, вали, вали и не возвращайся. Мне без тебя дышать легче.

***

      Уже 44-й, он все понял, она все поняла, Гитлер все понял, вообще все все поняли. Фройляйн тоже поняла: в 45-м она уже будет фрау. Она заслужила быть фрау.       Господи, лучше бы ты к проституткам ходил.

***

      Дал слабину только раз, но какую слабину!              Базовый комплимент перед выходом в свет — она стоит в шелковом платье, и белое боа ей совсем не идет.       — Тебе очень идет.       Хитро так сказал. Еще и в плечо поцеловал, как в старые добрые. Старые-добрые-злые.       И она выдохнула. На этот раз тяжело. Как-то совершенно не по-вольному. По-обычному.

***

      Фройляйн на вечере тоже была, но без боа, зато в бриллиантовом ожерелье. Он танцевал с фройляйн, она — с оберштурмбаннфюрером. Какая разница, с каким «фюрером» ей танцевать? Боа ей не идет, кстати.       Боа тебе не идет, кстати. Сними его. Тебе лучше в перчатках — чтобы тебя случайно не коснуться.       Фройляйн положила голову ему на плечо. Он сжал ее ладонь. Оберштурмбаннфюрер придвинулся грудью ближе и крепче взял за запястье. Бриллиантовый браслет оставил на шелковой перчатке затяжки-царапины.

***

      Стала очень много курить. Хочется запихнуть эти сигареты ей в горло. Красивое горло, от которого он раньше получал столько удовольствия. Пепельница. Вечером в ресторан не пошла, зато напоследок бросила:       — Сильно не забывай, кому принадлежишь.       — Что, прости?       — На старости лет слух испортился?       Встала и тихо подошла. Без сигареты. Ну наконец-то.       — А что? Ты же говоришь, я твоя жена. Вот и я тебе говорю: ты — мой муж. После шлюхи вернешься — я тебе глотку перережу. Понял?       Ухмыльнулся.       — Понял. Милая.       Одними губами — в спину:       — Подонок.       Фройляйн — невеста на выданье, а не шлюха. Ты ошиблась. Милая.

***

      Раз ночь, два ночь, три ночь. Доброе утро. Утро встречает его пощечиной. Рассвет пригибает к земле. Не спала.       — Сволочь.       — А ты разве не этого хотела?       — Я хотела, чтобы ты меня не позорил.       Сейчас у многих французские любовницы, а вот французские жены — редкость. Не каждому позволено.

***

      Фройляйн переступает порог дома фрау. Потому что этот гребанный ужин теперь давали они. Фройляйн отсажена в самый конец стола. Она улыбнулась ему раз. Второй. Третий.       Фрау разбрелись по группкам. Обсуждается что-то неважное. Фройляйн смотрит в окно и зло хмурится. Фрау подает шампанское — «Как вам вечер?» и:       — Ой, простите-простите! Давайте я отведу вас в ванную! Нужно скорее замочить пятно, очень жаль такое красивое платье!       — Не стоит, фрау, что вы. Ерунда.       — Стоит.       Синяк на плече фройляйн от сильно сжатых пальцев фрау сойдет еще не скоро.       Я здесь власть. Я.       Они вышли из дамской комнаты вдвоем, как и вошли. Он видит, как горят ее глаза и как тускнеют у второй. Вторая смотрит на него с мольбой.       Никто не остался на ночь в этом доме — почему-то он резко стал неприятен, страшен, жуток.       Едва ли не рвет жемчужную нитку, бросает кольцо куда-то в сторону камина, стягивает любимое платье и остается в том единственном, что ей по-настоящему идет, — в ярости.       Сидит довольный. Чувствует сталь у шеи. Ну давай.       — Я обещала, что глотку тебе перережу?       — Как хорошо ты ревнуешь, Шошанна.