Часть 1

Ночь над кладбищем стояла такая тихая, что казалась глухой и ватной болезнью, придавившей к земле даже шум прибоя. Морской ветер, обычно соленый и живой, теперь едва шевелил пожухлую траву на пожелтевших склонах, принося с собой лишь запах сырой земли и чего-то металлического, тошнотворно-сладкого  особого аромата, который может оставить после себя лишь пролитая кровь, если дать ей настояться в прохладе ночи несколько часов. Луна висела над Нод-Краем равнодушным молочным осколком, в ее скудном свете покосившиеся надгробия казались рядами обломанных зубов, вросших в промерзшую землю, а тени от могильных крестов тянулись длинными скрюченными пальцами, цепляясь за чернеющий силуэт идущего. Флинс возвращался, еле переставляя ноги, повинуясь инерции тела, отказывающегося падать только по чистой случайности, движимый последними остатками воли, вцепившейся в сознание мертвой хваткой. Трое суток непрерывного боя с Дикой Охотой, с обезображенными порчей телами абоминаций, обладающими поразительной живучестью и сеющими лишь разрушения. Светоносец сражался насмерть, пока не перестал чувствовать ничего, кроме ноющей боли, ломящей все тело, а в глазах не перестало меркнуть мельтешение дымящихся фигур мерзостей. Он победил. Других вариантов просто не было, долг защищать ратников размеренно тлел где-то в глубине синего пламени фонаря. Но цена… цена была неоправданно высока. Сознание утекало под ноги по пропитанным кровью изорванным одеждам, оставляя чудовищное истощение, разъедающее каждую частицу тела изнутри. Его некогда шикарный плащ превратился  в лохмотья, едва прикрывающий мраморную кожу, истерзанную когтями. Черная ткань висела клочьями, обнажая искалеченное тело, которое уже с трудом можно было назвать человеческим. Увечья покрывали его торс, руки, ноги.. То были не просто порезы, а глубокие рваные раны с почерневшими краями, куда успела забиться грязь и собственная запекшаяся кровь, смешанная с землей. Язвы, похожие на ожоги от кислоты, расползлись по бокам, садня и гноясь, источая сладковато-тошнотворный запах разлагающейся плоти. Особенно отвратительно выглядела грудь и шея — там кожа спеклась, покрылась пузырями и коркой запекшейся сукровицы, напоминая оплавленный воск. Ожог от особенно близкого разряда проклятого пламени, от которого несло паленым мясом и чем-то химическим, въевшимся в ноздри. Копье Флинс все еще сжимал в правой руке, но пальцы, казалось, намертво вросли в древко — он не помнил, когда в последний раз мог их разжать, да и не пытался. Оружие словно стало продолжением его искалеченной плоти. Светоносец брел между могил, спотыкаясь о корни и выступающие из земли камни, тяжело дыша ртом — нос заложило от крови, которая текла откуда-то из глубины черепа, заливая горло при каждом вдохе. Пред глазами плыли серые пятна, расширяясь и сужаясь в такт слабому биению сердца, отдававшемуся в висках раскаленной болью. Реальность дробилась, как разбитое зеркало. Вот надгробие с полустертой надписью, а в следующее мгновение оно расплывается, обращаясь в безжизненные туши недавних противников, сложенные штабелями. Трава под ногами зеленеет, а через секунду превращается в текучую ледяную воду, готовую поглотить его с головой. Флинс не знал, где находится. Он не помнил, как дошел сюда. Все его существование свелось к одному движению. Шаг. Еще один, провоцирующий треск в коленях и отделяющий его от небытия. И тогда он услышал пение. Сначала ратник решил, что испытывает слуховые галлюцинации — обычное дело при таком истощении, плавящийся мозг просто начинает дорисовывать реальность, заполняя пустоту и создавая звуки из тишины. Но тот голос не исчезал, не трансформировался в вой ветра или скрип деревьев, не рассыпался на составляющие. Божественная песнь плавно текла сквозь сумрак, проникая в глубины сознания и резонируя глубоко внутри с тем, о существовании чего Флинс ранее даже не подозревал. Голос лился откуда-то справа, из самой гущи старых захоронений, из-за покосившегося склепа, поросшего мхом. Он не имел слов. Либо слова были на таком древнем языке, что сознание отказывалось их распознавать, воспринимая лишь чистые вибрации, ласкающие слух холодными пальцами. В этом пении не было ни тоски, ни радости, ни мольбы, ни надежды. Оно было подобно размеренному шуму прибоя или шороху лунного света, падающего на могилы. Такое естественное, неизбежное, существующее всегда и потому не требующее объяснений и не нуждающееся в слушателе. Флинс резко повернул голову. Позвонки шеи хрустнули с сухим мерзким звуком, отозвавшись болью где-то в затылке, прострелившей глазное яблоко. На могильной плите сидела она. В серебристом мерцании луны ее фигура казалась сотканной из того же тумана, что стелился по земле, клубясь у надгробий. Хрупкая, до невозможности тонкая, почти прозрачная, будто вырезанная из застывшего лунного света. Фарфоровая кожа отливала мертвенной голубизной, такой неестественной, которая бывает лишь у давно почивших или у тех, кто никогда не ощущал теплых, ласкающих нежную плоть солнечных лучей.  Длинные черные волосы с багровым отливом падали на грудь тяжелыми прядями, а на бледном лице красовалась повязка из бинтов, полностью скрывающая глаза. Она не смотрела на пришедшего, вообще никак не отреагировала на его появление — просто сидела, чуть покачиваясь в такт собственной мелодии, свесив босые ступни с края надгробия. Белоснежное одеяние с длинным шлейфом, расшитое темными нитями, складывающимися в причудливый узор, напоминающий засохшие вены, стелилось по холодной плите. Тонкие запястья и лодыжки были словно наспех обмотаны бинтами, слегка шевелящимися на ветру.  Флинс замер. Его мозг, измученный тремя сутками сражений, цеплялся за любую соломинку, чтобы объяснить происходящее, вплетая реальность в причудливый узор бреда. Это не могло быть реальностью. Слишком красиво. Слишком правильно. Точно не от мира сего, потусторонне, чересчур совершенно для этого мира, полного грязи и скверны. Ангел. Слово всплыло из глубин детских воспоминаний, из тех редких минут, когда в Снежной еще читали сказки о небесных посланниках, спускающихся за душами павших воинов, о девах смерти, уводящих достойных в чертоги вечной славы. Она, конечно, пришла за ним. Битва окончена, светоносец умирает, и она здесь, чтобы забрать его, увести туда, где больше нет боли, нет гноящихся порубов, нет Царицы, нет долга, ничего, только покой. Он сделал шаг навстречу к деве. Ноги подкосились, и Флинс рухнул на колени прямо в сырую землю, не добравшись до плиты каких-то трех метров, и удар этот отозвался в разбитых коленях новой вспышкой агонии, но он даже не поморщился — все его существо было приковано к поющей фигуре. — Госпожа… — Голос сорвался, из горла вылетел лишь сиплый выдох, больше похожий на кашель, перемешанный с алым и жидким мучением. Флинс попытался снова, чувствуя, как кровь из разбитой губы течет по подбородку, капая на грудь. — Ты пришла. Я… я так долго ждал… заслужил… я всех их убил, всех… прими меня… Коломбина продолжала петь, но теперь, кажется, мелодия чуть изменилась — стала тише, будто лунная дева прислушивалась к нему сквозь музыку, впуская посторонние звуки в свой мир. Ее голова чуть склонилась набок, как у куклы, сломанной и посаженной наблюдать. Бинты на глазах не пропускали ни взгляда, ни намека на то, что там, под ними, может скрываться что-то, кроме пустоты. Флинс подполз к ней. Это не было унизительно, в его сознании это был акт высшего смирения перед божеством, единственно возможная поза для преклонения пред лицом небесной славы. Он приблизился вплотную, упершись руками в холодный камень плиты, и уткнулся лицом куда-то в район ее ступней, вдыхая полной грудью. От ангела пахло не землей и не тленом кладбища. От нее пахло ночным небом, морозной пустотой и чем-то неуловимо сладким, как увядающие лилии, пролежавшие в склепе столетия. Флинс судорожно вздохнул, прижимаясь щекой к коже босой ноги оставляя на ней разводы грязи и крови. Дева была холодной. Не ледяной, как труп, а именно холодной, словно вода в глубоком колодце. Но для него это было доказательством — ангелы не должны быть теплыми. Тепло это удел живых и  грешных, удел тех, кто еще не готов предстать перед судом. А она была посланницей смерти, вестницей конца, и холод ее был благословением. Он потянулся ближе, коснувшись призрачной белой кожи. Сначала легко, будто пробуя ее на вкус и ощущая во рту собственный гной и желчь. Облизывал подошву, проходясь сухим языком по гладкой коже, чувствуя солоноватый привкус, смешанный с запахом ночи, старательно пытаясь то ли отмыть ее от воображаемой грязи, то ли впитать в себя эту божественную прохладу. Коломбина не отдернула ногу. Пение не прекратилось, но теперь в нем появилась новая нота — легкая заминка, словно она сбилась с ритма, удивленная этим новым, невиданным ощущением. Но лишь на мгновение. Мелодия потекла дальше, ровная, бесконечная, как дыхание спящего океана, но теперь в ней проскальзывали едва уловимые обертоны — не то вопрос, не то интерес. Внезапно из ее горла вырвался звук. Не слово, не вздох — нечто среднее между мурлыканьем и тихим стоном, низким, вибрирующим, когда язык Флинса прошелся по чувствительной впадинке между пальцами. Этот звук был таким же нечеловеческим, как и ее пение, но в нем проступило что-то новое. Удовольствие. Чистое и невинное, не замутненное стыдом или пониманием. Флинс воспринял это как одобрение свыше. Он облизывал ее пятки с каким-то фанатичным рвением, закатывая глаза от смеси боли и неземного блаженства, захлестывающего сознание темной волной. Он бормотал, не отрывая рта от ее кожи: — Спасибо… спасибо, Госпожа, я знал…знал, что ты придешь… я так устал, так… эти твари… я всех… всех убил, да?.. я заслужил этого.  Я твой ратник… навеки… — Слова перемежались влажными звуками языка, скользящего по ее ступням. В какой-то момент тонкая рука опустилась ему на макушку. Пальцы скользнули в спутанные, грязные волосы, залитые кровью и потом, путаясь в колтунах. Субретка погладила его. Один раз. Потом еще. Движения были отстраненными и механическими, будто она ласкала незнакомую собаку, проверяя, мягкая ли у нее шерсть, изучая текстуру. Но пение не прекращалось, и из ее горла продолжал литься этот тихий, удовлетворенный звук, похожий на мурлыканье огромной лунной кошки. Флинс замер на мгновение, прикрыв глаза, наслаждаясь этими прикосновениями, пением, этой близостью. А затем продолжил целовать ее ступни, облизывая каждый палец по очереди, обсасывая их, проводя языком по пяткам и спускаясь к щиколоткам, обмотанным бинтами, вбирая в рот ткань, пропитывая ее слюной. Грязь с его губ оставляла темные разводы, а слюна блестела в лунном свете на ее бледной коже. Коломбина поднесла руку к лицу и взглянула на свою ладонь, поворачивая ее так и этак, будто впервые видела. Та была в крови. В крови раненного светоносца, изогнувшегося у ее ног. Темно-бордовое на мертвенно-белом. Она всматривалась в это пятно сквозь плотную ткань, а потом, чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулась жуткой, отсутствующей полуулыбкой, не предназначенной ни для кого. Ей понравилось. Рука снова опустилась вниз, теперь на затылок Флинса, и сжала волосы чуть крепче, направляя его движение и заставляя продолжать.  Он застонал, прижимаясь лицом к ее ногам, чувствуя, как в паху наливается тяжестью — странная, противоестественная реакция для умирающего, но его тело уже не подчинялось никаким законам физиологии, продолжая существовать на одних лишь животных инстинктах и адреналиновом истощении, переплавляя боль в страсть, а страх — в желание. Дыхание участилось, стало рваным. Из его горла вырывались хриплые, влажные звуки. Светоносец шептал бессвязную молитву своему новообретенному божеству. Так прошло несколько минут. Или часов, Флинс потерял счет времени. Луна медленно ползла по небу, а ветер стих совсем, и только ангельское пение висело в воздухе, невесомое и бесконечное, как сама ночь. И в этом пении, в монотонном ритуале омовения ее ног, в крови, смешанной со слюной на ее коже, зарождалось что-то новое — темное, тягучее, неотвратимое, как прилив. Первым порывом, который вырвал Флинса из транса в реальность, была не мысль. Это было движение — резкое, грубое, продиктованное не разумом, а проснувшейся где-то в глубине искалеченного тела похотью и желанием завладеть. Он вскинул голову, схватив ее за тонкое запястье, все еще лежащее у него на затылке, и рванул на себя, сдергивая с каменной плиты. Коломбина осеклась на полуслове, пение оборвалось резко, будто его отрезали ножом, и из ее гортани вырвался короткий, удивленный вскрик, похожий на писк раненой птицы. Она покачнулась, потеряв равновесие, и Флинс, не давая ей опомниться, рывком поднялся на ноги, потащив за собой. Дева была пугающе легкой — почти невесомой, точно тряпичная кукла, завернутая в кружево. Ноги, только что бывшие объектом его поклонения, теперь беспомощно волочились по земле, подкашиваясь и цепляясь за траву, пока ратник, шатаясь, тащил ее прочь с кладбища. Туда, где на фоне выбеленного туманом неба чернел силуэт старого маяка. Холодные пальцы Субретки вцепились в его руку, пытаясь разжать хватку, вновь раздался тонкий вибрирующий звук — то ли вопрос, то ли протест. Но Флинс только сильнее сжал прозрачную кожу, чувствуя, как хрупкие кости угрожающе хрустнули, и потащил дальше, не обращая внимания на слабые попытки освободиться. Голова девы запрокинулась, а длинные волосы волочились по траве, собирая грязь и сухие листья. Коломбина молчала, но молчание не было согласием. Это было ожидание, а может и любопытство. Она наблюдала за происходящим сквозь повязку, точно исследователь, впервые встретивший невиданное ранее живое существо, и ее сопротивление было лишь проверкой — а что будет дальше?  Мужчина навалился плечом на гнилое дерево, которое поддалось с жалобным треском, открывая вид на первый этаж старого маяка, похожий на склеп, который по ошибке построили не под землей, а над ней. Внутри, в пропахшей сыростью темной комнате, лунный свет пробивался сквозь грязные окна винтовой лестницы, рисуя на каменном полу бледные полосы, пересекающиеся с тенями от старых балок. Они словно жили своей, параллельной жизнью — копошились в шелях между досками и сворачиваясь и лохматые клубки по углам. Флинс протащил деву через порог, захлопнул дверь ногой, и, не глядя, швырнул на пол. Коломбина ударилась спиной о скрипучие половицы, и из ее груди вырвался сдавленный выдох, больше похожий на всхлип, смешанный с тем же низким гортанным звуком, что и на кладбище. Полупрозрачные юбки взметнулись и опали, открывая бледные ноги до самых бедер, худые, с выступающими коленями. Она лежала на спине, раскинув руки и безучастно глядя в темноту. Грудь вздымалась часто-часто, выдавая если не страх, то сильное волнение. Флинс навис над ней, страшный и окровавленный, с безумным блеском в глазах, со струящейся из ран сукровицей. Искалеченное тело ратника закрывало собой весь лунный свет, погружая лежащую в тень, делая ее еще более хрупкой, еще более беззащитной. — Ты… — выдохнул он, пытаясь найти нужные слова. — Ты поможешь мне. Ты должна… исцелить меня. Ты же ангел, да? Ты же можешь… — Он рванул остатки своей рубахи одним движением, обнажая гноящиеся раны на груди и животе, кровоточащие язвы, демонстрируя страшные ожоги и исполосованную шрамами кожу. — Видишь? Видишь, что они со мной сделали? Я убил их. Всех до одного. Но они… они оставили это во мне. Это нужно вынуть. Ты должна… вынуть… — Голос сорвался на хрип. Он не договорил. Опустился на колени между раздвинутых девичих ног и рванул подол ее платья вверх, обнажая всю ее хрупкую, фарфоровую фигурку, такую неживую и неестественную на этом грязном полу.  Коломбина не шелохнулась, но из ее горла вырвался долгий, тягучий звук, когда холодный воздух только коснулся обнаженной кожи. Флинс наклонился к ней, опираясь трясущимися руками в гнилые доски. Поцелуй вышел чудовищным. Его губы, потрескавшиеся, в чернеющих корках, впились в бледные уста лунной девы с голодной яростью зверя, дорвавшегося до воды. Он кусал и облизывал их, пытаясь пробраться языком в этот холодный, безмолвный рот. Субретка не отвечала, но и не отталкивала — просто лежала, позволяя ему делать это, и только чуть заметно дрожала от внезапно нахлынувшей прохладной сырости. Флинс чувствовал все тот же металлический привкус серебра и цветов, смешанный с чем-то сладковато-гнилостным, притягательным и отталкивающим одновременно. Он оторвался на секунду, чтобы вдохнуть, и тут же припал снова, теперь целуя ее подбородок и шею, спускаясь к ключицам, оставляя на влажные дорожки и темные пятна засосов на прохладной коже. — Ты пахнешь… — выдохнул он, не разжимая губ. — Ты пахнешь небом… смертью… я хочу… хочу внутрь тебя… весь… Резким движением порвал ткань ее платья, обнажая вздымающуюся грудь, наклонился и взял один сосок в рот, покусывая, обводя языком, заставляя деву издавать тонкий, короткий и неконтролируемый писк. Худые руки, все это время лежавшие вдоль тела, медленно поднялись и опустились ему на плечи — не обнимая, а скорее изучая, ощупывая бугры мышц, испещренные безобразными шрамами и струпьями. Окровавленная грубая рука скользнула вниз, меж ее ног, раздвигая складки, чувствуя, как холодно внутри. Он надавил пальцем, проникая внутрь. Низкий, вибрирующий звук, смешавший в себе боль и удивление, раздался снова. Он ввел палец глубже, двигая им внутри нее, чувствуя, как тесные стенки сжимаются вокруг него. Достаточно, чтобы продолжать. — Какая ты… — прохрипел он ей в ухо, кусая шею. — Холодная…как в могиле… идеально… для меня… Флинс неуверенно скользнул рукой по мраморной коже и, приподняв ее бедра, расстегнул перемазанные в грязи пропитанные кровью брюки. Он навис над безжизненно лежащей девой, вглядываясь в бинты, за которыми, наверное, прятались глаза, и медленно, невыносимо медленно, начал входить. Коломбина выгнулась под ним дугой, запрокинув голову, и из ее рта вырвался долгий, тягучий стон, переходящий в тот самый низкий, вибрирующий звук, который она издавала во время пения. Пальцы впились в кожу, оставляя бледные полумесяцы от ногтей. Она не говорила "нет", но каждый звук, каждый вздох, каждое движение ее тела говорили о том, что ей больно, страшно, что ей… хорошо? Флинс не мог разобрать. Он вообще уже ничего не мог разобрать. Он вошел до конца, чувствуя, как ее внутренности конвульсивно сжимаются вокруг него, пытаясь то ли вытолкнуть, то ли удержать. Замер на мгновение, давая привыкнуть к этому ощущению. Потом начал двигаться. Медленно и тягуче, вынимая почти полностью и снова входя, вбиваясь в это холодное, тесное тело, слушая звуки, которые она издавала в такт его движениям — звенящие всхлипы и стон, похожий то ли на смех, то ли на плач, от которого подкашивались локти. Флинс наклоняется, касаясь девичих губ теперь уже более глубоким, более влажным поцелуем, проталкивая язык внутрь.  — Ты моя… — прошептал мужчина, оторвавшись от ее уст на секунду. — Моя… Госпожа… моя смерть… моя…  Он ускорил темп, входя с глухими шлепками влажной плоти, заполнившими обветшалые стены старого маяка, менял угол, ища положение, в котором она реагировала бы острее, и находил — дева вскрикивала высоко и тонко, ноги, до этого безвольно простирающиеся на полу, обхватывали его талию, притягивая ближе. Он кончил с хриплым, рваным стоном, нечаянно окропив грудь Субретки свежей кровью, вжимаясь в до упора и чувствуя, как горячая сперма заливает ее холодную утробу. Его тело сотрясла крупная дрожь, не имеющая отношения к удовольствию, то был просто спазм истощенного организма, тратящего последние силы. Но Флинс не остановился. Через минуту, когда пульс чуть успокоился, он снова задвигался внутри нее, теперь медленнее, слушая, как она постанывает в такт. — На кровать… — выдохнул он вдруг, упершись руками в пол по обе стороны от головы лежащей девушки. — На кровать… иди… Он вышел из нее, игнорируя тихий протестующий звук, и рывком поднял на ноги. Коломбина покачнулась, чувствуя, как ее волочат к той узкой односпальной кровати, что стояла в углу, заваленная каким-то тряпьем. Она споткнулась, зацепившись босыми ногами за пол, и вопросительно повернула голову на полуживого ратника. Покрасневшие глаза безумно мерцали, а силы в руках оставалось неожиданно много. Пожалуй, даже слишком много для умирающего. Но задумываться об этом было некогда. Добравшись до кровати, ее толкнули на грязный матрас, в облако пыли и запаха плесени. Кружевные юбки задрались, оголяя бледные ягодицы, запачканные кровью и жидкостями, стекающими по внутренней стороне бедер. Флинс навалился сверху, прижимая деву лицом к матрасу, и снова резко вошел. Она вскрикнула скорее даже от неожиданности, чем от боли. И тут же приглушенно застонала, уткнувшись в грязную ткань. Окровавленные мужские пальцы сжимали ее тощие бедра, оставляя синяки, впиваясь в плоть. Он наклонялся, кусал ее лопатки и выступающие позвонки, шею сзади, оставляя на бледной коже багровые следы. — Красиво… — Флинс выдыхает ей в затылок, не прекращая движений и облизывая соленую кожу. — Как красиво… кровь на тебе… моя кровь… алая на белом… будто… будто розы на снегу… ты прекрасна, ты,— Его голос срывался, речь становилась бессвязной, перемежаясь с проклятиями и бессмысленными славословиями, матом и нежностями. — Помоги мне, забери эту боль… ты же можешь… твою мать, помоги… — простонал он, сжимая горло Субретки сзади, не душа, но контролируя каждое движение. — Я для тебя… всех убил… всех… ты слышишь? Всех тварей… я.. Девушка, безвольно простершаяся на грязном матраце, лишь издавала тихие, вибрирующие звуки, и ее придавленное тяжестью тело вздрагивало с каждым новым толчком. Вдруг она вывернулась, поворачивая голову вбок в попытке глотнуть воздуха, и Флинс, не останавливаясь, снова впился в ее губы, оставляя на них алые разводы. Целовал жадно, глубоко, проталкивая язык, обводя ее нёбо в порыве страсти. Когда он оторвался, нитка слюны еще тянулась между их ртами, переливаясь в лунном свете. И вдруг, на мгновение, в затуманенном сознании что-то щелкнуло. Его часть, та, что еще отвечала за речь и приличия, вынырнула из кровавого тумана, пробиваясь сквозь пелену похоти и безумия. Он замер, глядя на спутанные волосы, на то, как ее тело безвольно вздрагивает под ним, скользнул взглядом по бинтам, пропитанным слюной и потом. — Прости… — мужчина сипло выдохнул, замедляя движения. — Прости меня, Госпожа… я… я не должен… ты такая… такая хрупкая… я идиот, тварь… — Его голос дрожал, а на глазах выступили слезы — или показалось в лунном свете? — Прости… но я не могу… не могу остановиться… ты единственная… единственное, что у меня осталось… не уходи… останься… дай мне… еще… И он продолжил. Снова задвигался, теперь еще более отчаянно, словно пытаясь этими дикими, грубыми толчками вымолить прощение, которого не заслуживал, у ее тела, молчания, у странных, нечеловеческих звуков. Извинения перемежались с хриплыми проклятиями и бессвязным бормотанием о том, как она прекрасна, как ему больно, как он хочет умереть прямо сейчас, внутри нее, растворившись в этом холоде навсегда. Коломбина не отвечала словами. Она только стонала — длинно, тягуче, под стать ритмичным движениям, и эти стоны были лучшим ответом, прекрасной молитвой и главным подтверждением того, что она все еще здесь, все еще с тем, что осталось от некогда сильного светоносца. В какой-то момент, когда он особенно сильно сжал ее грудь, дева вскрикнула, и ее рука, заведенная назад, коснулась его бедра, сжала. Так же отстраненно, как она гладила по голове на кладбище.  Хрупкие пальцы прикасались к его мокрой от пота коже, проводили по шрамам, лаская свежие рубцы. И в этом жесте было что-то бесконечно жуткое, то нечеловеческое любопытство к чужой боли, искаженной наслаждением, затуманивающим разум. Силы иссякли в одно мгновение. Энергии не осталось ни на одно движение. Ни на один вздох. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыла тьма, а тело налилось свинцовой тяжестью, придавившей его к ней. Флинс рухнул на девушку сверху, придавив своим весом к матрасу, и замер, даже не выйдя из нее. Его голова уткнулась в затылок Субретки, а руки безвольно обвисли по бокам кровати. Тело обмякло, организм наконец получил заслуженный отдых.  Коломбина еще несколько мгновений лежала неподвижно, чувствуя лежащую на себе горячую, окровавленную тушу. Рука, та, что гладила его бедро, медленно переместилась назад, на его затылок, лаская длинные мокрые волосы. Один раз. Второй. Третий. Погладила и замерла, издав тот самый низкий, вибрирующий звук, на этот раз звучащий удовлетворенно. В темноте маяка, посеребренного лунным светом, редко пробивающимся внутрь, на грязной узкой кровати, они лежали, сплетясь в одно бесформенное тело, в одно существо о двух судьбах, соединенных долгой ледяной ночью навеки. Первое, что почувствовал Флинс, с огромным усилием разлепив глаза, — это свет, разливающийся откуда-то сверху, проникая окна мутными полосами. Он приподнялся в попытке встать, но все тело ломило так, будто его пропустили через мясорубку и забыли собрать обратно, перепутав кости и мышцы. Он лежит на чем-то мягком и грязном, щурится, ощупывая занемевшими пальцами матрац. Резко поднимается и встает. Голова пошла кругом, к горлу подступила тошнота, мир качнулся и поплыл. Рваные остатки одежды прилипли к ранам, кое-где засохшая кровь стягивала кожу. Флинс с неприятным хрустом повернул голову, осматриваясь вокруг.  Пустой маяк. Винтовая лестница уходит вверх, теряясь в темноте. Грязные полосы на окнах, сквозь которые пробивается серый утренний свет. Кровать с продавленным матрасом, вся в темных липких пятнах. Что-то было не так, ратник чувствовал необъяснимую пустоту, будто нечто важное, с легкой звенящей усмешкой, ускользнуло прямо из его рук. Простыни сбились в комок и тоже были в пятнах. Подушки не было вообще. Рядом с кроватью, на полу, валялись мятые обрывки ткани. Много лоскутов, будто одежду не снимали, а раздирали в клочья. Флинс был был один. Сердце пропустило удар. Где она? Светоносец, вернее то, что от него осталось, опираясь рукой о стену, огляделся еще раз. Никого. Только лоскуты на полу, только запах увядших лилий и странные пятна. Это был просто сон. Галлюцинация. Дикая, больная фантазия истощенного мозга. Ангел на кладбище, пение, его унижение, потом это… это безумие. Конечно, ведь этого не могло быть на самом деле. Просто ночной кошмар, порожденный бессонными сутками сражений и переутомлением. Он сделал шаг к двери, нужно выйти наружу, чтобы убедить себя в реальности происходящего и проснуться окончательно. И замер, ошарашено глядя себя под ноги. На гнилом грязном полу, прямо у порога, белела полоска чистого бинта, будто только что сорванного с чьих-то глаз. Флинс перевел взгляд обратно в комнату. На кровати, в том месте, где он проснулся, темнело особенно большое пятно. Он подошел, опускаясь на колени, осторожно провел рукой по матрацу. Пальцы окрасились влажным, грязно-бурым цветом. Мужчина поднес их к лицу. Запах телесных жидкостей был свежий и настоящий, точно не пригрезившийся. Он перевел взгляд на свои бедра. Засохшая сперма и кровь на коже. Не сон. Дрожащая рука с зажатым кружевным лоскутом безвольно упала. Горло сдавило спазмом, а в голове билась одна мысль, холодная и острая, словно лезвие: "Это было на самом деле. Я сделал это с ней. С ангелом. С богиней. С тем, что сидело на могиле и пело. И она.. позволила. Почему? Что она вообще такое?» Запах увядших лилий все еще витал в воздухе, или ему казалось. Флинс вдохнул этот призрачный аромат, чистый и ясный, как прошедшая лунная ночь, и зажмурился. Вопросов было слишком много. И ни одного ответа. Только боль в раненом теле, липкая грязь на коже и бинт в руке, как единственное доказательство того, что ночью на кладбище он не сошел с ума. Или сошел. И теперь уже никогда не сможет отличить реальность от бреда, потому что тот оставил белесые разводы и кровяные сгустки не только на истерзанном матрасе, но и смазанные обрывки теплящегося наслаждения в памяти. Флинс стоял посреди залитой следами их ночи комнаты, сжимая в кулаке кружевной лоскут, и пытался вспомнить — было ли у нее лицо под бинтами? Или там, под прозрачной тканью, была только пустота и тьма, только бездна, в которую он упал и из которой уже не выберется никогда? Он поднес ткань к губам и поцеловал ее. Мягко, благоговейно. Как целовал ее ноги несколько часов назад. Как целовал ее губы посреди безумного акта. Ратник шагнул к двери и вышел из маяка в серое утро, знаменующее начало нового дня. Но часть его навсегда осталась там, на грязной кровати, под струящимся лунным светом, в объятиях существа с замотанными глазами, которое пело ему песню смерти.