Fly in a Web 3

Перекусив, я аккуратно сложила пустой контейнер обратно в рюкзак, чувствуя, как по телу разливается тяжелая усталость, смешанная с остатками сил. Пора было двигаться дальше. Выбора не оставалось. Я снова полезла в вентиляцию. Узкое, тесное пространство сдавило плечи, заставив согнуться в три погибели. Железные стенки холодили сквозь ткань одежды, а каждый шорох собственного дыхания отдавался гулким эхом. Ощущаю себя какой-то крысой, ей-богу. Только крысы хотя бы знают, куда бегут. Проползя очередной отрезок, я спрыгнула в технические коридоры. Новое место встретило меня иной атмосферой — здесь не было крови, не было следов резни. Но запустение здесь казалось более древним, более глубоким. Стены покрылись слоем зеленоватой плесени, воздух был тяжелым от сырости, от запаха разложившейся древесины и ржавого металла. Казалось, само время остановилось здесь, застыло на месте, оставив после себя лишь гниль и забвение. Я шла вперед, стараясь не вдыхать глубоко, чтобы не чувствовать этот приторно-сладкий, удушливый аромат. С каждым шагом отвращение внутри сворачивалось в тугой комок, но я заставляла себя идти. Почти у самого поворота, когда коридор сворачивал в сторону, из рюкзака раздался резкий звуковой сигнал. Я остановилась, расстегнула молнию и достала телефон. Экран горел ровным светом, высвечивая короткое сообщение. "Она впереди. Ждет, когда ты дойдешь до поворота". По спине пробежал холод. Я быстро набрала ответ. "...Спасибо. Вы передумали? Решили помочь?". "Это не вечная акция. Большую часть времени я занят. Если всплывет, что я помогаю—у меня будут проблемы". "Проблемы? Вам кто-то угрожает?". "Ты задаешь слишком много вопросов. У неё терпение заканчивается. Беги вниз, спрячься где-нибудь. Найди подходящее место. Дальше решим что делать". Я не стала терять времени. Схватив рюкзак, я развернулась и побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Сердце колотилось в горле, в ушах шумело от собственного дыхания. И едва я достигла конца пролета, сверху, из глубины коридоров, раздался жуткий, леденящий душу вой — смесь ярости и голода, от которой кровь застыла в жилах. Я побежала. Быстрее, чем когда-либо в жизни. Ноги горели огнем, легкие разрывались от недостатка воздуха, но я не останавливалась. Спустившись на самый нижний уровень, я с разбегу влетела плечом в тяжелые металлические двери. Те поддались с глухим стоном. Помещение оказалось цехом для переплавки материалов. В воздухе витал запах металла и старого машинного масла. Глаза лихорадочно шарили по сторонам, выискивая укрытие. И тут я заметила створки, уходящие в пол. Подбежав к одной из них, я рывком открыла ее. Внутри было тесно, но если залезть и закрыть за собой дверцу, можно было раствориться в темноте. Я забралась внутрь, согнувшись в три погибели, и осторожно прикрыла за собой створку, оставив лишь узкую щель для наблюдения. В тот же миг в помещение ворвалась она. Я видела ее сквозь щель — потрепанную, взъерошенную, всю в грязи и пыли. На коже проступали мелкие и средние царапины, словно она продиралась сквозь колючую проволоку. Но самым ужасным были глаза. Зеленый, яркий цвет исчез, вытесненный чернотой. Зрачки расширились настолько, что заполнили всю радужку, превратив глаза в две бездонные пустоты. —Где...ты?!—ее голос сорвался на резкий, пронзительный вопль, разорвавший тишину цеха. Я зажала рот рукой, пытаясь дышать реже, тише. Мышцы затекли от напряжения, тело ныло, но я не смела пошевелиться. Она стояла неподвижно, оглядывая пространство вокруг себя. Ее голова поворачивалась с неестественной медлительностью, словно сканер, выискивающий цель. Я смотрела на нее и думала о том, что Доктор ещё предлагал мне её убить. Каким чудом? Она ведь вдвое больше меня. Спустя долгие, мучительные минуты она развернулась, и с громким топотом скрылась в проеме, из которого пришла. Её дыхание, тяжелое и хриплое, еще долго звучало где-то в глубине коридоров, пока наконец не стихло. Я выждала еще минуту. Затем, осторожно, приподняв створку, выскользнула из укрытия. В цехе было тихо. Только гул ржавых труб да редкие капли воды, падающие где-то вдалеке. Поднявшись по лестнице наверх, я спряталась за промышленными машинами и снова достала телефон. "Она ушла. Я хочу спросить: каким чудом я должна ее прикончить? И что с ней не так? По глазам видно, что с ней что-то случилось". Ответ пришел не сразу. Я успела нервно пройтись по бетонному полу, прежде чем экран загорелся. "Убить ее сейчас действительно будет сложно. Она приняла Маковый гель". "Это...я читала об этом в документах. Зачем она его приняла? И откуда он у неё?". "Гель усиливает свойства организма экспериментов. Но в избытке он вызывает неконтролируемую агрессию. Откуда он у нее—могу только предположить, что ей его «одолжили»". "Просто блеск...Значит, убить я её не смогу. Тогда вы будете просто говорить мне, где она, чтобы мы не пересекались". "Почему ты думаешь, что я должен подставлять себя ради тебя? Будем честны: я и так тебе достаточно помог". "Может, вы уже определитесь, Доктор? То вы пишете, что хотите помочь, то тут же посылаете куда подальше". "*Gott...wofür zum Teufel ist das alles für mich?...Я буду помогать, когда смогу. Мне не нужны проблемы». "Вы знаете немецкий?...". "Допустим. Тебе-то какое дело?". "Один...один мой друг знал этот язык. Он работал здесь, на фабрике...до того, как его уволили". "Это трогательно, но мне плевать. Если его вышвырнули—значит, он плохо работал". "Его уволили не за это! Он хорошо работал на компанию, я понятия не имею, что произошло. И вообще...не нужна мне ваша помощь. Справлюсь сама...придурок". Я швырнула телефон в глубь рюкзака и, выйдя из-за машин, спустилась вниз, чтобы уйти обратно тем же путём, каким пришла в этот цех. Шаги мои были лёгкими, почти бесшумными — я старалась двигаться максимально осторожно, напрягая слух до звона в ушах. Тишина вокруг казалась обманчивой, но пока что ничего не нарушало её зыбкого покоя. Только мерный стук капель, падающих с высоты в лужи, да ветер, что гулял по туннелям, завывая в щелях и трещинах. По спине пробежали мурашки, горло сжалось сухой спазмой. Тьма коридоров давила на плечи, но я продолжала идти вперёд по этим однообразным, почти одинаковым проходам. Серый бетон, ржавые трубы, тусклый свет редких ламп — всё сливалось в одну тягучую, бесконечную картину. И тут мой взгляд зацепился за плакат. Старый, выцветший, с облупившимися краями. Он висел на стене, чуть покосившись, и изображал механизм, отдалённо напоминающий дробилку. Внутри его зубчатых шестерён была зажата рука Грабпака — искусственная конечность, перекрученная и сломанная. Снизу шёл текст: "Держите части тела и устройство Грабпака подальше от тяжелой техники. В противном случае возможна ампутация". Я остановилась напротив него, хотя каждая клетка тела кричала, что нельзя задерживаться, что она может вернуться в любой момент. Но что-то в этом плакате приковало меня к месту. Трос, застрявший в механизме...он напоминал мне кое-что. И вдруг осознание ударило в голову, как электрический разряд. Тот самый трос был похож на конечность существа. На её длинную, гибкую руку. А что если...что, если заманить её сюда? В эту дробилку? Мысль была безумной, но другого плана у меня не было. Если плакат висит здесь, значит, устройство должно быть где-то поблизости. Я оторвала взгляд от выцветшей бумаги и ускорила шаг, почти переходя на бег. Сердце колотилось быстрее, но в голове уже вырисовывался план. Хоть бы оно еще работало...Хоть бы оно было здесь. Добравшись до длинного коридора с дверьми, выстроенными в ряд, я уже хотела приступить к осмотру, как вдруг из рюкзака раздался противный, резкий писк. Телефон. Опять. Я остановилась, сжав зубы. Ну уж нет. Я ясно дала понять, что справлюсь сама, и значит — буду справляться. Без его снисходительных советов и колких комментариев. Проигнорировав сигнал, я толкнула первую дверь и шагнула внутрь. Телефон пискнул снова. Настойчивее, громче. Раздражение волной прокатилось по телу. Спасибо хоть, что из рюкзака звук доносился приглушенно — иначе она бы уже бежала сюда на этот шум. Похоже, поняв, что достучаться до меня не выйдет, телефон наконец замолк. Неужели до него дошло? Неужели он понял, что я не нуждаюсь в его помощи? Но где-то глубоко, на самом дне сознания, я понимала, что это ложь. Отчаянная, гордая ложь, которой я пыталась себя утешить. Я обошла все комнаты: пустые цеха, заброшенные кабинеты, кладовые, заваленные хламом. Но нужного механизма не было нигде. Ни следа. Ничего похожего на ту дробилку с плаката. Разочарование обожгло изнутри. Я раздраженно выдохнула, признавая поражение, и, достав телефон из кармана, открыла последнее сообщение. "Успокоилась? Успехи у тебя не очень, как я вижу". Я скривилась, но пальцы уже быстро забегали по кнопкам. "А можно без подколов? Раз вы все видели, вы знаете, где находится то, что я ищу?". "Нет, нельзя. Ты смешно выглядишь, когда злишься". Ну, спасибо. Смешно, значит? Я фыркнула, чувствуя, как в груди закипает злость. Посмотрим, будет ли ему так же весело, когда мы встретимся лично. "Смешно? Ну-ну. Посмотрим, как вы будете смеяться, когда я до вас доберусь". "Само собой, если ты сможешь выжить. А то, что ты ищешь, находится двумя этажами выше". Я замерла, перечитывая строки. Два этажа выше. Сердце ёкнуло от осознания. "...Спасибо, Доктор". Я убрала телефон в карман, чтобы в следующий раз не рыться в рюкзаке, и развернулась. Путь лежал обратно, в тот самый коридор, где я совсем недавно чуть не столкнулась с ней нос к носу. Сердце забилось чаще, но я заставила себя сделать первый шаг. Я шла, вглядываясь в потолок, пытаясь найти тот самый рычаг. Коридор тянулся бесконечной серой лентой, и я почти отчаялась, когда наконец заметила его — металлический выступ, почти сливающийся с тенями. Я подняла руку Грабпака, направила трос вверх и нажала на спуск. Рука с глухим щелчком вцепилась в рычаг. Я дернула, проверяя надежность, и, сделав глубокий вдох, подтянулась, взлетая в темноту. Я оказалась наверху — там, где должна была быть еще час назад. Воздух здесь был другим: сухим, затхлым, пропитанным запахом старого металла и машинного масла. Тишина висела вязким покрывалом, но она была обманчивой. Что-то явно было не так. Интуиция, та самая, что не раз спасала мне жизнь, начала нещадно долбить затылок, посылая тревожные импульсы. За мной наблюдают. Я не видела никого, но кожей чувствовала чей-то пристальный, холодный взгляд. Я двинулась вперед по узкому мосту, нависающему над пропастью. Металлические перила были покрыты ржавчиной, и каждый мой шаг отдавался глухим эхом. Я невольно посмотрела вниз — там была абсолютная чернота. Никаких огней, никаких отблесков. Только пустота, которая, казалось, дышала мне в лицо. Телефон в кармане резко запищал, разрывая тишину. Я вздрогнула и, достав его, открыла экран. Сообщение заставило меня замереть на месте. "Она идет прямо к тебе! Развернись и беги направо! Там будет дверь, за ней лабиринт коридоров. Держись всё время правой стороны, поднимись наверх — механизм будет в конце коридора". Я не успела даже убрать телефон, как сверху раздался оглушительный грохот. Ее рука — длинная, искривленная, с неестественно вытянутыми пальцами — вынырнула из темноты и с силой ударила по бетонному полу в паре метров от меня. Брызнули осколки. —Твою мать!—вырвалось у меня, и я сорвалась с места. Я бежала, не чувствуя ног, не чувствуя боли в груди. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Коридоры действительно оказались лабиринтом — узкие, извилистые проходы сменяли друг друга, и любой мог бы легко заблудиться. Но я держалась правой стороны, как он и сказал. Где-то позади раздавался ее вой — он был везде, он проникал сквозь стены, заставляя воздух вибрировать. Ее руки то и дело выныривали из темноты, царапая стены, пытаясь ухватить меня за одежду, за волосы. Я уворачивалась, пригибалась, петляла, но не сбавляла скорости. И вдруг — тупик. Глухая стена, серая и холодная, преградила мне путь. Я едва не врезалась в нее, но в последний момент подняла голову и увидела наверху металлический выступ. Зацепившись за него рукой Грабпака, я подтянулась, взлетев вверх, и перекинула тело через край. Только тогда я позволила себе взглянуть вниз. Она стояла точно на том месте, где я была пару секунд назад. Ее голова дергалась из стороны в сторону, а глаза — эти черные пустые провалы — шарили по стенам. Она была в бешенстве, это читалось в каждом ее движении, в том, как она сжимала кулаки, как дрожали ее плечи. Я заставила себя отвести взгляд. Нельзя задерживаться. Я побежала дальше по коридору, пока не добралась до двери в его конце. Прислонив ладонь к сканеру, я нервно обернулась. Где-то в глубине слышался ее топот, тяжелый, быстрый. Сканер мигнул зеленым, и створка с шипением начала открываться. Она показалась в конце коридора. На миг замерла, словно прицеливаясь, а затем рванула вперед с удвоенной скоростью. Дверь открылась, и я нырнула внутрь, едва не захлопнув ее за собой. Помещение было небольшим — тесным, душным. И почти полностью его занимала машина. Та самая, которую я искала. Дробилка. Старая, ржавая, но все еще целая. Сбоку в машину был вставлен рычаг — старый, заржавевший, но все еще крепкий. Я схватила его обеими руками, чувствуя, как холодный металл обжигает ладони, и дернула вниз что есть силы. Механизм сначала заскрежетал, издавая жалобный, протяжный стон, словно просыпаясь после долгого сна. А затем начал набирать обороты, глухо загудев, набирая скорость. Она влетела в комнату с такой яростью, что я инстинктивно отскочила назад, вжавшись спиной в стену. Ее немного занесло в сторону механизма — она потеряла равновесие, и в этот миг я, не думая, на автомате, выстрелила в нее рукой Грабпака. Трос со свистом рассек воздух, крюк вцепился в ее плечо, и толкая ее прямо на вращающиеся зубья. Ее рука сразу же оказалась зажатой, втянутой внутрь с чавкающим, тошнотворным звуком. Я отшатнулась, вжавшись в стену, закрыв уши ладонями, чтобы не слышать этого крика. Но взгляд отвести не могла. Я видела все — как безжалостный механизм перемалывал ее, сначала одну руку, потом вторую, которой она отчаянно пыталась ухватиться за край. Ее голова дергалась, она оборачивалась ко мне, и в глазах — в этих черных пустых глазах — плескалась боль. Что-то нечленораздельное срывалось с ее губ. Я не выдержала. Отвернулась, уткнувшись лицом в колени, и сидела так, сжавшись в комок, пока крики не стихли. Сначала они перешли в хрипы, затем в бульканье, а потом наступила тишина. Гулкая, тяжелая, давящая. Я медленно подняла голову. Все, что от нее осталось, — голова с застывшим на лице ужасом и часть торса. Остальное механизм пережевал, оставив лишь кровавое месиво на полу. Я осторожно поднялась, ноги дрожали, и я едва держалась на них, подходя ближе. Внутри агрегата виднелись обрывки ее тела и жидкость, похожая на кровь, но с резким, химическим запахом, от которого к горлу подступила тошнота. Я сделала это. Я убила ее. Ту, кого обещала пощадить. Ту, в ком надеялась найти искру человечности. Ощущение было странным, пустым. Я не чувствовала ни триумфа, ни облегчения — только холод внутри, который разрастался, заполняя каждую клетку. Мои мысли прервал резкий, инородный звук — скрежет металла о бетон. Он раздался из-за створки напротив меня. Я замерла, прислушиваясь. Галлюцинации? Или это действительно было? Звук повторился. Затем из небольшой щели между створкой и полом показалась рука. Но не человеческая. Вместо пальцев — длинные, тонкие спицы, прикрепленные к металлической пластине, отдаленно напоминающей кисть. Все это было соединено с длинной трубкой, из которой торчали перекрученные провода. Существо это или механизм — я не могла понять. Рука аккуратно, почти нежно, зацепила остатки тела, утащив их в щель. На полу остался темный, маслянистый след. —Что это такое...—выдохнула я, чувствуя, как ноги становятся ватными. Я вышла из комнаты через другую дверь, стараясь не оглядываться. Кто бы это ни был, я не хотела с ним встречаться. Если это еще одна тварь, мне нужно убираться отсюда. Вопреки запретам Доктора. "А как же Престон?" Голос в голове возник неожиданно, резко и ясно, словно кто-то окликнул меня. Я замерла. Престон. Тот, ради кого я полезла в это пекло. Если я уйду, так и не узнав, что с ним, я буду чувствовать себя последней сволочью до конца своих дней. Он был вторым человеком в моей жизни, кто поверил в меня. Кто дал шанс, когда остальные отвернулись. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как в груди разливается решимость. Нет. Я не уйду. Даже если мне страшно. Даже если смерть поджидает за каждым углом. Я останусь. Пока я размышляла, ноги сами вынесли меня обратно в цех, где я собирала зеленую руку. Пустое помещение, ржавые столы, одиноко стоящий стул. Я опустилась на него, чувствуя, как усталость наваливается тяжелым грузом. Достав из кармана телефон, я открыла сообщения. "Доктор...Скажите, чья это была рука? Вы ведь наверняка все видели". Ответ пришел не сразу. Я успела поерзать на стуле, чувствуя, как дрожат пальцы. "Это подождет. Для начала хочу сказать, что я поражен: ты, будучи слабее, все-таки смогла ее убить. Можешь гордиться собой". Я сжала телефон так, что побелели костяшки. "Гордиться? Этим? Я только что убила живое существо. Я не хочу этому радоваться". "Ладно. Как хочешь. Но убивать тебе все равно придется снова. И не один раз. Одной проблемой меньше, но их здесь ещё очень много". Их еще больше? У меня перехватило дыхание. "Я спрашиваю еще раз: кому принадлежала та рука?". "Прототипу. Эксперимент 1006". Да твою ж мать...Звучит как приговор. "Что он из себя представляет?". "Не скажу. Пусть это будет сюрпризом". Я стиснула зубы. Сукин сын. "Вам нравится издеваться надо мной, да?". "Есть такое. Не каждый день выпадает поиздеваться над кем-то. А тут ты подвернулась". Я задохнулась от возмущения. "Подвернулась, значит? Я вам не зверушка в клетке. Я такой же человек, как и вы. Вы не имеете права!". "Еще как имею. Ты находишься на моей территории. А теперь иди к поезду — и подружку свою не забудь". "Она мне не подружка". Я убрала телефон, встала, отряхнулась и направилась обратно на игровую станцию. Куклу я нашла на удивление быстро — она была примотана паутиной к стене в одном из темных углов. Отдирала ее я, наверное, минут пятнадцать-двадцать. Паутина была плотной, липкой, как клей. Когда она наконец оказалась свободна, первое, что она сделала, — деловито отряхнула платье, осматривая его на наличие повреждений. —Да, целое оно, успокойся,—буркнула я. Она фыркнула, но промолчала. —Ты ведь убила ее, да?—спросила она вдруг, и голос ее был на удивление безразличным. Я застыла. Слишком спокойно, слишком буднично, словно она спросила не об убийстве, а о том, какой цвет ей к лицу. —Э-э-э... Да—выдавила я, чувствуя, как внутри все сжимается. —Отлично—сказала она, даже не взглянув на меня.—Пойдем. Мы и так потеряли много времени. Код у меня. Буду ждать у поезда. Она развернулась и быстро скрылась в вентиляционном проходе, оставив меня одну в тишине. Я стояла, глядя ей вслед, и чувствовала, как в груди разрастается холод. Я побрела за ней, с трудом переставляя ноги, — каждый шаг давался с болью, словно я несла на плечах всю тяжесть этого проклятого места. Знакомые коридоры и переходы мелькали перед глазами, пока я наконец не вышла к поезду. Она уже была там, стояла возле двери, терпеливо ожидая, пока я доплетусь. Её глаза скользнули по мне, оценивающе и холодно. Видимо, она поняла, что сейчас я не в том состоянии, чтобы поддерживать разговоры, потому что молча протянула мне сложенный листок бумаги. Я взяла его, не глядя, и, дождавшись, пока она юркнет внутрь, вошла следом. Я ввела код дрожащими пальцами, потянула за рычаг. Поезд издал глухой гул, дернулся, а затем плавно тронулся, набирая ход. Колеса мерно стучали по рельсам, и этот звук почти убаюкивал. Неожиданно кукла заговорила. Ее голос был тихим, мелодичным, но в нем появились новые интонации, которых я раньше не замечала. —Знаешь...—начала она, и я повернулась к ней.—Я так боялась, что она снова запрёт меня в том кейсе. Но ты спасла меня. Ты идеальна. Слишком идеальна, чтобы потерять. Я нахмурилась, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна тревоги. Что она несет? —Прости—продолжила кукла, и в ее голосе послышалась почти человеческая нежность.—Я не могу отпустить тебя. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но поезд резко дернулся. Колеса противно завизжали по рельсам, и меня качнуло в сторону. Я вцепилась в поручень, чувствуя, как состав меняет направление, будто кто-то невидимый перевел стрелки. В лицо пахнуло холодным сырым воздухом — мы въезжали в тоннель, который не был на пути раньше. Кукла, казалось, не заметила этого. Она продолжала говорить, словно в трансе. —Знаешь, как долго я была в том месте? Слишком долго...И у меня было много времени, чтобы подумать и поразмышлять. Время, чтобы точно понять, что я буду делать, когда освобожусь.—Ее голос стал ниже, почти заговорщицким.—Мы всё исправим. Здесь случались ужасные вещи, но я знаю, что ты способна на всё, что мне нужно. Мы... Она оборвалась на полуслове. Сверху раздался странный звук — глухой, металлический удар, словно кто-то тяжелый упал на крышу вагона. Глаза куклы расширились. —Что?...—прошептала она, и в ее голосе впервые послышался страх. Мне это не нравилось. Что заставило ее замолчать? Я прижалась к стене, вглядываясь в темноту за окном. Поезд набрал скорость, слишком большую, рельсы гудели и вибрировали под ногами. А где-то наверху, на крыше, раздался странный скрежет. Тьма за окном сгустилась, и я поняла: мы едем совсем не туда, куда планировали. Кто-то или что-то перенаправило поезд, и теперь у меня не было ни малейшего понятия, где мы окажемся. А кукла молчала, глядя в потолок, неподвижными глазами, и в них застыл ужас. Мне нужно затормозить поезд. Немедленно. Я рванула на себя тормозной рычаг, сжав его с такой силой, что побелели костяшки. Никакой реакции. Металл под пальцами даже не дрогнул. Наоборот, поезд будто взбесился — скорость нарастала, колеса отчаянно визжали, высекая снопы искр из рельсов. В вагоне запахло горелой проводкой и озоном. Я обернулась, чтобы крикнуть кукле, чтобы спросить, что, черт возьми, происходит, — но ее не было. Пустота. Только серое, покрытое пылью сиденье, на котором она сидела мгновение назад. Она просто исчезла. Испарилась. Или выскользнула, когда я не видела. —Да что за...—выдохнула я, но договорить не успела. Поезд дернулся с такой яростью, что я вцепилась в поручень, едва удержавшись на ногах. Состав начал крениться — сначала медленно, как будто раздумывая, а затем резко, с металлическим, раздирающим душу визгом. Вагон завалился на бок, и меня швырнуло вперед, как тряпичную куклу. Я ударилась головой о приборную панель, и мир взорвался белой вспышкой. Поезд еще протащило какое-то расстояние — металл скрежетал по бетону, где-то лопалось стекло, и этот звук проникал прямо в череп. А потом наступила тишина. Звенящая, глухая, тяжелая, как свинцовое одеяло. Я лежала на боку, чувствуя, как по лицу течет что-то теплое и липкое. Сознание уплывало, растворялось в серой дымке, но перед тем как провалиться окончательно, мой взгляд сфокусировался на стене прямо передо мной. Табличка. Старая, ржавая, с облупившейся краской. На ней было выбито одно слово, от которого внутри все похолодело. PLAYCARE Это название — знакомое, смутно всплывающее из глубины памяти, словно обрывок забытого сна — последнее, что я увидела, прежде чем тьма сомкнулась надо мной.