Пролог

Маргарита.

Я училась в восьмом классе. Обычный день. Осенний ветер трепал листву под ногами, я шла из школы, думая о домашнем задании, о том, что мама обещала испечь пирог. Я улыбнулась своим мыслям. Это была последняя улыбка. Я почувствовала, как чья-то огромная рука зажимает мне рот, а вторая хватает за талию. Я дернулась, попыталась закричать, но звук застрял в горле. Меня подняли, словно я ничего не весила, и потащили к черной машине. Ноги скользили по асфальту, я пыталась уцепиться за что-то, но пальцы только царапали пустоту. — Помогите! — вырвалось наконец, но тут же кулак обрушился на затылок. Мир погас. Очнулась я от боли. Голова раскалывалась так, словно череп хотели разломать изнутри. Я медленно открыла глаза, но перед ними все плыло. Потолок. Серый, бетонный, с трещинами. Лампочка под потолком тускло мерцала, отбрасывая желтые круги на стены. Я попыталась пошевелиться и поняла, что не могу. Запястья и лодыжки были привязаны к кровати веревками, впивающимися в кожу. Металлическая койка подо мной была холодной, жесткой, пахла ржавчиной и кровью. И тут я опустила глаза. Я была голой. Совсем. Моя школьная форма исчезла. Вместо нее — синяки. Темно-фиолетовые, багровые, желтеющие по краям. Они покрывали живот, бедра, грудь. На запястьях — содранная кожа от веревок. На правой руке — глубокая царапина, из которой еще сочилась кровь. Я не помнила, откуда это. Не помнила, что со мной делали. Но тело помнило. Оно кричало. Каждая клетка горела, каждая мышца ныла. Между ног была острая, режущая боль, от которой подкатывала тошнота. Дыхание перехватило. Я попыталась закричать, но из горла вырвался только хрип. Горло было сорвано. Я пробовала снова и снова — только беззвучные спазмы, слезы, текущие по щекам, и этот мерзкий запах. Сырости. Пота. И крови. Моей крови. — Очнулась, красавица? — голос раздался откуда-то сбоку. Я дернулась, насколько позволяли веревки. Сердце заколотилось так сильно, что, казалось, сейчас разорвет грудную клетку. Из темноты выступила фигура. Мужчина. Крупный, лысый, с кривым шрамом над губой. Он улыбался. — Не кричи, — сказал он. — Тут все равно никто не услышит. Мы далеко. И никто тебя не найдет. Он подошел ближе, сел на край кровати. Я чувствовала запах перегара, дешевого табака и чего-то еще — тяжелого, животного. Я сжалась, насколько позволяли веревки. Он взял меня за подбородок и повернул к себе. — Красивая, — сказал он. — Папаша твой дорого заплатит. Но сначала мы повеселимся. Он встал. Я смотрела, как он расстегивает ремень. Как снимает штаны. Как приближается. Я кричала без звука. Тянула веревки, пока запястья не начали кровоточить. Молила, чтобы это оказалось сном. Чтобы кто-то пришел. Чтобы я умерла. Но никто не пришёл. Боль была такой, что я проваливалась в темноту, но каждый раз возвращалась. Каждый раз. Они не давали мне отключиться надолго. Их было несколько. Я перестала считать. Перестала чувствовать. Я смотрела в потолок, на трещины, и думала о том, что мама ждет меня с пирогом. Что папа, наверное, уже послал людей искать. Что скоро все это закончится. На третий день, кажется, они пришли снова. Один из них держал что-то в руке. Я не сразу поняла, что это. Пила. Ножовка. — Отец твой решил поиграть в героя, — сказал тот, со шрамом. — Не платит. Говорит, найдет нас и перережет. Придется отправить ему подарочек, чтобы поторопить. Они схватили меня за левую руку. Я забилась, закричала — на этот раз звук прорвался, хриплый, дикий, больше похожий на вой раненого зверя. Я кричала, пока они прижимали меня к кровати. Пока один держал плечо, а другой приставлял лезвие к предплечью. — Не дергайся, — услышала я. — Будет только больнее. Я смотрела, как металл входит в кожу. Чувствовала, как режут мышцы. Как лезвие скрежещет по кости. Кровь текла ручьем, пахло железом так сильно, что меня тошнило. Я кричала, пока не сорвала голос окончательно. Пока не провалилась в темноту. В темноте было тихо. Ни боли. Ни страха. Только пустота. И вдруг — голос. Мой собственный. Но не мой. Спокойный. Холодный. Чужой. — Хватит. Я больше не позволю им причинять тебе боль. Я буду защищать нас. Я буду делать то, на что ты не способна. Отдыхай. Я хотела спросить: кто ты? Но язык не слушался. Тело не слушалось. Я чувствовала, как что-то происходит. Как что-то внутри меня переворачивается, ломается, перестраивается. Как будто в моей голове открывается дверь, и кто-то заходит внутрь. А потом меня не стало. Я провалилась в темноту. Глубокую, тягучую, без снов, без мыслей, без боли. Казалось, я плыву в черной воде, и вокруг ничего нет — только пустота. Иногда где-то далеко слышались голоса, но я не понимала слов. Может, это было уже не важно. Очнулась я от холода. Тело трясло. Зубы стучали, хотя я не могла понять, от озноба или от того, что челюсть сводило судорогой. Веки были тяжелыми, словно к ним привязали камни. Я с трудом разлепила их. Та же комната. Те же серые стены. Та же тусклая лампочка под потолком, которая мигала, отбрасывая желтые круги. Но было тихо. Совсем тихо. Никто не дышал рядом. Не слышалось шагов, голосов, запаха перегара и дешевого табака. Мужчины ушли. Оставили меня. Я попыталась пошевелиться, и почувствовала, что руки и ноги свободны. Но я не могла подняться. Не могла даже повернуть голову. Только смотрела в потолок, считая трещины, и слушала тишину. А потом я услышала шорох. Где-то рядом, в углу. Что-то шевелилось. Быстро, мелко, настойчиво. Я замерла, пытаясь понять, что это. Шорох становился громче. И ещё я услышала писк. Крысы. Я медленно повернула голову. Шея затекла, каждый сантиметр отдавал болью. В углу комнаты, в полумраке, я увидела несколько серых теней. Они копошились на полу, что-то обнюхивали, тянулись мордами вперед. И тут я опустила глаза. На полу, рядом с кроватью, лежало тело. Один из них. Тот, который отрезал мне руку. Он лежал лицом вниз, в луже темной, почти черной крови. Его рука была неестественно вывернута, шея сломана. Он был мертв. Крысы бесстрашно копошились рядом. Одна уже забралась ему на спину, другая копошилась у лица. Он лежал в луже собственной крови, а крысы уже начали поедать его лицо. Я не знала, что произошло. Не помнила. Но почему-то была уверена: это сделала я. Или не я. Кто-то внутри меня. Кто-то, кто проснулся, пока я спала. Я смотрела, как крысы вгрызаются в мертвую плоть. Как одна из них выедает глаз, оставляя черную пустую дыру. Как другая копается в разорванном горле. И не чувствовала ничего. Ни отвращения. Ни жалости. Ни страха. Только холод. Только тишину. И голос где-то глубоко внутри, спокойный, удовлетворенный: — Я сделала это для нас. Отдыхай. Я не знала, кто говорил. Не знала, как это произошло. Но я поняла одно: что-то во мне изменилось. Навсегда. Я лежала на кровати, глядя, как крысы пируют, и думала о маме. О пироге. О том, что я больше никогда не буду прежней. Потом пришли люди отца. Я услышала шаги, крики, кто-то выстрелил в воздух, крысы разбежались. Кто-то накинул на меня куртку, подхватил на руки, понес. Я смотрела в потолок, мимо которого проплывали лампочки, и чувствовала только одно: внутри меня, в темноте, кто-то улыбался. Мне было тринадцать. Моя жизнь кончилась. Но что-то другое только начиналось.