1.

Шрайк обернулся – слова вылетели изо рта на чистом автомате. Он никогда не думал об этом, но рутина, которая выросла и окрепла между ними на протяжении пяти с половиной лет, была, пожалуй, лучшей из всего, что их с Бибсом объединяло.  — Встречаемся у Ведра? — протянул он, приподняв бровь и несмело ухмыльнувшись. Иначе он не мог – груз последних дней давил изнутри, особенно когда Бибс смотрел так. Вынуждающе-чувствовать-свою-вину.  Старина Бульдог Браун, он никогда ничего не говорил как есть, чтобы не расстроить и не заставить ощущать себя последним дерьмом. Вместо этого испепеляя взглядом разочарованной в старом хозяине собаки.  — Нет.  Слово отстрельнуло сквозь воздух – пролетело метра четыре, вот настолько Шрайк и успел попятиться – как пуля с координатой прямо в его чувство собственного достоинства и в последнее, что имело значение во всей его не складывающейся, как бракованный пазл, жестянке-жизни: дружбу с Бибсом.  Может быть, дружба – унизительно-слабое слово в контексте парня, тотально заменяющего ему каждого из членов семьи. Пускай Шрайк и не был ни сном, ни духом о том, что эта maldita famila, чёртова «семья» на самом деле из себя представляет.  Дело, пожалуй, в том, что Бульдог Браун – сам по себе такой человек, до кончиков грубых шершавых ногтей, которым судьбой таковыми быть вовсе не было предназначено. Шрайк понял это – не про ногти, про его сущность – с самой первой встречи, когда шмякнулся лицом о крепкую, закованную в титановые доспехи грудь.  Так и было с самого начала. Только ты вступаешь с ним в контакт – и сразу чувствуешь, да так, что вот прямо отныне и впредь.  Спокойствие. Безопасность. Тепло.  Maldita famila.  — Ну тогда бывай, амиго! — Он прозвучал куда беззаботнее, чем себя чувствовал, — напиши там, я не знаю, весточку через месяцок-другой!..  — И ты себя береги, старик.  И пока Бибс тяжелой походкой, пряча усталые красные глаза, уходил, унося с собой в одному ему известном направлении всё, что давало Шрайку ощущение причастности, Шрайк вспоминал.   Возможно, момент для воспоминаний выдался хреновый, но Шрайку больше ничего не оставалось, пока его глаза жгли дыру в удаляющейся могучей спине. — Сеньорита, убедительная просьба освободить дорогу бедному каторжнику! — Высокая крупная пришелица возмущенно отшатнулась, когда Шрайк юрким красным ураганом промчался мимо неё. Кристал у него на затылке, как пить дать, благодарно блеснул незнакомке на прощание. На привокзальных часах, увешенных пластиковой мишурой и ветвями марсианской сосны, красным горела надпись: «22:30, 31 декабря 4024 года». Ещё более неподходящего дня попасть впросак выбрать было невозможно – но por dios, иначе было бы отнюдь не в стиле Шрайка Санчеса.  На вокзале шумели пассажиры всех рас, форм и размеров – что было ему очень на руку, петлять и заметать свои следы в такой разношерстной толпе раз плюнуть. Коллекторы Межгалактического финансового агентства выбрали испортить жизнь и себе, и Шрайку – оттого то и пустились за ним в погоню за взыскание просроченного займа именно под канун Нового года. То, что у этих ребят ничего святого не осталось, Шрайк и так знал, но чтоб настолько? Дикий нонсенс.  — Шевелите поршнями, queridos míos! — Он на бегу деловито взмахнул рукой, призывая стайку пернатых ребятишек перед ним ускориться, — кто в уходящем году тормозит, того в новый год без взятки не пустят!  Детвора всполошилась, ускоряя шаг и давая ему ходу – Шрайк издал что-то наподобие победного клича в воздух и завернул за стену вокзала.  В такой суматохе, окутанный предпраздничной суетой, преследуемый злобными блюстителями порядка, совершенно одинокий в этой вокзальной толпе, Шрайк то и дело ловил себя на странных философских мыслях, пробивающимися через белый шум в голове: что потом?  Он никогда не думал, что потом – такой уж ритм жизни у парня, добровольно выбравшего девиз «живи быстро, скопыться молодым». И Шрайк бы соврал, что ему не нравится. Опасность, приключения, чистая неизвестность в духе «а проснусь ли я завтра  вообще?» – это всё, по чесноку, было его casa bonita, милым домом.  За неимением дома настоящего.  Он от души сплюнул на бегу – не время и не место уходить в чертову экзестенциалку! – и с размаху треснулся лицом во что-то крепкое и явно покрытое металлом.  — С дороги, сеньор! — выпалил он, чудом успевая затормозить носками и не отлететь на метр от столкновения, — если я не дам газу, то через секунду меня повяжут кровопийцы из Межгалактических!  Шрайк на автомате поднял глаза – большой, лохматый, располагающего вида валерианец одной большой, закованной в похожий на экзоскелет костюм лапищей удерживал его за тощее плечо. Похоже, сеньор глуховат.  — Будь они неладны, приятель! — в сердцах отозвался валерианец, поглощая Шрайка взглядом огромных, слишком очевидно-добрых глаз, – чем ты Межгалактическим насолил-то? Еще и под Новый год?  Шрайк порывисто хмыкнул – потому что тогда еще не знал.  Это был Бибс Браун, собственной персоной. Его персональное спасение. —  ..напиши там, я не знаю, весточку через месяцок-другой!..  Голос Шрайка пинг-понговым мячиком отбил ему в спину – Бибс двигался прочь с площадки ожидания, пока свежесмазанные суставы своим хрустом едва ли помогали ему отвлечься от того, что внутри.  Кризисная точка? Пожалуй, это и была она – момент полного душевного раздрая.  — И ты себя береги, старик.  Слова глухо били по железному корпусу его груди – Бибс ничего не слышал, потому что сплетённые в сплошной ком проблемы глушили похлеще ядерного взрыва. Шрайк вишенкой на горьком торте довершал композицию — он и это его растерянность, взгляд как у ребёнка, впервые за короткую жизнь столкнувшегося с понятием ответственности. Вот только Шрайк от детского возраста отдалился не вчера и не позавчера, а у Бибса больше не оставалось моральных сил напоминать ему об этом.  Возможно, Бибс во всём был виноват исключительно сам – когда тогда, четыре не слишком обнадёживающих года назад, впервые посмотрел на него. Впервые решил, что потянет двойной груз проблем, за себя и, как говорится, за того парня.  Секунда порывистой слабости – Бибс знал, что не должен, но всё равно украдкой бросил взгляд назад через железную накладку на плече. Шрайк обречённо выдохнул, стоя к нему спиной, прижал к груди термальный сосуд и поплелся в кабинет осмотра.  Огромное, полуотжившее свое тело напряглось – насколько бы процентов не распространялось поражение, душа Бибса всегда имела над его плотским такую власть. Сердце забилось в странном, тревожном галопе.  Нет, пронеслось в голове, для того, чтобы значить так бесконечно много, четырем годам совсем необязательно нужно было его обнадёживать.  Как и Шрайку, мать его, Санчезу, и его чертовому Ведру.  Он весь был перед Бибсом, как на ладони – запыхавшийся, взъерошенный, ростом от горшка два вершка, блестящие выпученные глаза не кричали – прямо таки орали о том, что текущая ситуация это код красный.  Шрайк – Бибсу предстояло узнать его имя часа через полтора – опасливо зыркал в толпу: по суетливым живым волнам вокзальных движений словно бежало предвестие скорой беды для одного мелкого несчастного.. Бибс сощурился. Несмотря на приличный жизненный опыт столкновения с кем только можно, расу парнишки он сходу выявить не смог. Непорядок. — Я в долгах, здоровяк, — отозвался Шрайк таким тоном, словно намекнул, мол, резче, мне тут не до светских бесед, — Межгалактические, ну ты их знаешь, этих стервятников, они же к простым людям, как к крысам помойным, maldita sea! Мне нужен всего лишь ещё месяц, один чертов месяц, и я расплачусь с ними! Но головорезы открыли по мне огонь после первой же неуплаты, и вот теперь я здесь, амиго, под чертов Новый год бегаю по вокзалу, как мышка от кошки, заметаю следы!.. — Он умолк, переводя дыхание, и опять затравленно обернулся. Кажется, в толпе мелькнул кто-то лишний.  Бибс озадаченно почесал затылок, стараясь переварить информацию побыстрее. О произволе в сфере подпольных финансовых махинаций он был наслышан, знал, что Межгалактические частенько нарушают свои полномочия и раньше времени достают дубинки. Но чтобы в Новый год – чтобы настолько ничего святого не было?..  Тощего паренька напротив было жалко от души – но что Бибс-то мог поделать? Прекратив чесать затылок, он тут же легонько шлёпнул себя широкой пятерней по лбу – и снова мысли благотворителя. «Сердце не общежитие, всех не пожалеешь» – хорошо бы высечь это курсивом на любом уцелевшем участке своей кожи.  Он снова перевёл взгляд на нового недознакомого – и осекся. Огромные, нервно блестящие глаза цвета вишни будто бы изменили свой тон, впершись в Бибса почти умоляюще.  — Слушай, здоровяк, — протянул дрожащий голос с зычным акцентом, уголок тоненького рта дёрнулся вверх, изображая подобие жалобной улыбки, — я тут совсем немножечко en la mierda, так сказать, по уши в дерьме, понимаешь? Может, подсобишь мне чутка, а? Ну там, спрячешь у себя где-нибудь.. По старой благонравной валерианской традиции, а-а?.. «Чтоб у варианцев, да благонравные традиции?» — мысленно хмыкнул Бибс и открыл рот, но не успел ничего сказать.  По толпе пошла рябь, а воздух разрезал пронзительный свист – из-за вокзальных стен показалось клыкастая синяя морда с выражением, источающим чуть больше, чем очень очевидное намерение прибрать к рукам положенные себе деньги. Шрайк громко сглотнул – прямо сейчас счёт пошёл на секунды.  — Амиго, поможешь – и я твой должник до конца своей mierda viva, — горячо зашептал коротышка, впиваясь Бибсу в руку острыми ногтями в отсеках потрепанных кожаных перчаток без пальцев, — до конца своей сраной жизни, клянусь..  Бибс сглотнул образовавшийся в горле комок и решительно тряхнул головой: медлить он не любил, да и судя по всему, сейчас для этого было не время. Наскоро размяв руки, он наклонился и почти на лету подхватил нового знакомого – Шрайк издал что-то похожее на хриплый визг, прежде чем понял, что его стремительно уносят прочь с места случайной встречи.   — Когда я просил о помощи, то не имел в виду вот такую буквальную!.. — пронзил воздух порывистый вопль, Шрайк подавился собственным вздохом и тут же замолк, уткнувшись лицом Бибсу в широкую спину. Бибс прыснул и от души сплюнул на ходу, угождая прямиком в мусорную урну – никаких загаживаний общественных мест, даже в экстремальной ситуации! – заворачивая за угол, на скорости унося прочь болтавшегося, как тряпичная кукла, Шрайка на своем плече прочь от коллекторов.  Стены цвета серебристый металлик, разношерстные зеваки, пёстрые праздничные украшения на каждом повороте – всё мелькало перед глазами Бибса, как лихо закрученный калейдоскоп, пока он нёсся по направлению к холостяцкой берлоге имени Брауна, подгоняемый стуком Шрайковской физиономии себе о спину.  — Не сочти за грубость, что не мешок картошки несу, эт я помню, — успел галантно предупредить Бибс, пока от плеча у него отскакивали недовольные кряхтящие звуки и явно этнически окрашеные ругательства, — просто темп у нас такой сейчас, неудобный.  — А то я не заметил, que te jodan! — Шрайк вскрикнул, снова стукнувшись лбом о металлический наплечник на крутом повороте, а потом, судя по всему, почти потерялся в простанстве, потому что они с Бибсом резко вошли в полную темноту, Шрайка мигом опустили на ноги, а большая рука спасителя плотно зажала ему рот, — Эфо ефё фто ва фокуфы?!.. — возмущенно пробубнил он в чужую ладонь, но через секунду подчинился выразительному шиканью Бибса прямо себе на ухо.  Бибс прислушался. Грязные ругательства на наречии Межгалактических отдавались где-то в удалении, но его чуткий слух брал радиус побольше стандартного.  Шрайк раздраженно сопел ему в ладонь до тех самых пор, пока Бибс, убедившись, что опасность миновала и коллекторы ушли, не убрал руку – совсем слегка, но обслюнявленную.  — Тьфу ты, это еще что за выкрутасы?.. — Бибс скривился, нехотя обтирая руку об себя.  — Следы оставил, — сострил Шрайк, не давая своей языкастой натуре долгого перерыва, — тебя потом под отпечаткам моего языка вычислят и повяжут за похищение.  Бибс фыркнул и покачал головой, а затем устало прислонился к большой металлической двери за своей спиной. Попутчик ему явно попался с гонорком.  — А когда пробьют состав преступления, узнают, что похищенный промышляет уклонением от уплаты коллекторского долга. Так что лучше тебе, дружок, следы заметать.  Длинное пучеглазое лицо Шрайка недовольно сморщилось – Бибс между делом отметил, что выглядит тот до смешного безобидно. Даже когда сыплет угрозами.  — И что, — Шрайк сощурился, давая глазам привыкнуть к темноте, и скептично обвел взглядом сыроватое помещение – собственно, персональное холостяцкое логово Бибса, — я теперь, получается, твой должник по гроб жизни за услугу со спасением, а, амиго?  — Не переживай, дружок, — отозвался Бибс лениво, чувствуя, как где-то между этажами капает из протекшей крыши, — я должников прощаю, когда обстоятельства соответствующие. Ну, нехорошие.  Глаза Бибса, в отличие от нового знакомого, к темноте уже хронически привыкли – поэтому ему не составило труда прочитать во взгляде выпученных глаз недоверчивый немой вопрос. «Ты что за благодетель такой космического масштаба?».  «Не космического, а самого обычного, бытового» – ответил бы ему Бибс, если бы у него ещё оставались силы говорить. Шрайк проморгался – дверь кабинета техосмотра выросла перед его взглядом тяжелой стеной, вырывая из присыпанных сахарной пудрой флешбэков. В калейдоскопе воспоминаний плоская железная поверхность удачно наложилась на блестящие, чуть поржавевшие доспехи Бибса – он бы никогда не произнёс настолько сентиментальную вещь вслух, но даже сейчас, спустя годы, время и ворох плохого опыта, Шрайк мог бы воспроизвести, насколько она была холодная и в то же время тёплая на ощупь при том внезапном столкновении. Он сам себе фыркнул: сентименты – признак старости.  С другой стороны, какая к черту разница, молодой ли, старпёр ли, если с годами ничего не меняется, и прежняя дурь отравляет жизнь по отработанной схеме не только ему самому, но и единственному человеку, который в этой дури умудрялся что-то положительное таки находить?  Шрайк глубоко вздохнул – что-то со стороны затылка, он на самом деле не был уверен, но предполагал, что странно, натужно, может быть, даже жалобно загудело, напоминая ему, что что бы он оттуда ни изловчился достать, это никогда не будет один на миллион настоящий проверенный друг.  Наверное, нужно было догнать его. Наверняка, да, точно, нужно было поддать газу, припустить вслед, запрыгнуть с разбегу на широкую спину, может быть, даже изобразить что-то похожее на объятия, потому что, судя по всему, Бибсу это было нужно. Он выглядел так, как будто ему это было нужно: огромный, несокрушимый, несущий себе весь мир в одночасье, его старый-добрый, никогда не жалующийся амиго выглядел так, как будто маленький щупленький никчемный Шрайк Санчез одним движением своего тонкого, как саранчиная лапка, пальца мог бы снять с него львиную долю груза, с которым он вёл молчаливую войну.  Как будто Бибсу сейчас нужен был Шрайк, а неужели у Шрайка когда-либо было моральное право отказаться от того, кто в нем нуждается?  Неужели Шрайк в принципе вообще мог отказаться от Бибса?  И Шрайк должен был это сделать – должен был, но не сделал. Не рванул из последних сил, не догнал, не запрыгнул на спину и не предоставил единственное, что в принципе мог бы он, такой никчемный, предоставить Бибсу в этой жизни.  Не сделал, потому что не смог. А не смог, потому что просто не был уверен, достоин ли вообще второго шанса от всех прощающего и всё понимающего друга. Поэтому заместо этого просто юркнул за дверь кабинета техосмотра – быстро, с позором, будто желая оставить все свои горькие беспомощные метания снаружи.  Это было странное место, то, куда Бибс его притащил, чтобы укрыться от межгалактических кровососов. Тёмное, прохладное, похожее на берлогу дикого морского медведя – сюда так подстать было таскать врагов валерианской мафии на подпольные пытки. Такая маловероятная, но логически обоснованная перспектива мелькнула в голове Шрайка, заставив его поёжиться.  Нет, всё-таки, маловероятная – здоровяк со своим панибратством и поминутной вежливостью на клановского головореза ну никак не тянул.   Откуда-то из глубины лачуги доносилось тихое капанье воды на жестяную поверхность. Бибс покряхтел и шаркнул перчаткой по стене – под потолком зажёгся слабый свет, а Шрайк принюхался, вдруг отчётливо ощутив в воздухе химозный запах корицы.  — К обратному отсчёту году готов, сержант? — пробормотал он, изучающе обводя глазами теперь подсвеченную комнату. На ржавых поверхностях мебели ютилась скомканная мишура, в углу под выпуклым экраном телевещания явно не последней модели темнело искусственное мохнатое деревце с пластмассовой звездочкой на макушке. Даже сквозь запах сырости в нос настойчиво било что-то вроде коричного ароматического масла – и несмотря на дешевизну аромата, с задачей оно справлялось: Шрайк худо-бедно, но ощущал преддверие праздника.  — Да вот, — Бибс почесал затылок, в его голосе усталость смешалась с неловкостью, — решил нет нет да накинуть себе настроения.. чтобы депрессняка под конец пятилетки не словить.. Шрайк фыркнул и, недолго думая, завалился на близстоящий стул, автоматом закинув ноги на прилегающий к нему ничем не накрытый железный стол – почему-то он был на сто процентов уверен, что за небрежное отношение к этой сарайной мебели Бибс ему не предъявит.  И Бибс не предъявил – только со вздохом опустился рядом на второй стул, скрипнув тяжелой ножкой.  — Любишь этот праздник? — спросил Шрайк после минутной паузы, поежившись. В помещении было зябко, но что-то подсказывало ему, что отопление здесь и так работало по максимуму своих возможностей.  Бибс ответил не сразу – мохнатые брови свелись к переносице, он сосредоточенно отстучал по столешнице рваный ритм прежде, чем отозваться: — Пытаюсь полюбить.  — Это как? — тут же полюбопытствовал Шрайк, всегда голодный до маленьких личных драм.  Бибс снова вздохнул, и Шрайк подумал, что такое частое количество вздохов было вполне естественно для существа с его мышечной массой. — Новый год это ж семейный праздник, — пояснил здоровяк и погладил негреющую батарею у стены за столом, — а у меня семьи.. ну, в эдаком душевном, знаешь, настоящем смысле никогда не было. Так, родня, общая генетика.. но это всё к духу веселого застолья не шибко располагает. — Он потёр пятерней крепкую шею и медленно качнул головой.  Шрайк даже иронизировать не стал – повёл плечами в такт Бибсовскому настрою. А что тут скажешь, когда сценарий ясен, как день? Мастодонты валерианской традиции, суровые гангстеры, хранители доминантного положения расы во Вселенной – как пить дать, родственники Бибса были именно такими. И Бибс, от которого за пять минут знакомства можно было уловить плотный ореол чистейшей безобидности, спокойствия и миролюбия – какова вероятность, что у такой, как он, белой вороны с валерианской роднёй будет духовная близость? Да к медиуму не ходи – всё по нулям.  — Сочувствую, — вместо подколки пробормотал Шрайк, — ситуация знакомая.. Но поверь, амиго, я яйцами меряться в духе «кому хреновее» не собираюсь. У меня-то и такой семьи нет, но сечешь – иной раз ведь лучше вообще никакой родни, чем родня с прибабахом?  — Как сказал один умный человек, дружок, что одно хрень, что другое, — со смехом отозвался Бибс, покачав головой, и, помедлив, спохватился: — Может, тебе вина налить? Как никак, отсчёт через час пойдёт, а мы тут с тобой, считай, застряли.. Вино хорошее, с Сатурновского кольца, 4005 года, если что!  — От вина с настойкой под Новый год отказываются только святые и идиоты, а я ни в те, ни в другие, gracias a dios, пока не заделывался, — Шрайк хлопнул рукой по столу, — тащи своё пойло!  Что-то внутри него приятно защекотало – было похоже на ощущение, когда в казино выигрываешь сумму настолько крупную, что после закрытия долгов ещё хватит на лихой разгуляй. Чувство лёгкости. Чувство, что переживать и думать наперёд не надо. Чувство, что все под контролем, можно выдохнуть и наслаждаться моментом. Чувство настолько редкое, что Шрайк каждый раз переживал его, как в первый. Факт, что пребывание рядом с Бибсом ощущалось именно так, озадачивал Шрайка в той же мере, в какой казался удивительно естественным.  Вино плескалось во все стороны, пока Бибс неуклюже разливал его по надтреснутым мутным бокалам, явно взятым по дешёвке из местной ночлежки – Шрайк проворно водил ёмкостью туда-сюда, едва успевая ловить капли в воздухе – не пропадать же добру?  — Тебя лить учил бомжара, который на вокзале под табло вылетов гнездится? — Шрайк показал здоровяку язык прежде, чем отпил глоток – вино оказалось прохладным, терпким на вкус и вполне себе приличным.  — Да у меня руки трясутся, я ж от одного запаха вина уже опьянел! — парировал Бибс, ничуть не обижаясь, а наоборот, давясь смехом.  Таймер под старым телевизором блекло отсчитывал время – 23:30. Полчаса до Нового года у Шрайка ещё никогда не проходили так спокойно, справедливости ради.  — Слушай, брат, — протянул Бибс после второго бокала – Шрайк подметил, что дожидаться полуночи они оба не стали, тем самым заклеймив их с Бибсом алкоценителями из одной касты, — может быть, как праздники схлынут, я тебе это, подсоблю с деньгами? Я тут на контору одну работаю, типа охранная.. Так-то, правда, уже уходить в самозанятость собирался, сам понимаешь, там и спокойнее, и свободы больше.. Но тебя могу на свое место забить. Деньги небольшие, но выдают сразу, в начале месяца – а там и расплатишься с чертями этими Межгалактическими в рассрочку, а? Чем не план..  Шрайк, широко распахнув глаза, икнул, затем ещё раз – Бибс тут же зачем-то постучал ему по спине, видимо, рефлекторно захотев помочь.  В обычной ситуации в ответ на такое предложение – помощь с деньгами, да ещё добровольная, да ещё с максимально деликатным вхождением его положение – Шрайк бы яростно закивал головой и принял всё, что ему добрый самаритянин готов за даром дать.  Но проблема была в том, что, откровенно говоря, Шрайку настолько щедрых предложений без какой-либо корысти никогда не делали.  В своих планах можно быть шустрым, брать всё, как должное, не испытывая ничего, помимо материального удовлетворения – но реальность оказывается мальца другой, особенно когда парень перед тобой не похож на лжеца. — А тебе-то оно нахрена, амиго? — не сдержался Шрайк, наблюдая за тем, как вытягивается большое лицо напротив, — я это в смысле, тебе-то какая выгода отсюда?  — Да никакая, — просто отозвался Бибс, промаргиваясь, будто большой растерянный пёс, и устало изобразил подобие улыбки, — но если я могу, почему б не помочь, а?  Шрайк наверняка выглядел не менее растерянно, как минимум потому, что ему тоже в этот момент понадобилось усиленно проморгаться.  Возможно, всё так и работало в мире, где у людей бывают долгие стабильные связи, где было нормальным на кого-то полагаться, потому что есть кто-то, кто на твоей стороне в любое время дня и ночи, где само собой разумеется, что кому-то на тебя не насрать.  Возможно – но ведь Бибс тоже, судя по его рассказам, был не из того мира. Тогда что же с ним было не так?  Или может, это со Шрайком что-то было в корне не так? Впрочем, второй факт был подтверждён ещё задолго до его знакомства с Бибсом.  Время на дисплее неумолимо приближалось к полуночи – стаканы опустили, потому что им с Бибсом как-то подозрительно синхронно перехотелось гасить спиртное.  Что-то странно кололо Шрайка изнутри, а когда такое происходило в былые времена, он обычно глушил зачатки рефлексии (да, как правило, именно она это и была) бессвязными разговорами на отвлечённые темы.  — Амиго, а вот будь твоя воля отметить Новый год идеально, ты бы чего себе соорудил? — бросил он, практически не задумываясь. Задай ему кто такой вопрос, он просто перевёл тему, потому что перечислять, сколько роскоши ему для таких посиделок понадобится – язык отсохнет. У Бибса и секунды не ушло на раздумывания – он сразу же открыл рот и ответил так твёрдо, что Шрайк едва не подавился воздухом: — Да что-то вроде этого, старина, — он обвёл рукой стол, их пустые бокалы, и улыбнулся – просто и по-свойски.  Шрайк сглотнул и улыбнулся ему в ответ – улыбка вышла кривая, зато клокочущее чувство внутри по одной ему ведомой причине успокоилась.  Возможно, роскошный межгалактический новогодний расколбас у него самого вполне мог бы быть только одним из вариантов.  — Так а что насчет моей конторы.. — хотел было напомнить Бибс, но Шрайк перебил его, с неведомым ему до сели чувством звякну в своим пустым бокалом по чужому, не менее пустому:  — После праздников, амиго, после праздников.  Возможно, стоило бы рискнуть и напроситься ещё и на ночлег недельку так на другую – но Шрайк мог бы все свое имущество поставить на то, что после праздников Бибс обязательно предложит ему сам. Дверь Ведра поддалась почти сразу, что было непривычно – в последнее время её глючило. Бибс тяжело вздохнул, забываю о том, что врач наказывал беречь дыхалку, и сделал шаг внутрь.  На приборной панели блестел ярко-красный брелок.  Ключи Шрайка. Первый пилот, будь неладен, опять рисковал не попасть внутрь собственного корабля.  Бибс хмыкнул, в фоновом режиме отгоняя от себя мысли о том, как они будут делить Ведро – будто супруги, делящие квартиру после развода – и взял ключи Шрайка в руки.  Металлическое кольцо звякнуло, стукнувшись о резиновый красный язычок пламени – вещица в огромной лапе Бибса казалась до нелепого крошечной и даже какой-то беззащитной.  Что-то натужно защемило у него в груди. Интересно, Шрайк сам вернётся за ними или Бибсу придётся его искать, снова шастая по всем окрестным барам и казино? После техосмотра ему явно понадобится чем себя ободрить.  Бибс почувствовал, как против воли широко улыбается – брелок в его руке совсем потерялся, потому что он крепко сжал ключи.  Он останется здесь.  Не потому, что он хочет дать им обоим второй шанс. Не по тому, что даже секунду проводя со Шрайком в ссоре, он уже чувствует себя одиноким и отлученным от семьи. Не потому, что это резиновый огонёк так сильно напоминает ему о заразительной энергии и неунывающем нраве, которых, Бибс был уверен, он бы не нашел ни в одном другом существе во всей Вселеной. Он останется на корабле лишь потому, что в этой жизни он и так слишком много шагал навстречу Шрайку.  Теперь его ход.