Новый Вавилон

Давным-давно, когда краски были ярче, а ветер — добрее, по всему свету росли удивительные цветы. Это были Пионы. Они были прекрасны: нежно-розовые, как утреннее небо, белые, как первый снег, и алые, как закат. Но главным чудом был не их вид. Когда распускался бутон, Пион начинал петь. Каждый пион пел свою, особенную песню. Одни пели о том, как капелька росы скатывается по травинке. Другие — о том, как спит под землей маленький толстый крот. А третьи — о полете серебристой паутинки в голубом небе. Песни были негромкими, но их слышали все: и бабочки, и птицы, и, конечно, садовники. Но был у этой красоты один секрет: как только песня заканчивалась, пион мягко склонял головку, ронял лепестки и увядал навсегда. Он отдавал всю свою душу одной-единственной песне. Но жизнь на этом не останавливалась. На том же месте из земли тут же появлялся новый бутон, чтобы, распустившись, спеть новую историю. Садовники любили свои цветущие хоры. Они слушали их с утра до вечера и знали, что каждая песня неповторима, как миг. Но однажды в сердце одного садовника закралась жадность. Ему стало мало быстротечного счастья. — Почему они умирают? — спросил он. — Я хочу слушать их вечно! Его поддержали садовники со всех концов земли. Собрались они вместе и пошли к самому Богу, просить о чуде. — Господи, — поклонились они. — Ты дал нам поющие цветы. Это великий дар. Но мы не хотим больше грустить. Сделай так, чтобы наши пионы не увядали и пели без остановки, целую вечность! Бог посмотрел на них с высоты, и глаза его были полны тихой грусти. — Хорошо, — сказал Он. — Я дам вам то, что вы просите. Но запомните: настоящее чудо требует настоящей любви. Вот вам **Черный Пион**. И Он протянул им цветок. Он был особенным. Не алым и не белым, а черным, как ночное небо без единой звезды, с лепестками, которые мерцали, словно глубокий омут. — Это мой самый любимый пион, — продолжил Бог. — Он немой. Он никогда не споет вам. Но если вы будете беречь, закроете от палящего солнца и согреете в лютый холод, будете поливать его слезами радости и говорить с ним, как с родным ребенком, — тогда ваши поющие пионы будут жить гораздо дольше, а песни их станут еще прекраснее. Садовники обрадовались. Они взяли Черный Пион, поставили его в хрустальный горшок и поклялись ухаживать за ним вечно. Поначалу так и было. Они поливали его чаще других, укрывали от ветра шелковыми платками, а в дождь заносили в дом. Но Черный Пион молчал. День молчит, два молчит, неделю молчит. — Какой-то он скучный, — вздыхали садовники. — От него никакой радости, ни песенки, ни даже аромата. — Может, он бракованный? — ворчали другие. — Другие-то вон как заливаются, а этот стоит, как головешка. Им стало обидно. Они так стараются, а в ответ — тишина. Садовники стали приходить к Черному Пиону все реже. Сначала забывали полить, потом оставляли под палящим солнцем, а потом и вовсе перестали замечать. — Зачем он нам, если не поет? — решили они и забросили цветок в самый дальний угол старого сада. Черный Пион тосковал. Ему было холодно без их голосов, одиноко без их заботы. Он ждал, но никто не приходил. И однажды утром он просто увял, тихо-тихо, никого не потревожив. В тот же миг перед садовниками предстал Бог. Лик Его был строг. — Где цветок, который Я любил? — спросил Он. — Где Черный Пион, которому вы обещали стать семьей? Садовники потупили взоры и молчали. — Вы не сберегли Мою любовь, — вздохнул Бог. — Вы хотели вечной песни для ушей, но не захотели вечной заботы для того, кто нем и беззащитен. Хорошо же. Пусть будет по-вашему. Бог махнул рукой, и по всему миру случилось странное. Пионы **не перестали петь**. Но они **перестали увядать**. Теперь они цвели и пели без остановки. Но проходил год, другой, третий... И садовники с ужасом заметили, что песни стали меняться. Сначала пропали слова. Пионы мычали и гудели одно и то же. Потом пропали мелодии. Они стали сиплыми, скрипучими, надоедливыми. Цветы превратились в бесконечный, унылый шум, от которого нельзя было спрятаться. Они больше не рассказывали историй — они просто издавали жужжащие, бессвязные звуки, день и ночь, месяц за месяцем. И вот тогда садовники пожалели о своей просьбе. Им стало невыносимо жить в этом мире, где красота больше не умирает, но и не дарит радости. Каждое утро, чуть свет, они приходят к вратам небес и шепчут: — Господи, прости нас! Мы поняли. Лучше одно прекрасное мгновение, чем тысяча лет пустоты. Сделай так, чтобы они замолчали. Мы хотим просто ухаживать за ними, просто поливать их и ждать, когда они подарят нам свою единственную, короткую, но настоящую песню. И Бог слушает их, но молчит, а садовники по сей день молят его и надеются, что когда-нибудь наступит тот день, когда пионы перестанут петь. — Конец. — Девушка мягко закрыла пожелтевшую книгу, положила её на колени и подняла глаза. В небольшой палате с шестью койками располагались пятеро ребятишек, все примерно одного возраста, и всех объединял один общий недуг — слепота. Они сидели на плотных подушках, расположившись полукругом перед черноволосой девушкой с глазами цвета чистейших озёр, которые в наше время уже не найти. Девушка сидела на одной из кроватей, что была прямо у окна. Изящное кремово-белое платье из шифона струилось по её мягкому стройному силуэту, обнажая плечи, а небольшая розовая сумочка лежала рядом с ней на матрасе. Её стройные ноги украшали бежевые босоножки на каблуках, и хотя август подходил к концу, девушке хотелось отодвинуть осень как можно дальше. Мальчишка, сидевший посередине, поднял руку: — Скажите, а сколько лет садовникам? Не успела девушка ответить, как тут же соседний мальчишка с усмешкой добавил: — Они старше моей бабушки? По палате прошёл детский звонкий смех; казалось, эти стены не привыкли слышать радостные возгласы детей и вот-вот растают, как зефир над летним костром. — Не знаю, сколько им лет, Гриша, но, зная бабушку Эндрю, она определенно старше. Детишки снова расхохотались, а тот мальчик, которого девушка назвала Эндрю, немного покраснел и молча улыбался, направляя взгляд куда-то в потолок, будто разглядывал там что-то. Так подумал бы тот, кто не знал, что он слепой. Девочка Каролина, справа от Гриши, подняла свою тоненькую ручку: — Скажите, а вы знаете, как пахнут пионы? Они мягкие? Как руки мамы? Девушка опустила взгляд на книгу, словно искала ответ на обложке, но там не было ничего, только дешёвая пожелтевшая бумага с названием. — К сожалению, я не знаю, как пахнут пионы и какие они на ощупь. Они не растут в нашей стране, но я слышала, что их можно увидеть в Восточно-Азиатском регионе, на Японском архипелаге и иногда даже в Северной Резервации. Дети воодушевлённо охнули; их лица были такими же живыми, как у обычных детей, но взгляд — пустой, как у кукол. Девушка старалась не смотреть им в глаза, уводя взгляд на их разноцветные кофточки и штанишки, которые выдают всем детям поликлиники, но в случае с этими детьми этот добрый жест выглядел как издевательство. Оживлённое общение детей разносилось по всей палате и, возможно, даже проникало в приоткрытое окно, одаривая мир тёплыми лучами детской радости. Казалось, что в такие моменты сам мир улыбался. — Скажите, — звонкий голос Гриши выбился из гущи обсуждений. — А это правда, что ваш отец — апостол? Глаза девушки расширились, она сжала пальцами переплёт книги, откуда, словно кишки, торчали нитки и едва держали страницы вместе. Меньше всего ей хотелось, чтобы она ассоциировалась с дочерью тирана. В палату открылась дверь, молодая медсестра суетливо зашла внутрь, мягко закрыв за собой дверь; она теребила руками белый фартук на поясе. — Госпожа Децим, ваш отец здесь, — попыталась она сказать как можно тише, но её слова слышали все. Затем так же суетливо и беззвучно убежала. — Мне пора. Девушка опустила взгляд, словно могла встретиться с любопытными глазами детей. Она быстро схватила сумку, попрощалась, игнорируя расспросы и восклицания любопытных ребятишек с пустыми глазами. В коридоре стоял полумрак — лампа над палатой не горела уже давно. Позади ещё были слышны голоса детей. Девушка стояла на границе тёплого и холодного света, в полосе темноты, не решаясь сделать шаг в один из миров. Она сама не знала, как давно оказалась на этой грани и что ждёт за её пределами, но одно знала точно: выбор сделать придётся, это вопрос времени. — Тресса. До боли строгий и холодный тон отца эхом пронёсся по коридору, впиваясь в висок девушки. — Да, пап. Девушка поспешно спрятала книгу за спину, словно это были сигареты или что похуже. Она взглянула на отца исподлобья. Прямо в коридоре, под холодным светом, стоял седеющий мужчина. Он стар, но по-прежнему крепок и может посоревноваться с молодыми солдатами в рукопашном бою. Чёрная облегающая одежда подчёркивала его седину и дымчатого цвета глаза. Когда Тресса смотрела ему в глаза (что бывало нечасто), ей виделось в них движение темно-серой мглы, словно внутри у него постоянно что-то горело, отчего ей почему-то было его жаль. Но самая важная вещь, без которой он не выходит на улицу, — это изысканный золотого цвета плащ, который тонкими цепями обнимал его ключицы и спадал по плечам до самых колен. Этот плащ не просто красивая вещь, это говорящий за него символ, его статус, его власть — именно то, что делает его двенадцатым апостолом. Каждый апостол видел себя особенным и лучшим, поэтому у каждого был свой золотой плащ с уникальным узором. У первого апостола был узор паутины, у четвёртого — узор драгоценных камней, у седьмого — узор с птицами, а у двенадцатого — странные, но чарующие цветы. — Идём, поздороваешься с бабушкой. Мужчина говорил тёплым тоном, но лицо его было холодным и ровным, как камень, словно голос отца доносился из-под маски другого человека. Тресса молча кивнула и, не поднимая глаз, двинулась в сторону холодного света за отцом, тихо постукивая каблуками. Как только отец отвернулся, девушка поспешно запихнула книжку в сумку, отчего несколько страниц согнулись, и теперь книга выглядела ещё небрежнее, чем обычно. В конце коридора холодный свет рассеивался, плавно перетекая в плотную чернь в замкнутом тупике. Трессе вспомнилось, как раньше она шутливо подначивала подругу Эсму зайти в самую тьму, но Эсма всегда боялась темноты, и даже безобидный тёмный коридор казался ей хищным зверем с разинутой пастью, а внутри ждёт только смерть. Но теперь Тресса не смеялась над подругой, теперь она слишком много знала. Знала, что в темноте действительно может оказаться хищник, только лицо его человеческое. В черноте открылась дверь, разрезая белым светом черноту пополам, словно меч вспарывал живот страшного чудовища. В дверях показалась седая старушка в белом; она не спеша вышла навстречу Дьюсу и тихо, но восторженно поприветствовала мужчину, уступила дорогу в палату к его матери. Дьюс зашёл к матери; в глаза бросилась его детская фотография — мать всегда держала её рядом. Весёлый мальчишка на фото только пошёл в школу и предвкушал много нового и интересного. Его мать спала сидя, облокотившись на большую подушку; во сне она выглядела довольной, хотел бы он почаще видеть её такой. Солнечные лучи падали на койку, где лежала мать, они стелились у неё в ногах, словно солнечные кошки рядом с хозяйкой. Лёгкое шуршание штор от дуновения тёплого ветерка погружало его в ностальгию по тем временам, когда он был счастлив, когда мама была счастлива. Палата была наполнена тёплым естественным светом, разливающимся из большого открытого окна. Ветер приносил с собой нотку озона, предвещая скорый дождь. Дьюс аккуратно сел на жёсткий железный стул; набивка в нём сильно продавилась, и теперь можно было прочувствовать весь внутренний каркас. Тресса зашла следом, встала позади отца и замерла, как пластиковая фигурка; только её глаза обшаривали комнату. Она была тут уже много раз, и все вещи по-прежнему там, где им положено. Фотография сына на прикроватной тумбочке, там же — букет засохших гвоздик в вазе, подаренный Дьюсом, и там же маленькая открытка с жёлтыми цветами на белом фоне. Внутри открытки Тресса написала слова поддержки, пожелания здоровья бабушке. Было видно, что на открытке остались засаленные отпечатки пальцев, в то время как на фотографии сына не было никаких следов. Дьюс окинул взглядом комнату, и его взгляд опять уцепился за луч, падающий на ноги матери, но в этот раз он почувствовал что-то странное в груди, будто там играли военный марш. Он поймал себя на мысли, что ждёт, когда одеяло загорится от света, что всё, что когда-либо причиняло ему боль, сгорит в очищающем огне. Он представил крики матери, страдающей от невыносимого жара, плавящего кожу, мышцы и жир до самых костей; как от неё останется лишь обгоревший манекен, который помоют и поставят в школьном классе биологии. Он сжал челюсть так сильно, что почувствовал хруст во рту, глаза и ноздри обжигало горячим воздухом, исходящим из его лёгких. — Сынок… — голос матери выбил Дьюса из кошмарных фантазий. — Как хорошо, что вы пришли. Я как раз сегодня утром смотрела новости и хотела узнать, что мой великий сын ответит на новую разработку азиатского рынка. Пожилая женщина в белом больничном халате смотрела на сына; её худое лицо с впалыми щеками было приподнято, отчего она смотрела на сына сверху вниз. Она всегда так смотрела на него, какого бы успеха он ни добился; мать всегда смотрела на него свысока и всегда требовала большего. — Здравствуйте, бабушка Демиен… — робкий девичий голос прозвучал за спиной Дьюса. — Здравствуй, милая, — старуха улыбнулась уголками губ, переведя взгляд на внучку, но тут же улыбка сошла с её лица, как только она посмотрела на сына. Тресса принялась рассматривать узор плитки на потолке, чтобы не вслушиваться в разговор старших. — О чём ты? — проскрипел грубый голос сына. Демиен Децим всматривалась в лицо сына, молча и не шевелясь, словно застыла в своей горделивой позе. — Я про то, что азиатская корпорация выпустила новую модель имплантов первого порядка — полностью автономное сердце. Кто бы мог подумать, что узкоглазые учёные идут на шаг впереди нашей процветающей страны, впереди моего сына? Каждое слово пожилой женщины ощущалось как укол, игла, вонзающаяся в мозг и пропускающая по себе токсичное вещество. Старуха отвела взгляд в окно, откуда уже слышались далёкие раскаты грома. — Тресса, — строгий приказной тон отца заставил вздрогнуть девушку, — иди в машину, я скоро приду. Тресса попрощалась с бабушкой своей нежной улыбкой и, блеснув чистыми озёрами глаз, поспешно вышла из палаты. Её снова окутал мрак, только в этот раз выход был только один — идти к холодному свету, потому что оставаться в темноте — худший вариант из всех. Выйдя на улицу, девушка сразу заметила гигантскую грозовую тучу, которая ползла по небу из-за горизонта. Туча рычала и громыхала, но молний не было видно. Запах озона щекотал ноздри, смешиваясь с ароматом травы. Несмотря на обилие зелени и внешнюю опрятность, больница казалась заброшенной; в ней стояла тишина, даже голосов детей не было слышно под окном. Белые стены больницы вертикально пересекались двумя рядами тёмных окон, а над зданием парила квадратная платформа, испускающая из своих граней прозрачно-зелёные лучи, похожие на стекло. Они закрывали всю территорию больницы, изолируя её от вредной среды пустоши. Кажется, это называется «платформа преобразования биосферы» или «живительный лёд», как это обычно называют в новостях, когда рассказывают о новых постройках с использованием этой технологии. Живительный лёд мог бы сильно упростить жизнь обычным людям, облагородить города, очищать воздух от смога; может, тогда город снова наполнился бы живыми птицами или уличными животными, помимо тараканов и крыс. Но то ли из-за дороговизны оборудования, то ли из-за жадности элитных слоёв общества, живительный лёд используется только для загородных построек, дач или дорогих отелей. Тресса подошла к машине. На блестящем бронзовом седане на капоте был титановый значок абстрактного черепа в короне, а ниже поблёскивала надпись из карбона «Valerius Imperator». Девушка почему-то всегда всматривалась в этот значок, пытаясь понять, что производитель хотел сказать этим образом: что машина может прожить дольше водителя или что именно из-за машины водитель может умереть. Девушка не торопилась садиться внутрь железного монстра; ей гораздо приятнее было находиться на улице, здесь, вдали от города, на парковке частной клиники «Асклепий», окружённой остролистным клёном, магнолией, космеей и другими цветами, названия которых Тресса не знала. Но они все были похожи друг на друга, и непонятно, зачем для одинаковых цветов давать разные имена. Интересно, есть ли среди всех этих цветов пионы? Знать бы ещё, как они выглядят. Раскат грома отвлёк Трессу от раздумий. Девушка подошла к стене полупрозрачного зелёного биосферного поля и протянула руку. Ладонь беспрепятственно прошла сквозь мерцающие полоски, складывающиеся в единый танцующий узор. Снаружи ощущалась неприятная духота, а на ладони чувствовались редкие капли холодной влаги, вызывая дрожь по позвоночнику. Тресса вернула руку и всмотрелась вдаль, за танцующее поле. Между ней и городом на несколько десятков километров простиралась пустошь, усеянная выжженными кустами блёкло-жёлтого цвета, местами рыжего. А прямо за ней возвышался город, и вверх он был больше, чем вширь. Возможно, так казалось из-за массивной цитадели, которая затмевала остальные небоскрёбы, а может, потому что город действительно был не таким уж большим. Отсюда город казался сплошным рекламным щитом; прожекторы проецировали рекламу на стены небоскрёбов, от крыши одного из них прямо в небо исходила голограмма, со стороны напоминающая трапецию, на которой постоянно мелькали яркие образы. — Купи белковый гель всего за девяносто девять юни за штуку! — кричал мужчина с идеально белыми зубами и в одежде какого-то ковбоя. — Импланты первого порядка от лучших производителей мира по доступной цене! Только в LifeLine Inc.! На экране наигранно улыбались пожилые люди, приобнимая друг друга, пока закадровый голос внушал потребителю чувство отчаяния — ведь не каждый сможет позволить себе качественные импланты. Зачем занимать столько места рекламой, если уже никто не обращает на неё внимания? Каждый житель города и так знал, что он будет есть, что будет пить, что будет носить из одежды, и мало кто из них мог позволить себе стейк из почти настоящего мяса или салат из свежих овощей, фруктов; даже расплодившиеся по пустоши жуки продавались в городе втридорога. Но у неё почему-то всегда была настоящая еда: настоящая говядина, овощи и фрукты. К тому же бабушка лежала в самой престижной больнице. Почему семья Децим может позволить себе такое существование, а обычные люди — нет? Раньше Тресса не придавала этому значения, но с возрастом у неё в голове стали возникать неудобные вопросы по отношению к отцу. Ведь она до сих пор не уверена: действительно ли люди боятся его из-за высокого статуса или дело в другом, о чём она не знает? Размышления девушки прервал скрип открывшейся двери главного входа больницы позади неё. Сердце Трессы пропустило удар; она не знала, кто вышел из больницы, но лучше сесть в машину сейчас же, иначе ей придётся встретиться с гневом отца. Внутри салона пахло кожей и немного сладкой ванилью. Чёрный салон с вставками шоколадного цвета был достаточно просторным и удобным; кресло из натуральной кожи под весом девушки издавало приятный хруст, а ретростиль приборной панели явно выделялся на фоне большинства минималистичных и ржавых авто. Интересно, почему Дьюс купил именно эту машину? Что ему понравилось больше всего: дизайн, ретростиль, цветовая гамма, бренд или просто значок черепа в короне? Только Тресса пристегнулась на пассажирском сиденье, как за руль сел Дьюс и выглядел он мрачнее, чем обычно. В детстве Тресса спрашивала отца, о чём он беспокоится, почему такой хмурый, но, заметив однотипные ответы, поняла: нет смысла спрашивать, ведь правду он не скажет. — Кажется, я тебе внятно сказал идти в машину. Дьюс смотрел куда-то за лобовое стекло, словно говорил сам с собой; над его глазами нависла тень от густых седеющих бровей. Он положил одну руку на руль, а вторая безвольно висела на бедре. По его статичной позе Тресса поняла: они не поедут, пока она не скажет что-то в оправдание. — Да, пап, прости. — Девушка опустила взгляд на свои руки, в висках немного сдавило. — Я задумалась. — Будешь много думать — будешь плохо спать. А я напомню тебе, что у тебя скоро экзамены. Дьюс провёл ногтем по кожаной поверхности руля, царапая обивку. Было видно, что в том месте кожаный материал изрядно содрался, и казалось, что машина болезненно стонет от обнажившейся раны. — После экзаменов ты поедешь учиться в самый лучший колледж в стране — Institute of Ancient Technologies. А если не справишься… Дьюс достал из кармана чёрный блестящий портсигар с золотым узором, складывающимся в какой-то цветок, вынул сигарету и закурил от прикуривателя. Эта пауза, казалось, длилась вечность. Тресса уже предчувствовала, что отец скажет; она даже не заметила, как начала теребить свои прекрасные чёрные волосы, растягивая и ломая их дёргаными движениями. — …Если не справишься, то я лично отправлю тебя в ЭПЗ (Экваториальную Перерабатывающую Зону) прислуживать Агеру в качестве шлюхи. Ком в горле Трессы мешал дышать; казалось, что в глотке застряло сердце и пульсировало, отдавая в виски; жар пронизывал лицо. — Ты меня поняла? Дьюс наконец-то посмотрел на дочь; та больше походила на белый манекен, чем на живого человека. Почему он всегда к ней так строг? Почему она не может просто быть собой, быть Трессой? Почему она кому-то постоянно обязана и почему от неё всегда чего-то ждут? От этих мыслей глаза Трессы стали влажнеть, но плакать было запрещено — надо потерпеть, скоро всё закончится. Тресса сделала максимально беззвучный вдох, глаза высохли. — Да, пап, поняла. Тресса сглотнула, челюсть свело от напряжения. Дьюс наконец-то завёл машину, нажав на сенсорную кнопку под рулём. Это означало, что разговор окончен и ближайшие полчаса они будут молчать по дороге домой. Машина неспешно покинула территорию больницы, проехала через биосферное поле и направилась по небрежному асфальту в сторону города под проливным дождём. Воздух напитался прохладой и приятной влагой; Тресса любила дождь — он успокаивал её, будто убаюкивая своим шелестом. Маленькие ямки слегка подбрасывали машину, дворники метались из стороны в сторону, но видимость появлялась лишь на долю секунды, а затем вода настойчиво пыталась лишить зрения водителя. Этот цикл будет повторяться ещё долго. Город встретил их светящейся вывеской «Новый Вавилон». Как это иронично: вавилонцы пытались построить башню, чтобы достать до Бога, а сейчас новые вавилонцы построили башню, чтобы уйти от Бога. Пока машина мчалась по мосту к огням города, Тресса вспоминала историю, которую читала детям. Повезло, что она успела спрятать книгу в сумку — отец не одобряет художественную литературу, для него существует только учебная и научная, остальное — мусор. Они заехали в район Уоренс, на самую знаменитую его улицу — Ласт Хоуп. Здесь опасно ходить без оружия, потому что в этом районе обитает большинство банд Нового Вавилона и они терпеть не могут чужаков. В лужах отражались мерцающие вывески с названиями дешёвых мотелей, публичных домов и баров, а граффити с черепами в жёлтых и зелёных красках украшали множество домов. Улицы казались безжизненными; ржавеющие времянки стояли вплотную друг к другу, в каждом жилом блоке всего одно окно и одна дверь. На улице гнили древние «Спарки» — дешёвые электромобили от OmniCore, разбитые, обшарпанные. Машины уже никому не принадлежат; те, кто ими владел, скорее всего уже за Порогом, кормят червей, а до жестяных коробок без колёс уже никому нет дела. Печальное зрелище. Интересно, что бы сказали вавилонцы, если бы увидели, как живут люди в городе, который носит название одного из самых процветающих? Сразу за Уоренс дорога разветвлялась на несколько направлений: Локс-Аллей, Энджайн-Проспект, Платинум-Вэй и несколько жилых районов, которые обычно называют Чаптерами. Локс-Аллей — узкий проход между доками, где расположены шлюзовые камеры. Здесь часто орудуют банды, грабящие грузы. Энджайн-Проспект — задымлённый, вечно влажный район, над которым клубятся облака пара и дыма из вентиляционных шахт. Вдоль него — дешёвые закусочные и бары для рабочих, усеянные яркими вывесками с изображением фастфуда, пивных бутылок и силуэтов изящных обнажённых женщин. Энджайн-Проспект — производственный район; здесь мало жилых блоков, по крайней мере селятся там чаще всего работяги с фабрик или те, кто не может позволить себе жильё подороже. Расти-Лэйн — бывший металлургический район, где прямо над головой проходят магистральные трубы отопления, покрытые ржавчиной и вечно капающие конденсатом; большинство старых заводов переоборудовали в бары, мотели, стриптиз-клубы и даже клиники. Платинум-Вэй — центральный район города, самый облагороженный, самый чистый и самый дорогой; все магазины здесь продают только люксовые товары — от брендовой одежды и дорогого алкоголя столетней выдержки до премиальной туалетной бумаги и мыла на кокосовом молоке. Здесь возвышаются стеклянные небоскрёбы с огромными вывесками названий корпораций, одну из которых видно издалека: LifeLine — лидер среди корпораций по производству имплантов первого порядка. Именно эта корпорация находится под руководством Дьюса Децима, двенадцатого апостола Нового Вавилона и отца Трессы. Также в Платинум-Вэй расположены главные достопримечательности города: Цитадель Апостолов — самый высокий небоскрёб, в котором живут Совет Безопасности, апостолы, главные учёные и инженеры города, все элиты города; а перед ней — памятник основателям города — Эридану Дьюс-Примо и его сестре Мурене Дьюс-Примо. Мужчина с густой бородой, короткими волосами, в длинной одежде и женщина, чуть ниже мужчины, с длинными волнистыми волосами и в закрытом платье. Они стоят, держа друг друга за руки, и смотрят в ту часть города, откуда заходит солнце. Скульптура Эридана покрыта золотой краской, но она уже облетела, и местами из трещин проступает тёмный бетон, словно древнее зло выглядывает из-за блестящей оболочки. Мурена же была покрыта медью, но сейчас краска приобрела тусклый зелено-голубой оттенок, и кое-где образовались чёрные пятна из-за патинирования. Раньше эти фигуры выглядели изящно, в них видели олицетворение золота и меди: золотой апостол и его вечная тень — медная сестра. В учебниках истории о них пишут как о главных борцах за права и свободу, но многие также помнят их как тиранов и узурпаторов, которые пользовались властью так, как хотели, устраняли неудобных жестокими методами, продавали людей в рабство, наказывали за стукачество и клевету против них. Тогда зачем им поставили памятник? Может, они сами решили так себя увековечить, а теперь стоят на площади и молчаливо насмехаются над жителями Нового Вавилона? Дьюс ехал в сторону башни апостолов, но когда вдали показался памятник великим и ужасным основателям, мужчина повернул на перекрёстке налево и по набережной направился прямиком в Локс-Аллей. Таким людям, как Дьюс, не стоит появляться в таких местах, чтобы не замарать свою репутацию перед общественностью, но у Дьюса на этот счёт всегда был план. Бронзовый седан мягко подъехал к ограждению доков; Дьюс поднял ручник, тот со скрипом подчинился. Дождь не переставал лить, и теперь, когда машина полностью замолчала, звук дождя стал ещё более отчётливым. Внутри машины было гораздо уютнее и теплее, чем на улице. Если бы Тресса была с Эсмерай, она была бы рада остаться здесь и просто наслаждаться шумом дождя, разбивающегося о стёкла, но с отцом такого чувства не было. — Сиди здесь и не высовывайся. Дьюс снова смотрел куда-то вдаль, но не на дочь; его строгий тон звучал как угроза. — Да, пап, — одним словом сказала Тресса. Дьюс достал из нагрудного кармана своего костюма пару титановых безделушек; со стороны казалось, что это беспроводные наушники. Три нажатия на самой широкой части устройства — и оно, поморгав пару раз, засветилось жёлтым цветом. Дьюс прислонил одну из безделушек к щеке, и та присосалась, как пиявка; со второй было так же. Кроме странных титановых штук на лице Дьюса больше ничего не изменилось, но Тресса уже догадалась, для чего эти устройства. Это технология «замазывания» лица на камерах, сканерах и любых других устройствах, которые могли бы считать биометрические данные пользователя. Идеальная разработка для того, кто хочет избежать компромата, вот только это устройство запрещено на законодательном уровне, и добыть его у официальных поставщиков невозможно. Апостол быстрым движением снял с себя золотой плащ, кинул его Трессе в руки, даже не удосужившись проверить, поймала ли дочь вещь, знаменующую его статус и ответственность. Тресса неловко схватила плащ, который оказался тяжелее, чем казалось, и, аккуратно сложив, положила на свои колени. Дьюс вышел под проливной дождь, на секунду впустив холодный влажный воздух в машину, после неспешно направился к спуску к шлюзовым камерам. Воды там не было, разве только лужи из-за дождя. Силуэт мужчины скрылся, когда тот опустился на несколько ступенек за ограду, закрывающую доки от любопытных глаз. Тресса держала в руках плащ отца, рассматривая узор с цветами; она проводила пальцем по линиям, аккуратно выведенным чёрной краской по золоту. Почему-то плащ был холодным, хотя Дьюс только что его снял. Было странно держать в руках его вещь — ведь он никогда не подпускал её в свою квартиру и никогда не обнимал. Этот плащ по иронии случая стал первой и единственной близостью между отцом и дочкой. Девушка ощущала, как в её руках плащ начал теплеть; она поднесла его к лицу, чтобы рассмотреть мелкие узоры, и до неё донёсся лёгкий цитрусовый запах. Она раньше не замечала, как и чем пахнет отец, какие духи выбирает, для чего или для кого. Он называет её своей дочкой, но при этом Тресса ничего толком о нём не знает: что он за человек, какую еду любит, какую музыку слушает. Почему-то всегда так получается, что он предстаёт перед ней не как отец, а как Дьюс Децим, апостол, а большего не дано. Но при всём холодном отношении Дьюса к дочери Тресса была благодарна ему за то, что тот дал ей хорошую жизнь, дал самое лучшее, защитил её от влияния матери, которая, по его мнению, употребляла тяжёлые психотропные вещества. Тресса была благодарна, но только почему она не чувствует себя счастливой, хотя все, кого она знает, завидуют ей? «Мне бы твои проблемы» или «Цени, что имеешь, у меня даже своей комнаты нет» — что-то такое она слышала от сверстников, когда пыталась поделиться наболевшим, но обычно после таких разговоров она испытывала стыд и вину. Поэтому она перестала жаловаться. Даже Эсме она могла долго причитать, как тяжело учить нейробиологию, но тема личных переживаний была закрыта. Противное чувство поселилось внутри, будто кто-то царапал ей грудь изнутри. Тресса перевела взгляд в окно с её стороны. Улицы были пусты; из-за домов вдали вяло тянулся туман. Кажется, скоро наступят сумерки, а отца всё нет. Может, оно и к лучшему? Может, лучше просто остаться здесь, в тишине улиц, позволить туману и мраку окутать всё пространство вокруг, отдаться воле судьбы, забыть про все проблемы и наслаждаться безмятежностью и шумом дождя? Разве имеет значение, что случится в будущем? Какая разница, как она учится, как выглядит, как говорит? Всё это не имеет значения. Трессе бы очень хотелось, чтобы ничего в этом мире не имело значения; тогда бы она смогла обрести что-то более важное. Знать бы ещё, что это. Звук открывшейся двери заставил девушку подпрыгнуть на месте и резко обернуться. За руль сел её отец; его волосы и плечи были промокшими, с передних тёмных прядей падали маленькие капельки. Дьюс шумно выдохнул и облокотился на спинку сиденья, он молчал и глубоко дышал, словно только что убегал от кого-то, но за ним никто не гнался. Дьюс включил печку; тёплый сухой воздух окутал руки Трессы, отчего они покрылись гусиной кожей. Дьюс завёл машину, снова нажав на сенсорную кнопку; его пальцы подрагивали. Слегка повернув голову, мужчина взглянул в лицо своей дочери. Тресса опустила взгляд на руки отца, не желая встречаться взглядами. — После твоего дня рождения… — Дьюс сделал глубокий вздох, не отрывая взгляда от Трессы; глаза его были покрыты тенью. — Тебе нужно будет сделать одно важное дело. — Какое? — Тресса случайно прикусила кончик языка и почувствовала вкус железа во рту. В моменте она сжала плащ в руках и тут же освободила его от цепкой хватки. — Я всё скажу, когда придёт время. Дьюс перевёл взгляд за лобовое стекло, затем машина сдала назад и вывернула на дорогу. За памятником основателей у входа в Цитадель столпились люди с плакатами. Они что-то кричали в унисон, но издали не получалось разобрать слов. Тресса вжалась в сиденье, ей хотелось стать невидимой или слиться с салоном автомобиля. Бронзовый седан медленно объезжал толпу; Дьюс не смотрел на кричащих людей, а Тресса вглядывалась в их силуэты, одежду, пыталась найти причину, по которой они здесь. Наконец, когда машина чуть проехала толпу, Тресса смогла увидеть их лица и плакаты — кровь её похолодела. Разъярённые люди в масках кричали, махали руками, дрыгались, словно готовы были драться с невидимым врагом. На белых плакатах небрежно были написаны потекшие от дождя лозунги. Женщина в маске кролика, чёрной толстовке и дырявых джинсах держала плакат: «Смерть корпоратским свиньям!». Пожилой мужчина в потёртой военной форме одной рукой держал плакат: «Богатые живут вечно, бедные гниют заживо», второй руки не было вовсе — на её месте висел неумело завязанный в узел рукав. Сухая старушка, полусгорбившись, поднимала одной рукой над собой деревянный плакат на палке: «Мы имеем право жить»; она смотрела куда-то в землю и второй рукой придерживала поясницу. Какой-то бездомный мужчина с бородой, торчащей в разные стороны, в грязной одежде держал помятый листок газеты с надписью: «Корпорации лгут. Смерть была только началом». Женщина в белом платье с серыми пятнами, с потекшей тушью под глазами держала небольшую табличку на уровне груди: «Ваши законы писаны кровью наших детей». Худой парень был во всём чёрном — худи, штаны, бандана, кепка — и держал большой тканевый плакат с красной надписью: «Децима на мясокомбинат!». Женщины, мужчины, старики и даже маленькие дети стояли под проливным дождём и держали плакаты с угрозами апостолу. Может, это из-за их эмоций сгустились тучи; столько боли, ненависти и отчаяния расходилось волнами от протестующих. Дьюс остановил машину у высокого забора; лампочка над камерой горела красным, но через секунду замигала зелёным. На закрытой парковке был запасной вход в Цитадель. Это был непримечательный вход, ржавая дверь без каких-либо пометок и надписей; отсюда не было видно протестующих, но их голоса по-прежнему летали в воздухе, и можно было различить обрывки фраз: «…живодёры…», «…свиньи…», «…смерть апостолу…». — Иди в свою квартиру, у меня ещё дела. Дьюс взглянул на дочь и протянул руку. Девушка смотрела на ладонь, пытаясь понять, что от неё хочет отец. Она чувствовала себя как глупый котёнок, которому хозяин показывает пальцем на кусочек лакомства, а тот смотрит на сам палец. — Плащ, Тресса. Он сделал паузу между словами, глядя на девушку своими дымчатыми глазами, прикрытыми тяжёлыми бровями. Тресса слегка мотнула головой, отгоняя наваждение, и наконец заметила, что всё это время плащ Дьюса был у неё на коленях. Он был таким тёплым, словно стал частью её тела, но теперь ей придётся оторвать кусок себя и вернуть вещь владельцу. Она аккуратно протянула сложенный плащ отцу, словно держала ребёнка. Дьюс выхватил плащ и накинул его на колено, будто это был не символ власти, а коврик, об который обычно вытирают обувь перед тем, как зайти в дом. Девушка поспешно вышла из машины; дождь тут же заключил её в свои объятия, а ветер спутал чёрные локоны. Бронзовый седан резко тронулся с места и проскользил в открывающиеся ворота, а через пару секунд скрылся за поворотом, слившись с рестораном «Холли Терра», увешанным искусственной зеленью. Тресса вслушивалась в гул удаляющейся машины, но вскоре он затерялся в шуме города. Кремовое платье девушки намокло и свисало на фигуре, прилипая к телу. Холодный ветер заставил её съёжиться и зайти в тёплое сухое пространство белой башни. За дверью её встретили железные скрипучие ступеньки, по которым ещё предстояло подняться до лифта. Тот, кто занимался проработкой плана здания, явно не учитывал, что по лестнице будет подниматься девушка на каблуках. Тресса делала аккуратные шаги, стараясь не опираться на каблук, чтобы не терять равновесие. Минуя лестничный пролёт, девушка увидела надпись «Запасной выход» и стрелку, указывающую туда, откуда она только что пришла. Она выглянула вверх между лестничными маршами. Кажется, ещё два или три этажа. Ей не приходилось здесь раньше ходить; обычно она заходила с парадного входа, где её встречал улыбчивый швейцар, добрый старенький охранник и администратор, который каждый день показывал ей дорогу к лифту для жителей люксовых квартир. Сейчас же она ощущала себя грабителем, который ищет лазейку, чтобы забраться в неприступную крепость апостолов, или как крыса, ищущая способ втиснуться в свою уютную мышеловку. Забравшись на последний этаж, её взору предстала шахта лифта, по-видимому, старого образца: она была ржавая, закрытая решётчатой дверью. Вся эта конструкция напоминала клетку, бесконечно длинную вверх и бесконечно длинную вниз. Выглядело совершенно ненадёжно и довольно пыльно, словно тут давно никто не ходил. От этой мысли девушке стало не по себе: а вдруг она застрянет тут или трос оборвётся, как в страшных фильмах? Тревога усиливалась, но желание попасть в тёплую кровать всё-таки пересилило. Девушка вжала круглую кнопку вызова в стену; та мерзко скрипнула и вернулась обратно. Башня ожила: механизмы стучали, стонали, спускаясь эхом по лестнице вниз, словно пытались сбежать. Снизу показался лифт; в нём тускло горела лампочка, освещая грязно-коричневые стены. Лифт принёс с собой запах сырости — это было странно. Никогда раньше в Цитадели апостолов не было протечек. Девушка сделала нерешительный шаг в лифт, проверяя его на прочность; лифт не реагировал. Затем она полностью зашла внутрь. Справа от входа располагалась панель с круглыми кнопками; некоторые из них были поцарапаны, некоторые треснули. Кнопка с номером «1» подсвечивалась грязно-жёлтым светом. Но вот что странно: Тресса была уверена, что в Цитадели шестьдесят шесть этажей, но на панели их было шестьдесят семь. Лишней была кнопка с номером «0», зачёркнутая красным маркером. Её точно не было в лифте главного входа. Рука сама тянулась нажать на загадочную кнопку; любопытство боролось со страхом перед неизвестным. Палец Трессы остановился в сантиметре от кнопки. Она ждала чего-то. Ждала, что кнопка укусит её палец или просто исчезнет, будто это была всего лишь фантазия, но ничего не происходило. Что там может скрываться? Почему кнопка зачёркнута? Почему тут давно никто не ходит? Мысли кружили в голове роем, одна за другой. Тресса одёрнула руку; в голове зазвучали слова отца: «Будешь много думать — будешь плохо спать». Девушка нашла кнопку с номером «62» и вдавила её в панель. Лифт дёрнулся и пополз вверх; железная лестница скрылась за кирпичной стеной. Лифт неспешно тянулся вверх; если бы не меняющийся рисунок кирпича перед девушкой, она бы подумала, что лифт стоит на месте. Тресса обняла себя руками; мокрая одежда вжалась в плечи, и из неё потекли капли влаги. Запах сырости усилился, но непонятно, откуда он идёт — снизу или сверху — и что могло протечь. Интересно, бывал ли тут её отец? А если протестующие так и будут там стоять, то им придётся каждый день тут ходить? Тресса подняла взгляд вверх; лампа над головой закрывалась плотным матовым стеклом, на котором виднелись чёрные точки — несколько мёртвых мух. Бедняги, они пытались спастись, идя на свет, но оказались в ловушке. От мыслей отвлекали скрежеты троса, какие-то стуки и щелчки. Тресса вслушивалась в каждую ноту этой древней мелодии, живот немного крутило, воздуха становилось меньше. Шахта стала сужаться, стены лифта поползли друг к другу. Тресса поймала себя на том, что дышит слишком часто — прямо как тогда. В мыслях всплыли образы и ощущения, которые она поклялась забыть; холодный пот стекал по лбу, или это была влага от дождя? Тресса пыталась отогнать воспоминания, но те настойчиво стучались в мозг. Она была маленькой, когда это случилось. Был какой-то праздник; кажется, это был важный для неё день, но какой именно — никак не вспомнить. Она шла с Эсмерай домой, увлечённо болтая о школьных достижениях, хвасталась успехами, когда подруга пригласила её к себе на ночёвку. Мама Эсмы была тогда жива, и Тресса очень любила эту прекрасную женщину — возможно, потому что хотела видеть в ней свою маму. Тресса радовалась этому предложению: впервые её позвали в гости. Но впереди было самое сложное — отпроситься у отца. Дьюс в те времена был немного моложе; у него не было седины, его глаза ещё не заполнились дымом, в них ещё пробивался свет. Тресса пришла в кабинет к отцу; тот, как всегда, был занят, читал какие-то документы на голографическом мониторе. В коричневом кожаном кабинете стоял запах жжёного табака, жёлтый луч пробивался в окно, подсвечивая летающие пылинки. Маленькая Тресса сделала глубокий вдох и на одном дыхании отбарабанила просьбу пустить её на ночёвку. Отец, не отвлекаясь от монитора, выдал режущее: — Нет. У девочки сжалось в груди, обида скопилась в уголках глаз, но она не готова была отступить. На панели подсвечивалась цифра «22». Лифт тряхнуло. Тресса пыталась надавить на жалость, своим тоненьким голоском она стучалась в сердце отца, но ответ был тот же. Ком в горле мешал дышать, нос щекотало от накатывающихся слёз. Девочка сжала крохотные кулачки и дрожащим голосом потребовала отпустить её — она считала, что это будет справедливым за её старания. Дьюс нахмурил брови и перевёл взгляд на девочку; этот взгляд навсегда врастёт в его мимику — строгий и властный. Его голос понизился. — Кажется, ты забыла, о чем мы недавно говорили. Холодный взгляд отца ощупывал лицо девочки. Тресса молчала; она не могла вспомнить, о чём говорит отец. — Я дал тебе возможность жить по-человечески: в хорошем доме, с хорошей едой и лучшими учителями. Взамен ты должна слушаться меня. Дьюс даже не моргнул; его маска была непробиваема. — Но… — Тресса пыталась возразить отцу, её взгляд был умоляющим. — Беспрекословно. Дьюс повысил голос, поставив точку в разговоре. Из чистых голубых глаз девочки потекли ручейки, но сердце отца по-прежнему было закрыто для неё. Этаж «31». Тресса побежала к себе в комнату, прыгнула на кровать и, ткнув лицо в подушку, разрыдалась. Почему он лишает её радости? Почему игнорирует её чувства? Разве она не заслужила хоть немного любви? Сердце сжималось, подушка терпеливо впитывала солёную влагу. Когда она успокоилась, она приняла решение: она не хочет ждать благословения отца, она всё равно уйдёт к подруге, когда отец уедет по работе. Когда отец уехал, девочка убедилась, что он уже далеко, и выбежала на улицу. Тогда тоже шёл дождь, но он был другим. Тресса бежала к дому подруги; она впервые испытала это ощущение — эйфорию и страх одновременно, чувство свободы колотилось в груди маленькой птичкой. В доме Эсмерай все её уже ждали. Был накрыт стол, в основном из синтетических продуктов, но почему-то еда казалась невероятно вкусной; в ней было особенное тепло, которого дома Тресса никогда не ощущала. После ужина все болтали, смотрели телевизор; на улице расходился дождь. Тёплый свет проникал во всё вокруг, детский смех лился рекой; родители Эсмы сидели на диване, приобнявшись, они нежно улыбались. Ведь… это был день рождения Эсмы. Тресса посмотрела на панель лифта — этаж «42». Кровь пульсировала в виске; казалось, стены вот-вот сожмут её в кокон и раздавят. Из прихожей послышались три громких удара — кто-то с силой бил дверь снаружи. Всё в квартире замерло. Маленькая Тресса почувствовала, как лоб начал гореть, а виски вжиматься внутрь. Только в этот момент она начала осознавать последствия своего поступка. Никто из семьи Эсмы не знал, что Тресса — дочь апостола; она сознательно поставила их под удар, думая лишь о себе. Отец семейства направился к двери; казалось, он шёл неестественно медленно. Эсма посмотрела на трясущуюся подругу, и ей тоже стало не по себе. Хотелось кричать: «Не открывайте дверь! Не пускайте его!» — но голос пропал, Тресса не могла выдавить ни звука. Входная дверь открылась, впустив холодный ветер и высокого мужчину в золотом плаще. Дьюс посмотрел отцу Эсмы в глаза и процедил сквозь ровные зубы: — Где моя дочь? Тут же его взгляд уцепился за Трессу. Девочка почувствовала, как невидимые руки ощупывают её лицо, пытаясь залезть в глаза, уши, мозг и даже душу. Её затошнило, живот болезненно сжался. Дьюс рукой отодвинул отца Эсмы и направился к дочери, оставляя за собой грязные следы на белом ковре. Мать Эсмы взяла дочь за руку и отвела в сторону, оставляя Трессу один на один с озлобленным родителем. Дьюс остановился в метре от неё; его взгляд был сверху вниз, зрачки обуглились красным, по радужке проступили струйки дыма. Его голос был ниже, чем обычно: — Что ты тут делаешь? Тресса опустила глаза в пол, на туфли отца, с которых стекали грязные капли. Она не знала, что сказать; дышать стало невыносимо тяжело. — Что ты тут делаешь, Тресса?! Голос отца разнёсся по всей квартире; жители дома молчали. Тресса их не видела, но ощущала их взгляды спиной. Девочка вжала голову в плечи. Единственное, что она смогла выдавить из себя, — это сдавленное: — Прости… Голос отца разразился громом; он кричал на дочь, заставляя её маленькие плечи дрожать. — Как ты посмела меня ослушаться! Я дал тебе жизнь — хорошую, между прочим, жизнь! А ты так мне отплачиваешь? Плюешь мне в лицо, плюешь на мои слова? Так может, ты останешься жить у своих друзей? Может, они дадут тебе жизнь получше? Он продолжал кричать несколько минут; его голос впивался в виски всех, кто был в комнате. Тресса очень хотела, чтобы кто-то вступился за неё, поддержал хотя бы словом, но все молчали. Наверное, она это заслужила. В глазах всё плыло от нахлынувших слёз. Лифт остановился, издав короткий звонок; на панели горел кружок с цифрами «62». Двери позади неё открылись, впустив тёплый сухой воздух и белый свет в лифт. — Милая, как ты там оказалась? — позади Трессы послышался тёплый и немного электронный голос. — Эта шахта заброшена, использовать устаревшее оборудование небезопасно. Девушка обернулась. Перед ней был выход на её знакомый этаж; за дверьми стоял голографический красный знак «Не работает». Так вот что было за этой надписью — просто старый лифт. — Здравствуй, бабушка Хельга. Папа сказал подняться здесь. Девушка шагнула за красную голограмму на зелёный мрамор с золотыми и белыми трещинками. Прямо перед ней материализовалась элегантная старушка; её облик собрался из зелёного света, как пазл. Каждый пазл инкарнировался в воздухе и вставал на своё место, образуя единый образ. Старушка была ростом с Трессу, хотя её ноги были почти прозрачными, и сквозь них можно было увидеть узор мрамора. Седые волосы собраны в свободный пучок, из которого по бокам свисали аккуратные короткие пряди; элегантное тёмно-зелёное платье с коротким рукавом и широким вырезом на груди прекрасно подчёркивало хрупкий силуэт пожилой леди. — Милая, ты что-то путаешь. Может, ты перепутала двери? В любом случае, больше не пользуйся этим ходом, там опасно. Старушка улыбнулась своей цифровой улыбкой и провела неосязаемой сухой рукой по лицу девушки. И тут же ахнула: — Милая, да ты вся промокла! Пойдём скорее, я всё для тебя приготовлю. Тут же образ доброй леди испарился так же, как и появился, но голос её продолжал звучать из динамиков в верхних углах бежевых тёплых стен: — Я заварю тебе чай и налью горячую ванну. Не задерживайся. От голоса бабушки Хельги все болезненные чувства растворились, оставив лишь лёгкую пульсирующую боль в затылке. Девушка вышла из закутка с запрещающим знаком и направилась по коридору. Внезапно она вспомнила, что её одежда всё это время была мокрой и липла к телу, но это уже не вызывало отвращения: ведь она уже дома, наконец-то тяготы сегодняшнего дня можно оставить позади. Одна из немногочисленных дверей на этаже открылась. Над дверью висели белые цифры «56»; они были довольно массивными, и Тресса боялась стоять под ними. Квартира встретила теплом и запахом свечей с ароматом ванили. Напряжение ушло окончательно. Квартира хоть и была студией, но довольно большой. На полу изящно растекался голубоватый мрамор, поблёскивая золотыми жилками. Обычно кремовые стены в холодном полумраке окрасились в тёмно-синий; на них были оранжевые пятна от маленьких лампочек, висевших вдоль стен до самого окна — они показывали дорогу в сумерках молчаливой квартиры. Опершись о стену, девушка сняла босоножки, которые, как оказалось, уже натёрли ей ноги, оставив красные пятна на стопах. Чуть поодаль у входа в гостиную-спальню открылась дверь в ванную, заехав в стену. — Ванная готова, дорогая. — заботливый голос бабушки Хельги звучал с потолка. Пенная ванна исходила паром и цветочными нотками. — Спасибо. Девушка с трудом сняла через голову цепкое платье, которое хваталось за её спину и волосы. Сейчас в руках платье ощущалось как скользкие водоросли. Тресса закинула его в стерилизационную машину, туда же кинула нижнее бельё, которое было частично сухим, но таким же цепким. Тресса погрузила левую ногу в воду; в местах мозолей защипало. Хотелось одёрнуть ногу, но Тресса терпела — это будет недолго, скоро боль сменится блаженным теплом. Так и случилось. Тогда она перенесла вес на левую ногу и погрузила правую — снова тот же ритуал: боль, а затем блаженство. Тресса мягко села в ванну; пузырьки обволокли её грудь и плечи. Горячая вода заставила ноющие мышцы расслабиться; чёрные локоны извивались под водой, как маленькие игривые угри. Так мало нужно для счастья: горячая ванна, тишина и пузырьки, которые тихо лопаются на коже. Тянуло в сон. Тресса положила голову на бок, упершись в край ванны. Так спокойно и хорошо… Вот бы остаться здесь навсегда. В сознание стали просачиваться неприятные мысли. Что это за запасной выход, который видели все, но по которому никто не ходит? Почему отец остановился именно там? И что за нулевой этаж? Тресса приподнялась. — Бабушка Хельга, — девушка подняла голову, словно её собеседница висела на потолке. — Да, милая? — голос сверху залил нежностью пространство ванной. — Сколько этажей в Цитадели? На секунду девушка засомневалась, стоило ли вообще спрашивать. — Шестьдесят шесть, милая. А что? — А есть ли подвал или нулевой этаж? Девушка подняла брови и опустила взгляд на клубки пены. — Нет, я бы знала, — задумчиво произнесла бабушка Хельга. — А ты что-то видела там, в заброшенном спуске? Девушка на секунду задумалась. Стоит ли ей говорить бабушке правду? Что, если она случайно узнала ещё одну отцовскую тайну, о которой никто не знает? В таком случае бабушке не стоит знать о нулевом этаже. Что будет, если отец узнает, что Тресса ходила не там, где положено, да и видела то, что видеть не должна? — Нет, бабушка, просто интересно. Тресса снова легла в ванну и решила оставить эти вопросы пока без ответа. После ванной день казался не таким плохим. Девушка надела свою любимую плюшевую пижаму и, высушив блестящие чёрные волосы, села за небольшой столик из тёмного дерева. Там уже стоял её ужин, заботливо подготовленный бабушкой. Она хоть и нематериальная, но под её руководством — вся Цитадель, в том числе автоматизированная кухня. На тарелке красовался горячий стейк из свинины, окружённый сладким перцем, салатом и с кусочком свежего хлеба. При виде мяса во рту проступила слюна. Наевшись досыта, Тресса поблагодарила бабушку Хельгу за труд и вяло пошла в сторону кровати. На улице уже совсем стемнело. Девушка остановилась у окна, которое занимало всю стену. Город светился неоновыми цветами; шум на улице не прекращался. Вдали послышался вой полицейской сирены, где-то на окраине слышны выстрелы. Девушка открыла перед собой окно — оно было таким большим, что в него можно было беспрепятственно выйти. Шум города ворвался в квартиру, наполнив всё пространство какофонией. Тресса сделала маленький шаг к окну, а затем ещё один. Оконная рама впивалась в ямки ступней; свежий влажный воздух нежно целовал её щёки. Девушка была ровно наполовину за пределами дома — такое странное чувство: баланс между жизнью и смертью. Всего какие-то несколько сантиметров отделяют её от свободного падения. Пусть будет, что будет. Девушка закрыла глаза; она слилась с воздухом, шумом города, запахом сырости и смога. Тресса развела руки в стороны, приглашая мир в свои объятия. Может, нет смысла ложиться спать? Может, просто сделать шаг и закончить всё на этом прекрасном моменте? Тресса заметила, что всё это время она улыбалась — не фальшиво, а по-настоящему. Чёрные волосы развевались внутрь квартиры; в лёгких гулял осенний ветер. Если бы у неё была возможность, она бы всё отдала, чтобы сейчас расправить крылья и улететь далеко — туда, где никому не будет дела до того, чья она дочь, как она учится и как выглядит; туда, где она сможет быть просто Трессой. Эти фантазии разогревали тёплый огонёк в груди; это было похоже на предвкушение чего-то прекрасного, будто сейчас случится что-то непоправимо прекрасное, что может дать ей то, чего она ждала всю жизнь. Внизу послышалось шуршание, скрип, а затем лязг железа о железо. Звуки казались знакомыми — похоже на машину отца. Тресса резко открыла глаза, отчего потеряла равновесие и, балансируя на одних пятках, выгнулась назад. От удара копчиком о пол глухой звук отразился от стен. Девушка вскочила, кривясь от боли в пояснице, закрыла окно и вновь посмотрела вниз. С такой высоты было сложно что-то рассмотреть, но ей чудился силуэт отцовской машины на парковке. Почему-то Трессе стало стыдно за то, что сейчас было, будто она опять позволила себе лишнего. Тресса провела ладонью по волосам, шумно выдохнула и взглянула на кровать. На постели уже расположился рассеянный лунный свет с улицы; он ждал её. Тресса легла в холодную, но такую зефирно-мягкую постель. Спустя пару минут под одеялом уже ощущалось тепло; оно убаюкивало девушку, зазывая в глубокий сон. Завтра ей снова придется натянуть маску дочери апостола, но сегодня, она может отдохнуть.