Часть 2

      Мария сидела на узкой койке, прижавшись затылком к холодной стене. Шершавая поверхность царапала кожу, но эта боль была единственным, что связывало её с реальностью. Пальцы механически перебирали друг друга, потирая покрасневшие запястья. Металла на них больше не было, но фантомная тяжесть наручников все ещё осталась.       До суда её оставили здесь — в "транзитной" зоне. Никаких прогулок, никаких звонков. До предъявления официального обвинения и первого слушания её судьба зависела от того, как быстро бюрократическая машина провернет свои шестеренки, чтобы перенаправить её в общую тюрьму.       Одиночная камера пахла хлоркой, перемешанной с сыростью бетона и кислым душком чужого пота, въевшегося в стены десятилетиями. К этому запаху невозможно было привыкнуть. Каждый раз, когда она делала вдох тошнота подкатывала к самому горлу, заставляя судорожно сглатывать сухую слюну.       Где-то в конце коридора зашелся в лающем кашле другой заключенный, и этот звук, многократно отразившись от бетона, превратился в жуткое эхо. Мария вжала голову в плечи.       Лязгнуло окошко в двери. На узкий выступ с грохотом приземлился пластиковый поднос. Серая жижа, отдалённо напоминающая похлебку, комок слипшегося, сухого риса и пара кусков курицы, кожа которой была подозрительно синюшной. Запах варёного жира смешался с запахом камеры, создавая невыносимый коктейль. От этого Марию замутило с новой силой. Она смотрела на этот поднос, брошенный как собаке, и чувствовала, как желудок скручивается в тугой узел.       Она прикрыла глаза, и темнота тут же наполнилась вкрадчивым, обволакивающим голосом:       "Вопрос в том, какую версию происходящего я сочту… убедительной".             Внутри всё тянуло. Та самая пустота, которую он оставил в ней, теперь пульсировала. Перед глазами всплыло его лицо. Темные, проницательные глаза, смотрящие из-под тяжелых век с тем самым пугающим спокойствием. Фантомный запах табака и дорогого виски на мгновение перебил вонь хлорки, и это было почти облегчением, если бы не следовавшая за ним тошнота.       Она снова почувствовала его взгляд, скользящий по её лицу, по шее, по ключицам. Слышала ритмичный стук ручки о стол. Видела, как он медленно вращает её между длинными, аристократичными пальцами.       "Здесь лежит то, что даст вам свободу… Всё, что нужно".       Его обещание, завуалированное в красивые, почти поэтичные фразы о спасении, о свободе, о возможности снова коснуться руки матери. А потом всё превратилось в лихорадочный, болезненный сон.       Память предательски воскресила, как его пальцы впиваются в её бёдра; как холод столешницы врезался в ладони; как каждый его толчок отдавался в её теле гулким эхом, ударяя в самую глубину, заставляя цепи на запястьях звенеть в такт этому безумному, унизительному ритму. Она снова почувствовала, как он прижимает её спину к своей груди, как его пальцы смыкаются на её горле, заставляя запрокинуть голову.       Мария судорожно сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от фантомной боли. Прерывисто втянула воздух, зажмурилась до боли и ещё сильнее прижала колени к груди.       Она пыталась стать меньше, исчезнуть, раствориться в серой массе бетонного угла, пока резкий, лязгающий звук открывающегося засова не выдернул её в реальность.       — Сильвейра, на выход! — низкий, прокуренный голос надзирателя ударил по ушам.       Мария подняла глаза. Огромный мужчина в форме нетерпеливо ударил наручниками о стену, и этот металлический звон отозвался дрожью в её позвоночнике.       — Руки, — коротко бросил он.       Она послушно встала. Ноги были ватными, но она заставила себя подойти. Заметив её медлительность, амбал недовольно рыкнул:        — Пошевеливайся, у нас тут не курорт.       Металл привычно и холодно защелкнулся на запястьях, впиваясь в те же места, где кожа ещё горела после кабинета Фонойосы.        — Пошла, — надзиратель кивком указал на дверь.       Коридоры тюрьмы казались бесконечными лабиринтами из выцветшей краски и эха чужих шагов. Они остановились перед массивной дверью без единой надписи. Надзиратель снял наручники и жестом приказал войти. Мария сделала глубокий вдох, её сердце забилось где-то в гортани. Она хотела помедлить, задержать это мгновение относительного покоя, но грозный взгляд конвоира заставил её переступить порог.       Зайдя внутрь, она замерла. Воздух в комнате для свиданий был другим — он пах дорогим табаком, кожей и тем самым мужским парфюмом, который она ненавидела с детства.       — Ты что здесь делаешь? — выплюнула она, даже не пытаясь скрыть раздражение и дрожь в голосе.       Мужчина, стоявший у стола, неспешно поправил идеально сидящий пиджак. Он выглядел как воплощение успеха: седина на висках только добавляла ему авторитета, а взгляд был тяжелым, привыкшим подавлять. Мария не заметила, как за её спиной закрылась дверь. Она смотрела на него, и её зубы непроизвольно сжались так сильно, что заныли скулы.       Мужчина не ответил сразу. Он обвёл взглядом убогую комнату для допросов, и на его лице проступило выражение глубокого брезгливости, будто он случайно наступил в грязь в своих туфлях ручной работы.       — Мне позвонил один очень приятный молодой человек. Луис, кажется? — он произнес это имя с легким налетом пренебрежения. — Бедняга буквально обрывал телефон моего секретаря. Я уже дал распоряжение помощнице передать его контакты любому из наших младших юристов, но... он стал говорить о тебе. И я срываюсь с места, лечу сюда через весь город, откладываю дела холдинга, а мне — ни "здравствуй", ни "как я скучала". Так ты что, Мария... совсем не рада меня видеть?       — Рада? — она агрессивно склонила голову набок, и в её глазах вспыхнул огонь. — Да я каждый день молю бога, чтобы ты сгнил в какой-нибудь канаве.       Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску из камня. Она знала каждый его жест, каждую фальшивую ноту в голосе. Её дрожь исчезла, сменившись ледяным, вибрирующим напряжением.       — Мария, сядь, — он открыл папку, его голос стал сухим и деловым. — Ты всегда была склонна к драматизму, — он даже не взглянул на неё, сосредоточенно поправляя запонку на манжете. — Но сейчас не время для твоих детских обид. Посмотри на эти бумаги.       Но она не села. Напротив, медленно выпрямилась, и этот жест был похож на то, как натягивается тетива перед выстрелом. Она смотрела, как его холеные пальцы перелистывают страницы дела.       — У нас мало времени. Твой Луис... очаровательный юноша. Знаешь, я даже благодарен ему. Без его звонка я бы узнал обо всем из газет, а тогда было бы слишком поздно.       Мужчина перелистнул страницы.       — А без хорошего адвоката ты отсюда не выйдешь.       — Я не хочу, чтобы ты меня защищал, — она осталась стоять, вцепившись пальцами в край своей одежды. — Справлялась же как-то без тебя. Справлюсь и сейчас.       — Справлялась? Тебя втянули в дело об убийстве сына полковника Томайо, Мария. Ты хоть понимаешь, что это значит? Это не та история, где можно просто... — он неопределенно покрутил в воздухе холеной кистью, — похлопать своими чудесными ресницами и ждать, пока суровые дяди в форме растают и откроют перед тобой дверь. Это уровень, где решения принимаются за закрытыми дверями, в кабинетах, о существовании которых ты даже не догадываешься. Тебе нужно было звонить мне сразу, в ту же секунду, как на тебя надели наручники.       Он наконец поднял на неё взгляд — тяжелый, лишенный всякого сочувствия.       — Иначе останешься гнить в тюрьме до конца своей жизни, если...       — Гнить? В тюрьме? — Мария перебила его так тихо, но весомо, что звук едва не утонул в гуле вентиляции. Она сделала медленный шаг к столу, её грудная клетка поднималась тяжелыми, рваными толчками. — Знаешь, кто сейчас действительно гниет? Моя мать. Она гниет в той постели, из которой не может встать. И знаешь, кто в этом виноват? ТЫ. Я бы лучше сдохла здесь, чем позвонила тебе.       Он хотел что-то вставить, но она не дала, её голос сорвался на ядовитый шепот:       — И я гнила там каждый день, глядя, как ты уничтожаешь в ней жизнь. Все те годы, в той квартире, которую ты превратил в камеру пыток.       — Твоя мать… — он замолчал на секунду, и его челюсть заметно напряглась. — Она всегда была мастером доводить ситуацию до предела. Она провоцировала меня, Мария. Каждый. Божий. День. Я просто пытался сохранить в этом доме хоть какое-то подобие дисциплины.       — Ты называешь "дисциплиной" то, что она боялась звона твоих ключей в дверном замке? — Она подошла вплотную, так что почувствовала запах его дорогого одеколона, от которого её мгновенно затошнило. — А я? Я тоже тебя провоцировала?       Её дыхание стало тяжелым, воздух выходил сквозь сжатые зубы. Глаза горели яростью, обидой и каждым болезненным воспоминанием, которое она хранила в себе, как осколок битого стекла в самом сердце.       — Не начинай, — мужчина медленно прикрыл глаза, и Мария заметила, как его холеные пальцы на краю стола едва заметно дрогнули. — Ты не знаешь, о чем говоришь.       — Не начинать? Боишься, что я тебя опять "спровоцирую"? — Она заглянула ему прямо в глаза. В те самые глаза, которые она каждое утро с содроганием видела в зеркале и которые ненавидела в себе больше всего на свете. — Боишься не сдержаться? Так ударь меня! Ну же! Прямо здесь. Покажи им всем свою "дисциплину".       Она видела, как желваки на его лице заходили ходуном, как плотно сжались его губы в тонкую линию. Её трясло — от ярости, от несправедливости, от того, что этот человек вообще смеет дышать с ней одним воздухом.       — Конечно, сейчас ты не посмеешь, — она горько, надломленно усмехнулась. — Твоя хваленая репутация не выдержит этого. Акции твоего "непогрешимого" холдинга полетят к чертям, если в заголовках напишут, что лучший адвокат страны — обычный кухонный боксер. Боишься, что я расскажу всем, какой ценой досталась твоя безупречность.       Она наклонилась к самому его уху, её голос сорвался на обжигающий шепот:       — Тебе ведь только это и важно, верно? Вытащить меня отсюда, чтобы не марать свой чистенький фасад фамилии. — Она сделала шаг в сторону, театрально взмахнув скованными руками, будто обводя невидимый газетный заголовок. — "Падение империи Сильвейра: единственная дочь главы холдинга обвиняется в кровавой расправе". Или нет, лучше так: "Всемогущий адвокат не смог уберечь собственную кровь от тюремных нар".       Она сделала еще полшага, сокращая дистанцию до минимума. Её голос сорвался на ядовитый, обжигающий шепот:       — Тебе плевать на меня так же, как было плевать на маму, когда она умоляла тебя остановиться. Да меня тошнит от тебя. Не нужно строить из себя заботливого отца.       Мария резко отшатнулась, словно само прикосновение воздуха рядом с ним было токсичным. Она бросилась к двери и забарабанила по ней кулаком со всей силы, даже не чувствуя боли в костяшках.       — Откройте! Живо! — закричала она, не сводя яростного, воспалённого взгляда с отца.       Дверь со скрежетом распахнулась, в проеме появился надзиратель. Мария обернулась к отцу последний раз, её лицо было белым, как мел, а глаза горели безумным блеском.       — Я отказываюсь от адвоката, — бросила она офицеру. — Уведите меня.       Она вышла в коридор, не дожидаясь ответа, чувствуя, как за спиной захлопывается дверь, отсекая её от прошлого.       Он медленно опустился на стул, глядя на папку, которая так и осталась лежать на столе нетронутой. В тишине допросной его дыхание казалось слишком громким. А потом он резко встал, поправил пиджак одним резким, почти злым движением и рывком открыл дверь.       — Эй! Ты. — Он кивнул надзирателю, и в его голосе снова была та самая ледяная уверенность, которая заставляла людей подчиняться. — Я видел здесь инспектора Фонойоса. Он всё ещё блоке администрации?       — Да, сеньор Сильвейра. Он просил не беспокоить его до вечера. Потом он уезжает в Мадрид.       — Отведи меня к нему. Сейчас же.                     Мария мерила камеру медленными шагами. Три шага до стены, разворот, три шага обратно. Пятки глухо стучали по бетону, и этот ритм помогал не сойти с ума. Поднос с едой стоял нетронутым; серая слизь похлебки покрылась пленкой, напоминая Марии её собственную жизнь — такую же застывшую и тошнотворную.       Запах вареного жира смешивался с едким духом хлорки, но её рецепторы были забиты другим. В легких всё еще стоял аромат табака и тот холодный, стерильный запах отцовского одеколона. Два мужчины, и оба пахли одинаково — властью и безнаказанностью.       Она легла на кушетку, не заботясь о том, насколько грязным был этот кусок брезента. Холод бетона прошивал одежду, добираясь до костей, но внутри всё горело.       Мария чувствовала себя разобранной на части. Она продала себя инспектору, вывернув себя наизнанку на том столе, чтобы спасти мать от одинокой смерти, чтобы не унижаться перед отцом, моля о помощи. И каков итог? Она здесь. Снова в кандалах, а на пороге — отец, человек, чей голос в детстве заставлял её задыхаться от ужаса под кроватью. Но она раз за разом твердила себе: она больше никогда не увидит ни того, ни другого.       Как только она внушила себе спокойствие, на сколько это было возможно, дверь лязгнула. Вошел надзиратель.       — Встала, — приказал он, и его тон не предполагал дискуссий.       Мария шумно и раздраженно выдохнула через нос.       — Я же сказала, что отказываюсь от этого адвоката, — отрезала она. — Дайте мне государственного. Или я буду защищать в суде себя сама.       — Сказано встать и идти.       Снова наручники. Снова холод стали на запястьях и бесконечные коридоры.        Её привели к той же самой комнате. Мария замерла перед дверью, но надзиратель грубо подтолкнул её в плечо, заставляя зайти внутрь.       Она ввалилась в комнату. Медленно, преодолевая судорогу в шее, и начала поднимать взгляд. Один вид человека в комнате заставил её сердце остановиться. Наручники резко сдавили запястья, когда она непроизвольно дернулась назад.       Инспектор чуть приподнял бровь, и на его губах появилась тонкая, ледяная улыбка. Мария не смогла сказать и слова. Даже выдавить звука.       Надзиратель снял с нее наручники. Фонойоса поднялся и подошел к надзирателю, который остался стоять около двери, как охранник, продолжая смотреть на заключенную.       — Оставь нас, — инспектор кивнул ему, и тот послушно вышел.       Мария проследила за ним через плечо. Когда Де Фонойоса проходил мимо, она проводила его взглядом исподлобья. Он прошел мимо неё, потом отодвинул её стул.       — Присаживайся.       Но она стояла на месте, смотря на него из-под век, которые предательски дрогнули. Но не от страха — от злости.       — Хорошо, ты можешь стоять, — он сел на свою сторону.       Он открыл кожаную папку. Ту самую, что лежала перед ней, когда она платила за "свободу". Он медленно прошелся по строкам, пока она не сводила с него испепеляющего взгляда. Дочитав до середины, он резко поднял глаза, натыкаясь на её взгляд. Он медленно положил лист в папку, не закрывая её, и откинулся на спинку стула.       — Сильвейра… Сильвейра… — прошептал он, глядя на свои пальцы, будто на них осталась пыль.       — Вы обещали мне свободу, — наконец сказала она.       Он задумчиво поднял глаза кверху и прикрыл папку.       — Тебе лучше присесть.       — Вы обещали мне свободу, — повторила она громче, оставаясь на месте.       Он выдохнул и поднялся с места. Подошел ближе, рассматривая её как артефакт в музее за стеклом.       — Странно... В прошлый раз ты была куда более… мягкой. И гораздо сговорчивее, — он сделал шаг и протянул руку, едва касаясь кончиками пальцев пряди волос на её щеке.       Мария резко дернула головой в сторону, обрывая этот контакт. Он усмехнулся и тут же отпрянул, делая шаг назад, но она всё равно фантомно продолжала чувствовать его пальцы на своей коже. По телу прошла дрожь, а в солнечном сплетении завязался тугой, болезненный узел.       — Судьба — дама капризная, и сегодня она снова привела тебя ко мне, — Де Фонойоса отошел к окну, заложив руки за спину, и стал разглядывать серый внутренний двор тюрьмы.       Мария сжала зубы так, что заболели скулы. Он обернулся через плечо, окинув её насмешливым взглядом.       — Какая поэтичная ирония. Вы так отчаянно боролись за свою свободу, — он полностью повернулся к ней, оставаясь у окна, — и так легко отказываетесь от адвоката сейчас. А как же ваша мать? Вы снова о ней не думаете?       — Если бы вы сдержали своё слово, мне не нужен был бы адвокат.       — О, — он изобразил искреннее удивление и мягко улыбнулся. — Напомните мне, сеньорита Сильвейра, что именно из обещанного я не сдержал?       Он медленно обошёл стол и уперся поясницей в его край, глядя на неё сверху вниз с чуть приподнятым подбородком. Мария сощурила глаза, чувствуя, как внутри закипает ядовитая смесь из стыда и ярости.       — Вы обещали мне, что после того, как... — она запнулась, сглотнула, и воспоминание о холоде этого самого стола накрыло её с головой. Слово застряло в горле колючим комом. Её снова накрыло: холод лакированного дерева под животом, тяжесть его тела, не дающая вздохнуть. Она смотрела на него, и на мгновение ей показалось, что она снова стоит там, согнутая, лишенная воли, чувствуя, как он пульсирует внутри неё, забирая всё, что она пыталась защитить.       — После того, как я... дала вам то, что вы хотели, — выдохнула она, и её голос прозвучал надломлено. — Вы обещали, что я получу свободу.       — Стоп, стоп, стоп, — он вытянул руку ладонью вперед, обрывая её на полуслове. — Я ничего такого тебе не обещал.       Мария замолчала, чувствуя, как внутри всё оседает пеплом. Она выпрямила спину, чувствуя, как по позвоночнику прошел электрический ток.       Он оттолкнулся от стола и сделал два неспешных шага, останавливаясь вплотную. Теперь он стоял так близко, что Мария видела каждую черточку в его карих глазах — зрачки были расширены, заполняя почти всю радужку, делая его взгляд бездонным.       — Я подал ту версию событий, которую счёл убедительной, — прошептал он, склонив голову набок и приложив палец к губам. — О… неужели ты подумала, что этот наш… маленький экспромт был прямой платой за свободу? Знаешь, в чем трагедия таких женщин, как ты? Вы так боитесь собственных желаний, что вам жизненно необходим повод, чтобы их оправдать. Вы слишком привыкли называть "ценой" то, что на самом деле является вашей природой.       Его голос стал еще тише, почти нежнее. И он наклонил голову ближе, что она чувствовал, как он выдыхал ей в лицо.       — Я ведь пальцем тебя не тронул, пока ты сама себя не предложила. Ты стояла там и говорила, что хочешь этого. — Он вернул голову в прямое положение и поднял подбородок. — Да-да, я очень хорошо это помню... Ты буквально просила меня об этом.       Она не успела подумать — рука сама взметнулась вверх. Ладонь со всей силы врезалась в его щёку. Хлесткий, резкий звук пощечины разорвал тишину комнаты. Её ладонь горела так же сильно, как и его щека.       Голова инспектора лишь слегка дернулась от удара и осталась повернутой в сторону. Мария тяжело дышала, опуская сжатую руку вниз. Он не шелохнулся. Сначала он просто усмехнулся, глядя куда-то в пространство, а затем медленно, пугающе медленно повернул голову обратно к ней.       Андрес медленно коснулся разбитой губы кончиками пальцев. Он посмотрел на крошечное красное пятно на подушечке пальца так, словно это был редкий драгоценный камень, а не его собственная кровь. Мария ждала удара в ответ. Она сжала кулаки, готовясь к ярости, к крику, к тому, что он схватит её за горло, как делал её отец. Она была готова к войне.       Но он лишь мягко улыбнулся. Плавно выпрямился, одним движением поправил пиджак. Плавно ударил ладонью по железной двери.       — Уведите её, — бросил Андрес, даже не оборачиваясь. Надзиратель грубо схватил её за плечо, заставляя развернуться. Мария не сопротивлялась. Она шла по коридору, чувствуя, как рука, которой она его ударила, горит огнем. Она чувствовала его взгляд на своей спине до самого поворота коридора.       Он достал из нагрудного кармана безупречно белый платок и аккуратно приложил его к губе, глядя на свое отражение в мутном стекле окна.       — Ну что ж, Мария... — он бросил последний взгляд на дверь, — сегодня у нас не вышло поладить так же славно, как в прошлый раз...       Андрес медленно обвел взглядом обшарпанный кабинет, задержавшись на пустом стуле. Он знал, что эта камера слишком тесна для фамилии Сильвейра, а настоящий виновник её ареста только что покинул здание тюрьмы.       — Посмотрим.