Часть 7. "Вы заведующая?"

      Ночь сменяет день, затем наоборот. Какие это уже сутки? Третьи? Ломагина уехала от Ольги домой, всё-таки они друзья, а не родственники, чтобы ночевать у Арефьевой. Ломагины и так помогли женщине всем, чем могли, но одного они не уговорили сделать: написать заявление о пропаже человека. Сегодня Ольга и решилась этим заняться.       Встав с утра пораньше, она впервые за это время накрасилась, как положено, со всеми этапами подготовки. Тональный крем лёг ровно, скрыв синеву под глазами. Консилер замазал то, что не смог крем. Кисточка для бровей вывела идеальную линию. Подводка легла уверенным движением — столько лет практики перед выходами в свет с Пашей не прошли даром. Сегодня должен быть боевой настрой, подумала она. Ровный тон, уложенные брови, шикарные стрелки, ресницы, красная помада, завитые локоны тёмных волос. Казалось бы, что это её обычный рабочий вид, но нет, это был особенный макияж. Он отличался от обычного своей проработанностью, душой. С таким Арефьева могла пойти на важную встречу, на свидание, в Большой театр, никак не на работу в обычный день. Она смотрела на себя в зеркало в ванной, поворачивалась то одним боком, то другим, и улыбалась — той самой улыбкой, которая всегда сводила Пашу с ума. Но потом взглянула на себя в зеркало ещё раз, уже в полный рост, и улыбка сползла. — Нет... Я так не смогу.       Тушь начала стекать по щекам. Она не заметила, когда полились слёзы — может, когда поправляла локон, а может, когда представила, как скажет дежурному: "Я хочу написать заявление о пропаже мужа". Они лились сами собой. Она выдернула из коробочки влажную салфетку и резко провела по губам, размазав помаду по лицу. Потом ещё одну — по глазам, превращая идеальные стрелки в грязные серые разводы. На салфетке осталась вся она — нарядная, собранная, готовая к бою. Встала, пошла в душ, чтобы смыть с себя всё то, что так долго наносила.       Горячая вода из лейки с силой била по спине женщины. В какой-то степени это было похоже на теплый массаж, объятия. Она стояла под струёй, смотрела, как по кафелю стекает чёрная тушь, и думала о том, что не сможет. Не сможет прийти в участок с лицом, которое привыкла показывать Паше. Ведь это он водил её по дорогим ресторанам, а она удивлялась, откуда средства? Это он впервые купил ей эту красную помаду, сказав: "Ты в ней как роковая женщина из старого кино. Я твой, окончательно и бесповоротно". Это он делал комплименты её образам, хотя никогда не понимал, чем отличается тушь от консилера и для чего это вообще нужно. Не сможет написать заявление о пропаже мужа, пахнув его любимыми духами. Это было бы предательством. Она не хотела его предавать, даже когда он предал её.        Оля была для него красива в любом виде, но такой макияж мог заставить его делать что угодно для любимой дамы. А теперь он не увидит. Не скажет. Не улыбнётся.       Почему она решила накраситься именно так? Может, чтобы почувствовать себя нужной ему? Чтобы, глядя в зеркало, представить его взгляд на себе? Однако в участке точно не поймут, почему такая красивая женщина пишет заявление о пропаже мужа, когда по внешнему виду она явно собирается это отпраздновать. Или подумают, что она рада. Или что она хочет кого-то впечатлить. Или что ей всё равно. Это всё не то. Сегодня ей нужна другая уверенность. Уверенность в том, что он вернётся. Не в помаде. Не в стрелках. А в ней самой.       Брюнетка вышла из ванной и сразу направилась в спальню, протирая волосы чистым полотенцем. Пряди падали на плечи, оставляя мокрые пятна на халате. Она должна была проверить дочь, которая двадцать минут была без наблюдения, что было пыткой для матери. Алина спала — на щеке отпечаталась складка простыни, кулачок зажат у подбородка, дыхание ровное, спокойное. Всё в порядке. Выдох.       Теперь она не собиралась краситься, ей вообще не хотелось. Да, пусть её видят такой. Пусть все видят следы её сложной жизни под глазами. Пусть знают: женщина, которая сейчас пришла, не спала третьи сутки, не ела нормально, не знает, где её любимый человек. Пусть знают, как ей тяжело. Нечего притворяться.       Арефьева надела утеплённые чёрные джинсы, идеально подчёркивающие фигуру, чёрную футболку, только вот поверх неё не знала, что надеть, чтобы выглядеть не как на поминках. Серый свитер? Слишком уныло. Белую рубашку? Слишком официально. Вдруг её взгляд зацепился за Пашин шкаф.       Когда ей было грустно, она иногда открывала его и брала вещи мужа. Ругалась, что они лежат как-то не так. Перекладывала, перевешивала, поправляла. Брала в руки и подносила к лицу, чтобы почувствовать запах, какого никогда нет на вещах женщины. Никакой парфюм не даст такого аромата. Никакой кондиционер для белья не заменит. Это запах мужества. Его очень трудно описать, это именно тот запах, каким пахнет Рыков. Смесь аромата кофе из автомата, геля "3 в 1" "Медведь в Тайге", откуда-то взявшаяся нотка чего-то пряного, а также такого мужского, сильного, металлического. Запах, который она чувствует, когда засыпает у него на плече. Запах, который теперь сохранился только на этих вещах. Она взяла свитер цвета кофейной пенки, он был ей оверсайз. Мягкий, тёплый, с длинными рукавами, которые пришлось подворачивать. Это именно то, что идеально завершало такой небрежный образ, при этом она даже не задумывалась, когда выбирала всё это. Рукава пахли им. Воротник — им. Она поднесла ткань к лицу, закрыла глаза, вдохнула — и на секунду показалось, что он рядом. — Думаю, Паша не будет против, а мне так будет спокойнее... — оправдала свой выбор. Она никогда не носила его вещи как часть "лука".       Одевшись, женщина открыла дверь пришедшей Вере Игоревне, которая согласилась посидеть с ребенком, пока Арефьева будет писать заявление. — Мне очень неудобно вас просить... Извините... — Глупости, Оля. Я с Алиной посижу. Иди.       Немного пообщавшись, хорошо укутавшись, Оля удалилась из квартиры. Дверь за ней закрылась мягко, будто боялась разбудить дочь. Только вышла на улицу — ветер сразу же попытался сбить её с ног. Она инстинктивно вжала голову в плечи, натянула капюшон, но холод уже пробрался под куртку, добрался до Пашиного свитера, сжал сердце. Кое-как добралась до такси. — Сегодня повышенный тариф. — грозно сообщил водитель, как только Ольга закрыла дверь машины. — Давайте быстрее! — не глядя на него, бросила в ответ брюнетка. Ей было всё равно, пятьсот рублей, тысяча, две — лишь бы скорее.       К счастью, до участка действительно получилось добраться быстро. Она расплатилась, вышла под ветер и замерла перед дверью.       И вот она, коричневая дверь, слегка побитая к низу. Рядом с ней табличка "Участковый пункт полиции №...". Табличка знакомая. Пройдя внутрь, Арефьева с грустью вдохнула. Здесь пахло казёнщиной, сыростью и чужим горем. — Здравствуйте, где я могу написать заявление о пропаже человека? — голос её прозвучал ровно, даже слишком ровно. — Добрый день, проходите вон туда.       Ей указали на столик у окна. Она села, положила перед собой лист бумаги, взяла ручку и замерла. "3 марта приблизительно в 7:15, Павел Дмитриевич Рыков, мой муж, вышел из квартиры, ничего не сказав..." Она писала и чувствовала, как каждое слово вытягивает из неё что-то важное, оставляя пустоту. "Взяв с собой сумку, в которой предположительно были телефон, паспорт, одежда на день-два, бутылка воды..." На самом деле, Оля не знала, что было в той сумке. Она не видела. Он ушёл, а она даже не посмотрела, что он взял. В конце: "Арефьева О.К.". Черканула подпись и пошла сдавать человеку в погонах. — Мы примем ваше заявление, дайте, пожалуйста, ваш паспорт. — Вот, держите.       Она протянула паспорт, и вдруг поймала себя на мысли, что там, на фото, она совсем другая. Та Ольга ещё молода, только начала встречаться с Арефьевым. Не видела в жизни никакой боли.       Мужчина вбил в компьютер какую-то информацию, пробежался глазами по тексту. Отдал паспорт назад женщине. — Мы примем меры. Оставьте ваш контактный номер здесь же. — протянул лист с заявлением обратно даме. — Хорошо. Секунду.       Арефьева выполнила указания. Сдала документ. — Вы точно будете искать? — с надеждой спросила Оля. — Охх, — прочитал имя заявителя на листе бумаги, — Ольга Кирилловна, у нас за два дня столько заявлений появилось. Мы работаем изо всех сил. — С пониманием ответил полицейский. В его голосе не было равнодушия, но и надежды тоже не было. Просто констатация факта. — Постараемся держать вас в курсе дела, — опять посмотрел на лист бумаги, — Ольга Арефьева... А это не вы заведующая подстанции скорой №58? — Я... — напряглась женщина. — Прекрасно! Вы нужны полковнику!       Она не успела возразить. Полицейский резко поднялся со своего рабочего места и повел брюнетку по коридору. — Зачем вы меня туда ведёте? — она ускорила шаг, пытаясь понять, что происходит. — Мне так сказали. — сухо ответил мужчина. Он постучал в дверь, приоткрыл её. — Ольга Арефьева, товарищ полковник. Ответа изнутри не последовало.       Арефьева зашла в кабинет. Там сидел их адвокат — Серебровский, тот самый, которого Кулыгин привёл для Соловьёвой. Полковника не было. Стол пустовал. На стуле напротив сидел адвокат и перебирал бумаги. — Ольга Кирилловна, добрый день! — с удивлением сказал он, поднимая голову. — Я не ожидал вас здесь увидеть. У меня есть для вас три новости, хорошая и две плохих. — Охх... Что там? — она включила рабочий тон, но голос всё равно дрогнул. — Первая — плохая: завтра суд.       Как обухом по голове. В ушах брюнетки зазвенело. Она явно не была готова это сейчас услышать. Пришла писать заявление, а её встречают новостью о суде над коллегой. Мир сузился до этой комнаты, до бумаг на столе, до чужого взгляда. — Вторая — хорошая, — продолжил он, — Соловьёву, скорее всего, на суде оправдают! Есть все шансы. Я выстроил линию защиты, экспертиза подтвердит состояние переутомления.       Звон в ушах прекратился. Воздуха в кабинете будто стало больше. Она выдохнула — впервые за несколько минут. — Третья... — приостановился от листания бумаг мужчина и взглянул на заведующую.       От этого взгляда ей стало не по себе. В нём было что-то, что заставило внутренности сжаться в тугой комок. — Ольга Кирилловна... С вами всё хорошо? — увидел, как начальница шатается, прикрывая глаза. — Может вам воды? — Нет-нет, всё хорошо, что там, третье?       Он помолчал. Пододвинул к себе папку, раскрыл, пробежался глазами по тексту. — Администрацию, то есть вас с Васильевой, может ждать серьёзное наказание. У меня есть почти все бумаги, чтобы работать с этим делом, но я тут могу оказаться бессилен. Пройдёте по халатности, 293 УК РФ, наказывается лишением свободы на срок до пяти лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет или без такового. — пояснил адвокат. — Воды... — прошептала Ольга, хватаясь за спинку стула.       Серебровский встал, налил из графина стакан, протянул ей. Она взяла, сделала глоток. Вода была тёплой, с привкусом пыли, но сейчас это было нужно. — Вы хотите сказать, — голос её окреп, хотя внутри всё дрожало, — что меня могут посадить за то, что мои сотрудники перепутали ампулы? — Я хочу сказать, что формально вы несёте ответственность за организацию работы подстанции. Вторые сутки, отсутствие контроля, перегрузка персонала — это всё ваша зона ответственности. — Но я была в декрете! — выпалила Ольга. — Исполняющей обязанности назначена Васильева!       Ой, если бы Лиза услышала это, то очень сильно бы обиделась на начальницу. Как-никак, она часто советовалась с Арефьевой, а тут такой нож в спину? — Именно. — Серебровский кивнул. — Поэтому в первую очередь вопросы будут к ней. Но вы — заведующая. И если следствие докажет, что вы знали о перегрузках и не приняли мер, — он развёл руками. — Я буду работать с этим. Но гарантий дать не могу.       Ольга села на стул. Ноги больше не держали. — Господи... — выдохнула она. — Что же мы все наделали?... За что это всё?       За окном всё ещё выла метель. — Стоп! Вы сказали, что документы почти все есть, так? — Попыталась прийти в себя. — Да, почти все. — А чего не хватает? Чтобы хоть как-то улучшить наше положение? — Заключения о вскрытии, а остальное мне подвезут знакомые, там по мелочи, формальности. Надо в морг заехать.       Ей стало не по себе от слова морг. Он мог сказать ПАО (Патологоанатомическое отделение), но не так грубо, не морг. — Извините, мне нужно идти.       Ольга ушла, переваривая всё вышесказанное адвокатом. Её могут посадить...       Дама заказала такси и уехала домой, где прорыдала вплоть до завтрашнего дня.