Часть 2

Последний рывок канюли под кожей лба заставил Киркорова зажмуриться от боли, но тут же он ощутил, как лицо буквально «схватилось» в жёсткий каркас. Выглядело это так, будто кто-то натянул его кожу на гипсовую маску. Он попытался пошевелить бровями — ничего. Мимика словно застыла. — Охуеть, — довольно прошептал он, глядя в зеркало, где отражался гладкий лоб без единой морщины и приподнятые скулы — точь-в-точь как у тех муляжей его головы из шоу, которые танцоры выносили под рукоплескания зала. Киркоров готов был вытерпеть любые манипуляции, лишь бы сохранить этот королевский овал лица — даже если бы Людмила решила пришить ему уши к затылку. — Ну как, Филипп Бедросович, нравится эффект? — девушка провела пальцами по его натянутой коже, наслаждаясь тем, как он морщится от прикосновений к свежим проколам. — Нравится-то оно нравится… — Киркоров медленно повернул голову, ощущая, как нити внутри лица сопротивляются движению. — Натянула ты меня хорошо. Теперь моя очередь. Людмила засмеялась, но смешок оборвался, когда он резко схватил её за плечи и прижал к стене. — Думаешь можно меня за ниточки дёргать и иголкой пугать? — его дыхание горячо обожгло шею. Пальцы скользнули под униформу, найдя шов капроновых колгот — рваный звук ткани заполнил комнату. Она вскрикнула, но не сопротивлялась, лишь прикусила губу, когда его ладонь скользнула между бёдер в дыру на чулках, залезая под кружевные трусики. Он провёл пальцем по влажному бугорку клитора и усмехнулся, ощущая дрожь в её коленях. — Филипп Бедросович… — голос её сорвался на фальцет, когда он резко отступил на шаг и начал медленно разматывать джутовый моток. — У тебя десять секунд, чтобы снять всё, — он бросил верёвку на кровать и щёлкнул карабином потолочного крепления, проверяя его на прочность рывком. Она застыла, облизывая губы, потом вдруг резко сорвала медицинский халат с плеч, обнажая прозрачный чёрный кружевной комплект, сквозь который чётко проступали крупные розовые соски. Капроновые колготки сползли по её ногам, как змеиная кожа. Он наблюдал, как её пальцы дрожат на застёжке бюстгальтера, и внезапно рванул верёвку — плеть джута свистнула в воздухе, оставляя красную полосу на её бёдрах. — Быстрее, Люся. Кружевные ленты упали на пол, обнажая грудь, которая казалась ещё крупнее без поддержки белья. Соски уже затвердели, будто ждали его прикосновений. Киркоров щёлкнул металлическими зажимами перед её лицом, наслаждаясь тем, как её зрачки расширяются от предвкушения боли. — Королеве — королевские украшения. Дарю. — он прикусил один из зажимов и медленно прикрепил его к левому соску, наблюдая, как её тело выгибается от резкой боли. Второй зажим он надел уже без предупреждения, резко сжимая пальцами нежную плоть. Её вскрик растворился в смеси боли и удовольствия. — Цепочку добавим позже, — прошептал Филипп, проводя пальцем между её грудей, чувствуя, как под кожей учащённо бьётся сердце. Он отступил на шаг, оценивая картину: её грудь, стянутая металлическими зажимами, розовая плоть уже наливалась тёмным оттенком под давлением. Его собственный член, обычно капризный без стимуляторов, постепенно оживал при виде того, как кружевные трусики пропитывались влагой. Филипп стянул их одним движением, наслаждаясь тем, как тело девушки вздрогнуло от внезапного контакта с холодным воздухом. — Руки за спину, — приказал Киркоров, медленно обматывая первый виток джута вокруг её запястий. Верёвка, пропитанная маслом для лучшего скольжения, с лёгким шипением затягивалась на её коже, оставляя розовые следы. Людмила закусила губу, когда он провёл пальцем под уже затянутый узел, проверяя натяжение. — Больно? — он дёрнул верёвку резче, чем нужно, и она вскрикнула, но тут же кивнула. — Мне тоже было больно, когда ты вонзала в меня эти проклятые нити, маленькая садистка. Терпи. — прошипел он, уже накладывая второй виток выше локтя, формируя классическую такатэ-котэ — жёсткую обвязку, полностью лишающую рук подвижности. Её дыхание участилось, когда он перешёл к грудной обвязке, пропуская верёвку подмышками и крест-накрест, заставляя её плоть выпирать из плетения узлов. — Чёрт, Люсенька, ты так на колбаску похожа сейчас… — внезапно пробормотал Киркоров, отвлекаясь от процесса. Желание пожрать накрыло его не вовремя, мешая сосредоточиться на японских извращениях. — Охренел? — фыркнула девушка, когда он вдруг опустил её ногу из футомомо и потянулся носом к её шее, явно принюхиваясь. — Людмила, вы явно ели сегодня оливье… с докторской. Она закатила глаза, когда он внезапно бросил верёвку и объявил «антракт», сообщив, что собирается перекусить в «буфете» на первом этаже. — Филипп Бедросович, а как же я? — возмущённо зашипела Людмила, но Киркоров уже шагал к двери, поправляя халат на голом теле. — Терпи, Люсенька. Ты же знаешь мою философию — если хочешь идти — иди, есть хочешь поесть — поешь, а то там уже и конец пути, и меня будет не вернуть… А я после «Маски» не жрамши. Его последние слова растворились за дверью. Через десять минут народный артист вернулся, держа в одной руке сэндвич с толстым слоем докторской колбасы, а в другой — кружку чая с лимоном. — Кусай, — он деловито протянул ей половину бутера, словно ничего необычного не происходило, пока она стояла связанная посреди спальни с зажимами на сосках и капающей на пол киской. Людмила смотрела на него с немым вопросом, её рыжие волосы прилипли к влажной шее. — Что, Люсенька, язык проглотила? — Киркоров с хрустом откусил кусок хлеба и жевал, не отрываясь от её тела, изучая, как поднимается и опускается её грудь. — Филипп Бедросович, ты нормальный? — она задохнулась, когда он внезапно сжал её подбородок жирными пальцами, заставляя открыть рот, и сунул внутрь остаток бутерброда. — Жуй и не выёбывайся, — приказал он, вытирая пальцы о её грудь, оставляя жирные следы на белой коже. Она сглотнула, чувствуя, как крошки застревают в горле, но не посмела ослушаться. Киркоров потянулся за чашкой чая, сделал громкий глоток, после чего поставил кружку на тумбочку с таким грохотом, что Людмила вздрогнула всем телом. — Прозвучал третий звонок, просьба занять свои места! — провозгласил он с пафосом театрального режиссёра, широким жестом скидывая халат на пол. Его взгляд скользнул по её фигуре, оценивая розовые полосы от верёвок на запястьях и груди. — Антракт окончен, Люсенька. Продолжаем представление. Пальцы Киркорова двигались уверенно — он затянул виток верёвки под коленом Людмилы, формируя плотную петлю футомомо. — Дыши глубже, — прошептал он, когда её нога затряслась от напряжения. Следующий виток прошёл выше, сжимая бедро так, что плоть выпирала между узлами, розовая и тёплая. Он пропустил верёвку между ног, заставив её вскрикнуть — джут скользнул по влажным губам, оставляя мокрый след на внутренней поверхности бедра. Затем Филипп повторил манёвр с другой стороны, создавая перекрёстную обвязку, которая приподнимала её таз. — Поехали! — внезапно рявкнул Киркоров, имитируя голос Гагарина, и рывком потянул верёвку через карабины. Людмила вскрикнула, когда её тело резко оторвалось от пола — сначала на несколько сантиметров, потом выше, в позе, напоминающей летящую лягушку. Верёвки скрипели под напряжением, её ноги, связанные в футомомо, широко разводились потолочными кольцами, обнажая мокрую щель и розовое анальное отверстие, подрагивающее в такт дыханию. Киркоров ловко закрепил узел одним движением, словно делал это всю жизнь, хотя пятнадцать минут назад на кухне лихорадочно листал инструкцию в телефоне. — Как тебе вид сверху, Люсенька? — он провёл пальцем по её животу, наблюдая, как её тело качнулось на верёвках, словно марионетка. Мокрые бёдра дрожали, а между них пульсировал клитор, открытый и беззащитный. Киркоров развернулся к бархатной подушке, где лежал его «арсенал» — чёрный фаллоимитатор с восемью режимами вибрации, напоминающий космический девайс из футуристического хентая, и металлическая цепь с миниатюрными карабинами на концах. Он включил вибратор, и тот издал низкий гул, похожий на звук турбин самолёта. — Ту-134 «Филипп Киркоров» начинает посадку, — пробормотал он, медленно вводя девайс в её влагалище, пока силиконовая поверхность не исчезла полностью. Людмила застонала, её ноги дёрнулись в связке, но верёвки удержали их на месте. Киркоров щёлкнул карабином, соединив цепь между зажимами на её сосках, и резко дёрнул. Людмила завыла, её тело дёрнулось в подвесе, но верёвки лишь глубже врезались в кожу. — Тише, деточка, — прошипел он, шлёпнув ладонью по её дрожащему бедру, оставив алый отпечаток. — У меня до сих пор щека болит, где ты ниточку дёрнула. Сейчас наказывать тебя буду. Пятнадцать минут у тебя нет права издавать звуки. Он установил таймер на телефоне с тихим писком и положил гаджет на тумбочку, рядом с кружкой чая, где плавала лимонная долька. Цифры замигали: 15:00… 14:59… 14:58… — Если услышу хоть звук — продлю до получаса, — проворчал Киркоров, проводя ладонью по своему полувозбуждённому члену. Его пальцы скользнули вверх по стволу, собирая каплю предэякулята, которую он размазал по головке, не сводя глаз с подвешенного тела. Вибратор внутри Людмилы перешёл на третий режим, издавая прерывистый гул, будто кто-то стучал в стенку стиральной машины. Киркоров щёлкнул языком, наблюдая, как её живот судорожно дёргался в такт. Он дёрнул цепь, соединяющую её соски, провоцируя новый вздох, который она тут же подавила, закусив губу. — Ой, молодец, — проворчал он, проводя пальцем по её дрожащему клитору. — Терпи, терпи. Думаешь, мне легко? Вот же, смотри. Он оттянул кожу члена вниз, демонстрируя, как медленно орган наливается кровь. — Видишь? Возраст, Люсенька, берёт своё, — проворчал Киркоров, сжимая основание и потрясывая членом перед её затуманенным взглядом. Он энергично провёл большим пальцем по уздечке, заставляя её наблюдать, как постепенно проступают вены, а головка приобретает тёмно-бордовый оттенок. — Но аппарат что надо, — самодовольно усмехнулся он, надрачивая «аппарат» быстрыми, отработанными движениями. Таймер отсчитывал секунды, а Киркоров, сжав член в кулаке, медленно обходил подвешенную Людмилу, словно скульптор, оценивающий свою работу. Его пальцы скользнули по её спине, где верёвки впивались в плоть, оставляя розовые борозды. — Тик-так, Люсенька, — прошептал он, резко дёрнув цепь между её сосками снова. Тело дёрнулось, но звука не последовало — только короткий выдох через сжатые зубы. Он ухмыльнулся, переключив вибратор на пятый режим. Гудение усилилось, наполнив комнату низкочастотной вибрацией. Между ног Людмилы выступила новая струйка смазки, медленно стекающая по верёвке футомомо. Киркоров провёл пальцем по влажному следу, затем шлёпнул по её ягодице — звонко, смачно, оставив алую отметину. — Молчишь? Хорошая девочка, — проворчал он, сжимая её грудь, пока розовый сосок не посинел от давления. Таймер показывал 5:37… 5:36… Киркоров наклонился к её уху, облизнув мочку перед тем как прошептать: — Ты же знаешь, я могу сделать хуже. Его рука скользнула вниз, пальцы впились в её бедро, оставляя белые отпечатки на розовой коже. Вибратор внутри неё внезапно переключился на седьмой режим — звук стал глубже, напоминая взлёт истребителя. Тело Людмилы дёрнулось, как от удара током, но она лишь закусила губу до крови, уставившись в потолок расширенными зрачками. — Почти ахэгао, — прохрипел Киркоров, щёлкая языком и разглядывая перекошенное от напряжения лицо Людмилы. Его пальцы впились в её бедра, оставляя красные полосы, пока таймер отсчитывал последние три минуты. — Каждый день, как проснусь на тебя любуюсь… над кроватью висишь в рамке под стеклом — язычок высунула, глазки закатила… Мечта, а не картинка. Ты мне новую нарисуй, для коллекции. Он резко дёрнул цепь между её сосками, заставив тело дёрнуться в подвесе, как марионетку. — Автопортрет в шибари. Себя, значит, в верёвках, как сейчас… И меня рядом — в полный рост, с членом наперевес. Киркоров провёл ладонью по своему животу, подчёркивая контраст между её перекошенным от возбуждения лицом и своей театральной невозмутимостью. — Художественный замысел, понимаешь? Диптих: я — царь и бог, ты — связанная жрица. Таймер пискнул, отсчитывая последние тридцать секунд. Киркоров медленно провёл ладонью по своему члену, который теперь стоял как металлический стержень, покрытый сетью вздувшихся вен. Его дыхание стало глубже, а взгляд — хищным, будто перед прыжком. — Ну что, Люсенька, время вышло, — прохрипел он, нажимая кнопку на вибраторе и вытаскивая его из неё одним резким движением. Людмила ахнула, её тело дёрнулось в подвесе, но верёвки удерживали её на месте, не давая даже сомкнуть ноги. Силиконовый девайс, покрытый её смазкой, он швырнул на пол, где тот застучал, подпрыгивая, как рыба на суше. — Теперь моя очередь, — прошипел Киркоров, подходя к ней так близко, что его живот касался её дрожащих бёдер. Он провёл головкой члена по её мокрой щели, собирая влагу, прежде чем резко вонзиться в неё одним мощным толчком. Людмила вскрикнула, её тело дёрнулось вверх, но верёвки тут же вернули её на место, заставляя принять его полностью. — О-ой, ику зо! — заорал Киркоров, словно актёр озвучки плохого хентая, в этот раз имитируя японского Гагарина, произносящего «Поехали!» на языке страны восходящего солнца. Его бёдра задвигались в бешеном ритме разъярённого кабана — рывки были хаотичные, глубокие, с подхлёстом, словно он пытался не просто трахнуть её, а буквально вбить себя внутрь. Верёвки скрипели под нагрузкой, Людмила болталась в подвесе, как кукла на пружинке, её рыжий хвост хлестал по спине в такт каждому толчку. Киркоров пыхтел, как паровоз, его борода взмокла от пота, а лицо покраснело до оттенка переспевшей свеклы, но мимика была заморожена подобием гримасы боли под действием PDO-нитей с полидиоксаноном — он сам не понимал, то ли трахает её, то ли умирает от инфаркта. Его пальцы впились в её груди, как клешни краба, оставляя синие пятна на фарфоровой коже, но Людмила уже не могла реагировать — её тело содрогалось в немой истерике, а из горла вырывались только хриплые всхлипы. — Иччя́у! — внезапно завопила она, словно подстреленная птица, сообщая на японском о своём оргазме. Её тело дёргалось в верёвках, как марионетка с перерезанными нитями. Киркоров, обливаясь потом и слюной, только хрипел в ответ: — Яяя… яяя… — изображая косноязычного самурая, и продолжал молотить её, будто отбойным молотком долбил бетон. Его седые волосы слиплись на лбу в грязные сосульки, а глаза вылезали из орбит, как у манга-персонажа в момент экстремального напряжения. — Ику́, бляяяять! — наконец взревел Киркоров, заглушая хриплые вопли Людмилы, когда его тело затряслось в финальном спазме. Он проорал, что кончает на японском, как русский слесарь на заводе, и в тот же момент его сперма хлынула в Людмилу горячей пульсирующей волной, словно прорвало трубу с кипятком. Он вогнал себя в неё до самого основания, так что его яйца шлепнулись о её клитор с мокрым хлопком, и замер, задыхаясь, как рыба, выброшенная на берег. Людмила, как верная подруга и медсестра, перед уходом обработала Киркорову царапину на ладони под мизинцем. Она аккуратно промыла ранку перекисью водорода, чтобы не щипало, и заклеила её маленьким пластырем с изображением котика. — Теперь будешь меня вспоминать каждый раз, когда увидишь, — сказала она, целуя его ладонь. А через неделю подарила картину — свой новый автопортрет в стиле хентай, где она была связана в технике «Обратная креветка», а Филипп стоял рядом в полный рост с членом наперевес, но его лицо было скрыто маской самурая. Киркоров ещё долго был вдохновлённый своими навыками вязания узлов в искусстве японского бондажа, и увлёкся макраме, поэтому на следующей «Маске» он сидел в жюри с мотком верёвки в руках и неспешно плёл нечто, что с его слов являлось оберегом от злых духов, а точнее — от Регины Тодоренко, которая опять присела всем на уши со своими шапочками из фольги и картами Таро. Каждый день народный артист просыпался и засыпал, глядя на две картины – первую с паизури, вторую с шибари. Но червоточина неудовлетворённости грызла его мозг: коллекция требовала третьего шедевра.