Глава 3 — Коллапс
27 марта 2026, 15:05Глава 3 — Коллапс
Полгода. Между рапортом о заборе и тем, что случилось дальше, прошло полгода. Джинн не считала — дни складывались в недели, недели в месяцы, и каждый из них был похож на предыдущий: подъём в шесть, Ордо к семи, пробежка с Эмбер (если успевала), рапорты до обеда, выезды после, совещания, подписи, печати, ужин за рабочим столом, последний документ в полночь, кровать в час. Повторить. Виноград в корзине больше не появлялся. Записка лежала в ящике. Бутылка, посланная через Эмбер, стояла на полке в «Доле ангелов» — Джинн видела её однажды, заходя по делам: Чарльз поставил её отдельно, не в общий ряд, с маленькой карточкой «Резерв». Дилюк, видимо, не тронул. Она не спросила. Он не упомянул. Стена стояла. Кирпичи были на месте. Но между кирпичами появились щели — тонкие, невидимые, через которые проходил воздух. Не свет, не тепло — только воздух. Возможность дышать. Джинн не думала об этом. У неё не было времени думать о щелях в стенах. У неё вообще не было времени.* * *
Полтора года назад. Осень. Октябрь в Мондштадте пах мокрыми листьями и дымом. Город готовился к Луди Гарпастум — флаги на башнях, гирлянды на площади, Кли под строжайшим надзором (после прошлогоднего инцидента с фейерверками, который Джинн записала в рапорте как «незапланированное пиротехническое событие» и который Кэйя называл «тем разом, когда Кли чуть не сожгла собор»). Луди Гарпастум — радость для горожан и кошмар для Ордо. Усиление патрулей. Координация с торговцами. Безопасность площади. Контроль алкоголя (ирония — контроль алкоголя в городе, где главная таверна принадлежит человеку, который не пьёт). Размещение гостей из Спрингвейла. Проверка фейерверков. Проверка Кли на предмет несанкционированных фейерверков. Повторная проверка Кли. Джинн работала. Не больше обычного — невозможно работать больше обычного, когда «обычное» уже за гранью. Просто — непрерывно. Утро, день, вечер, ночь. Границы стёрлись. Сон стал техническим перерывом, как заточка меча: необходимость, не удовольствие. Четыре часа. Иногда три. Тело привыкло — или решило, что привыкло. Лиза замечала. Лиза всегда замечала — за ленивой улыбкой и чашкой чая скрывался самый острый ум Мондштадта, и этот ум видел вещи, которые не хотели быть увиденными. — Джинн, — сказала она на третий день подготовки к Луди Гарпастум, стоя в дверях кабинета с подносом (чай, бутерброд, яблоко — стандартный набор «Лиза пытается накормить Джинн»). — Когда ты в последний раз выходила из этого здания не по делам Ордо? Джинн подняла голову от карты размещения торговых палаток. Моргнула. Вопрос не сразу дошёл — как будто слова были на незнакомом языке, и мозг переводил с задержкой. — Я… — она замолчала. Попыталась вспомнить. Не смогла. — Это не важно, Лиза. — Это единственное, что важно. — Лиза поставила поднос. Голос был мягкий, но под мягкостью — сталь. Тот редкий голос, которым Лиза напоминала, что она — лучшая выпускница Академии Сумеру за двести лет, и что её решение стать библиотекарем было выбором, а не поражением. — Ты не машина. Ты человек. Люди ломаются. — Я не ломаюсь. — Нет. Ты изнашиваешься. Это хуже — потому что не видно, пока не поздно. Джинн посмотрела на Лизу. На поднос. На бутерброд, который Лиза нарезала треугольниками — потому что знала, что Джинн ест треугольные бутерброды быстрее квадратных (привычка детства, о которой Джинн даже не подозревала, что кто-то заметил). — Спасибо, — сказала она. И взяла треугольник. И вернулась к карте. Лиза стояла ещё три секунды. Потом вышла. Дверь закрылась мягко — Лиза никогда не хлопала дверьми. Даже когда злилась. Джинн жевала бутерброд и думала о палатках. О патрулях. О фейерверках. О Кли. О мельнице в Спрингвейле — починили наконец, но механизм по-прежнему вызывал сомнения. О рапорте Эмбер — хиличурлы у Ущелья Дадаупа стали агрессивнее, нужна разведка. О запросе от Гильдии искателей приключений — Катерина просила содействия с рейтингом опасности маршрутов. О… Список не кончался. Никогда не кончался. Это было похоже на Сидровое озеро: черпаешь воду, а оно наполняется снова, и снова, и снова, потому что озеро питают источники, которые не видно. Она любила этот город. Каждый рапорт — доказательство. Каждая бессонная ночь — признание в любви, написанное чернилами и печатями. Но тело не читало признаний. Тело считало часы сна, граммы еды, литры воды. И счёт не сходился.* * *
Это случилось на шестой день. Поздний вечер — около одиннадцати. Ордо почти пуст: ночная смена заступила, дневная разошлась. Кэйя ушёл в девять, бросив через плечо обычное: «Не задерживайся, Джинн. Рапорты не обидятся, если подождут до утра.» Она кивнула. Рапорты подождут. Но утром придут новые. И если не разобрать эти сейчас, завтра стопка «срочно» станет стопкой «катастрофа». Она писала. Перо по бумаге — привычный звук, как дождь по стеклу. Буквы ложились ровно. Подпись. Печать. Следующий. Потом — перо выпало. Не она уронила. Пальцы просто разжались — как будто кто-то выключил ток. Перо покатилось по столу, оставляя чернильный след. Джинн посмотрела на свою руку. Рука была её — знакомая, с мозолью от рукояти меча на среднем пальце, с чернильным пятном на указательном. Но не слушалась. Она попыталась поднять перо. Пальцы дрогнули, сомкнулись — и мир качнулся. Не резко. Не так, как качается, когда тебя бьют: тогда — мгновенный сдвиг, вспышка, боль. Это было другое. Медленное, вязкое, как будто комната наполнялась водой — невидимой, бесшумной, тяжёлой. Стены поплыли. Стол наклонился. Свеча на краю раздвоилась, потом утроилась. Джинн схватилась за край стола. Руки не держали. Ноги — тоже. Она это поняла за секунду до того, как мир погас, — спокойно, аналитически, как читала рапорт: вот оно. Лиза была права. Люди ломаются. Она упала. Не эффектно, не драматично — просто соскользнула со стула, ударилась плечом о край стола (завтра будет синяк), и оказалась на полу. Камень холодный. Потолок далеко. Свеча на столе — единственный свет — мигала, как будто тоже не была уверена, стоит ли продолжать. Джинн лежала на полу и думала, что нужно встать. Потом думала, что не может. Потом перестала думать.* * *
Лиза нашла её через двадцать минут. Позже Джинн узнала, почему: Лиза каждый вечер проходила мимо кабинета на пути из библиотеки. В тот вечер задержалась дольше обычного — разбирала каталог, который откладывала неделями. Привычка появилась после первого коллапса — того, о котором рассказал Путешественник. Лиза не видела, но услышанного хватило. С тех пор — каждый вечер. Не заглядывала — просто смотрела на полоску света под дверью. Если свет горел — Джинн ещё работала, и Лиза качала головой и шла дальше. Если свет не горел — Джинн ушла, и Лиза шла спокойно. В тот вечер свет погас. Но Лиза не слышала шагов — ни в коридоре, ни на лестнице. Джинн ходила тихо, но Лиза знала ритм её шагов, как знала ритм собственного дыхания. Шагов не было. Лиза открыла дверь. Свеча горела — Джинн не гасила, значит, не уходила. Стул отодвинут. За столом — пусто. На полу — — Джинн! Голос Лизы — обычно ленивый, тягучий, как мёд — стал острым. Она опустилась на колени. Руки на шее Джинн — пульс. Есть, частый, слабый. Дыхание — поверхностное. Кожа — холодная, липкая. Зрачки — реагируют. Не инсульт. Не отравление. Не ранение. Истощение. Лиза закрыла глаза на секунду. Открыла. Встала. Вышла в коридор. Голос — ровный, командный, тот голос, которого рыцари не слышали от библиотекаря никогда: — Ноэлль. Воду и одеяло в кабинет магистра. Сейчас. Ноэлль появилась через тридцать секунд — она дежурила, всегда дежурила, потому что не уходила, пока не убеждалась, что здание в порядке. Увидела Джинн на полу. Побледнела. Открыла рот. — Не сейчас, — Лиза подняла руку. — Воду. Одеяло. И позови Барбару — тихо. Не через вестибюль. Через заднюю дверь. Никто не должен знать. Ноэлль кивнула. Побежала. Не задала ни одного вопроса — потому что Ноэлль в кризисе работала, а не спрашивала. Плакать будет потом. Лиза вернулась к Джинн. Подложила под голову свою накидку. Расстегнула воротник — Джинн носила мундир даже по вечерам, потому что мундир — это доспех, а доспех — это контроль. Сейчас контроль не помогал. — Джинн. Слышишь меня? Глаза открылись. Мутные, не сразу фокусирующиеся. Потолок. Лицо Лизы. Свеча. — Лиза… — Лежи. — Я упала. — Ты рухнула. Есть разница. Упасть можно случайно. Рухнуть — это когда тело решает за тебя, что хватит. Джинн попыталась сесть. Руки подогнулись. Лиза мягко, но твёрдо надавила на плечо — обратно. — Я сказала — лежи. — Мне нужно… — Тебе нужно лежать. Всё остальное подождёт. — Рапорты… — Рапорты будут и завтра. Ты — не факт. Джинн хотела возразить. Открыла рот — и не нашла слов. Не потому что Лиза была не права. Потому что тело наконец выиграло спор с волей: мышцы отказались, суставы заныли, и даже мысль о том, чтобы подняться, вызвала волну тошноты. Она закрыла глаза. Потолок перестал кружиться. На лбу — рука Лизы, прохладная. Электро-элемент — лёгкий, контролируемый: не удар, а покалывание, как горячий чай после мороза. Лиза проверяла — давление, пульс, реакции. Не целитель, но знала достаточно, чтобы отличить обморок от чего-то хуже. — Когда ты ела? — спросила Лиза. Джинн подумала. Бутерброд. Треугольный. Лиза принесла его — когда? Утром? Днём? Какой сейчас день? — Бутерброд, — сказала она. — Когда? — …Утром? — Сейчас одиннадцать вечера, Джинн. Один бутерброд за семнадцать часов. — У меня было яблоко. — Одно яблоко и один бутерброд. За семнадцать часов. При нагрузке, от которой лошадь бы легла. Джинн не ответила. Ответ был очевиден. Лиза не ждала ответа — она ждала Барбару.* * *
Барбара пришла через пятнадцать минут. Через заднюю дверь, как просила Лиза. В ночной одежде — волосы распущены, глаза сонные, но руки уже светились Гидро. Целитель просыпался раньше человека. Увидела Джинн на полу. Остановилась. Лицо — за одну секунду — прошло путь от сна через непонимание к ужасу и дальше, к чему-то, что было хуже ужаса: узнаванию. — Я говорила, — прошептала Барбара. Голос треснул. — Я говорила тебе. Сколько раз я говорила. Она уже видела это — когда Джинн рухнула прямо при Путешественнике и Паймон, посреди рабочего дня, как подрубленное дерево. Тогда тоже была неделя покоя. Тогда тоже Джинн вернулась за стол раньше срока и пообещала: больше не повторится. Барбара поверила. Больше не поверит. Она опустилась на колени. Руки — на лоб, на грудь, на запястье. Гидро потёк — мягкий, диагностический. Барбара работала и плакала одновременно, и слёзы капали на мундир Джинн, и Джинн лежала и смотрела на сестру, и не могла поднять руку, чтобы вытереть ей щёку. — Барбара… — Молчи. Просто молчи. Диагноз — не медицинский термин, а перечисление: обезвоживание, истощение, падение давления, аритмия от недосыпа, начальная стадия анемии. Ничего смертельного. Всё — предотвратимое. Всё — результат месяцев, когда тело работало на кредите, который некому было вернуть. — Неделя, — сказала Барбара. Голос — мокрый, но уже профессиональный. Целитель взял верх. — Минимум неделя. Постельный режим, еда, вода, сон. Не обсуждается. — Три дня, — сказала Джинн. — Неделя. — Луди Гарпастум через… — Неделя, Джинн. Или я пойду к Кэйе и скажу, что действующий магистр физически неспособна выполнять обязанности. Кэйя с радостью займёт твоё кресло — и ты знаешь, что он справится, потому что Кэйя справляется со всем, кроме честности. — Барбара вытерла лицо рукавом. — Неделя. Лиза стояла у двери и молчала. Не вмешивалась — потому что это был разговор сестёр, и Лиза умела не быть лишней. Джинн смотрела на потолок. На трещину в камне, которую замечала каждый день и каждый день записывала в мысленный список «починить» и каждый день забывала. Трещина была старая. Ей было всё равно, кто лежит внизу. — Пять дней, — сказала Джинн. — Неделя. — Шесть. — Неделя. Последнее предложение. Пауза. Джинн закрыла глаза. Тело решило за неё — опять. — Хорошо. Барбара всхлипнула. Один раз. Потом взяла себя в руки, как брала скальпель — точно, без колебаний. — Ноэлль, помоги мне поднять её. Ноэлль — стояла у двери всё это время, тихая, с одеялом в руках и мокрыми глазами — шагнула вперёд. Вдвоём подняли Джинн. Мир снова качнулся, потом выровнялся. Ноги — ватные. Плечо ныло от удара о стол. — Куда? — спросила Ноэлль. — Мои покои, — сказала Джинн. — Здесь, в крыле магистра. — Я провожу и останусь до утра, — Барбара. — Лиза, ты… — Я поговорю с Кэйей, — Лиза. — Утром. Тихо. Тихо. Ключевое слово. Мондштадт не должен знать, что его магистр лежит на полу собственного кабинета, потому что забыла поесть. Не потому что стыдно — потому что город держится на вере в то, что кто-то наверху справляется. Если вера треснет — треснет всё. Джинн шла по коридору, опираясь на Ноэлль. Барбара — с другой стороны. Лиза — позади, гасила свечи. Четыре женщины в ночном коридоре, и ни одна не говорила ни слова. В покоях — узкая кровать, стол (с бумагами, конечно), окно на площадь. Барбара уложила Джинн, накрыла одеялом, села рядом. Гидро — тёплый, лечебный, мерный. Не исцеление — стабилизация. Тело нельзя было починить за ночь, как нельзя починить мост, подмытый месяцами. — Спи, — сказала Барбара. — Барбара. — Что? — Прости. Барбара не ответила. Только сжала руку сестры — крепко, до побелевших костяшек, — и не отпустила. Джинн уснула. Впервые за два месяца — раньше полуночи.* * *
Утро. Кэйя узнал от Лизы — в библиотеке, за закрытой дверью, за чашкой чая, которую не пил. Лиза рассказала коротко: коллапс, истощение, неделя покоя. Без подробностей, без драмы. Факты. Лиза знала, что Кэйя воспринимает факты лучше, чем эмоции, — потому что эмоции он прячет, а факты — анализирует. Кэйя слушал. Лицо — маска. Глаз — неподвижный. — Кто знает? — Мы четверо. Ноэлль, Барбара, ты, я. Джинн просила не распространять. — Разумно. — Кэйя. — Что? — Она не остановится. Даже после этого. Встанет через пять дней, вернётся за стол и начнёт с того места, где упала. Ты это понимаешь. Кэйя молчал. Вертел чашку в пальцах. Потом: — Я возьму Луди Гарпастум на себя. Скажу — у Джинн дипломатическое поручение. Никто не усомнится. — И Дилюк? Пауза. Короткая, но Лиза её заметила. — Что — Дилюк? — Не играй, Кэйя. Ты знаешь, что я знаю. — Ты знаешь слишком много, Лиза. Это твоя худшая привычка. — Моя худшая привычка — терпеть вас всех. Дилюк заметит, что свет в кабинете не горит. Он проезжает мимо Ордо каждый вечер по дороге из «Доли ангелов». Он считает окна — не думай, что я не видела, как он смотрит. Кэйя поставил чашку. Встал. Одёрнул мундир. — Я разберусь, — сказал он. И вышел.* * *
Вечер того же дня. «Доля ангелов». Таверна была полупустой — будний день, не сезон. Чарльз протирал стаканы с видом человека, для которого стаканы — единственная стабильная величина во вселенной. У стойки — двое торговцев. В углу — Розария, в тени, с бокалом (Розария всегда в тени, с бокалом, и с выражением лица, которое говорило: «Я вижу всё, и мне всё не нравится»). Кэйя вошёл. Без спешки, без цели — как всегда. Сел за стойку. Заказал вино — то, которое Дилюк держал в таверне, но не пил, потому что Дилюк ничего не пил. Дилюк был в подсобке — бухгалтерия. Вышел через десять минут. Увидел Кэйю. Лицо не изменилось (не менялось никогда — это была их игра: кто первый покажет, что присутствие другого имеет значение, тот проиграл). — Брат, — сказал Кэйя. Слово, которое каждый раз звучало иначе: иногда — как нож, иногда — как мост. Сегодня — нейтрально. — Кэйя. — Дилюк сел за стойку — не рядом, через два стула. Кэйя пил. Дилюк перебирал бумаги. Обычный вечер. Обычная тишина. — Тихо сегодня в Ордо, — сказал Кэйя, глядя в бокал. Голос — лёгкий, мимоходный, как замечание о погоде. — Даже свет в её кабинете погас раньше обычного. Он не сказал «в кабинете Джинн». Не сказал «магистр Гуннхильдр». Сказал «её» — и между ними не было ни одной женщины, чей кабинет оба отслеживали. Дилюк не поднял глаз от бумаг. Пальцы — неподвижные. Ни одного лишнего движения. Но Кэйя видел — потому что Кэйя видел всё — как костяшки побелели. На полтона. На полградуса. Достаточно. — Рано, — сказал Дилюк. — Очень рано. — Кэйя отпил вино. — Непривычно. Обычно свет горит до двух. Сегодня — погас в одиннадцать. Не думаю, что она ушла домой. Скорее — её увели. Тишина. Чарльз протирал стакан. Розария в углу делала вид, что не слушает (Розария всегда слушала). — Кто? — одно слово. Ровное. — Лиза. Барбара. Ноэлль. Достаточно рук, чтобы поднять человека, который не может встать сам. Дилюк положил бумаги. Медленно. Аккуратно. Выровнял стопку. Потом: — Опять, — сказал Дилюк. Не вопрос. В прошлый раз она встала через несколько часов. Он закрывал для неё таверну. Он стоял у стойки и считал бокалы Венти, пока она улыбалась на балконе и обещала, что больше не повторится. Повторилось. — Хуже, чем в прошлый раз. Тогда хотя бы упала днём, при людях. — Кэйя допил бокал. Поставил. Повернулся к брату — и на секунду маска сползла. Не полностью, не до голых нервов, — но достаточно, чтобы Дилюк увидел: Кэйя не играет. Не провоцирует. Не добывает реакцию. Говорит. — Барбара сказала — неделя. Дилюк смотрел. Красные глаза — неподвижные, как угли в камине, который только кажется потухшим. — Она не остановится после этого, — сказал он. Не вопрос. — Нет. — Она любит этот город больше, чем себя. — Да. Пауза. Дилюк встал. Убрал бумаги. Прошёл за стойку. Начал протирать стаканы — рядом с Чарльзом, синхронно, как будто это было нормально (не было — Дилюк редко работал за стойкой в присутствии гостей). Кэйя понял: разговор окончен. Информация передана. Что Дилюк сделает с ней — его дело. Вставать между Дилюком и его решениями Кэйя перестал, когда перестал называть его братом без оговорок. — Доброй ночи, Дилюк. — Доброй ночи. Кэйя вышел. Ночь. Фонари. Мондштадт. За спиной — звон стаканов и тишина.* * *
На следующий день. Джинн лежала в постели — второй день. Барбара приходила утром и вечером. Ноэлль — трижды в день (завтрак, обед, ужин, убирала покои, поправляла одеяло, молча стояла у двери — проверяла, дышит ли магистр). Лиза — один раз, с книгой: «Раз уж лежишь — хотя бы с пользой. Это роман, не устав. Попробуй.» Джинн читала. Впервые за месяцы — не рапорт. Буквы складывались в слова, которые не требовали подписи. Странное ощущение. В дверь постучала Ноэлль. В руках — бутылка. — Магистр Гуннхильдр, это для вас. Передали утром, на входе. Без записки. Бутылка. Стеклянная, тёмно-зелёная, без этикетки. Джинн взяла. Повертела. Открыла пробку — запах: яблоки, корица, что-то тёплое и осеннее. Налила в стакан, который оставила Барбара. Яблочный сидр. Безалкогольный. Джинн сделала глоток. Сладкий, но не приторный. С кислинкой. С теплом, которое осталось на языке — не Пиро, не магия, просто хороший сидр, приготовленный кем-то, кто знает, что делает. Она посмотрела на бутылку. Без записки. Без подписи. Без герба. Но бутылка была из тёмно-зелёного стекла — того самого, которое производили только на одной винокурне в Мондштадте. И сидр был безалкогольный — потому что отправитель знал, что ей нельзя алкоголь сейчас. Или потому что отправитель сам не пил и не считал нужным предлагать другим то, чего избегал сам. Или — просто потому что виноград полезен для сна, а сидр полезен для выздоровления, и иногда забота выглядит как бутылка без записки. Джинн допила стакан. Поставила бутылку на тумбочку. Рядом — книга Лизы, стакан Барбары, одеяло Ноэлль. Закрыла глаза. Не думала. Тело не позволяло — четыре часа сна в сутки на протяжении месяцев забирают способность анализировать, и то, что осталось, уходило на базовое: дышать, глотать, лежать. Всё остальное — потом. Когда встанет. Уснула. Снилось что-то тёплое — не запомнила.* * *
Через пять дней Джинн вернулась к работе. Не через неделю — через пять дней. Барбара ругалась. Ноэлль смотрела с упрёком (для Ноэлль упрёк — это опущенные глаза и чуть поджатые губы, что в её исполнении было эквивалентом крика). Лиза не сказала ничего — только посмотрела и вздохнула тем вздохом, который означал: «Я так и знала, но надеялась ошибиться.» Джинн села за стол. Стопки бумаг — три штуки, как всегда. Левая стала выше (Кэйя разбирал, но не всё — намеренно оставлял, чтобы Джинн не почувствовала себя ненужной; она поняла этот жест позже, когда перестала злиться на него за то, что он вообще трогал её стол). Работа. Подпись. Печать. Мельница починена. Луди Гарпастум прошёл (Кэйя справился — Кэйя всегда справлялся, и это было одновременно утешением и болью). Кли не взорвала собор (в этот раз). Вечером — шестой день — Джинн позвала Эмбер. — Эмбер, мне нужно передать заказ в «Долю ангелов». — Конечно, магистр Гуннхильдр! Какой заказ? — Бутылка вина. Для кабинета. На усмотрение Чарльза. — Передать что-нибудь? — Нет. Эмбер убежала. Второй раз за полгода — тот же жест, тот же маршрут, тот же смысл. Формальность в ответ на формальность. Вино в ответ на сидр. Благодарность на языке, в котором нет слова «спасибо». Джинн вернулась к рапортам. Бутылка сидра стояла на тумбочке — пустая, но не выброшенная. А в ящике стола — записка о винограде, письмо Барбары, одуванчик. Вещи, которые не мешали. Вещи, которые не мешали.* * *
Настоящее. Винокурня «Рассвет». Джинн стояла на террасе и смотрела, как Дилюк возвращается с виноградников. Земля на сапогах, рукава закатаны, прядь волос выбилась из-за уха. Он шёл так, как ходят по своей земле — уверенно, тяжело, не торопясь. Она подумала о коллапсе. О полу кабинета. О Лизе, которая всегда проверяла свет. О Барбаре, которая плакала и лечила одновременно. О Ноэлль, которая приносила одеяло и не задавала вопросов. О бутылке без записки. Тогда — на полу, в темноте, с потолком, который кружился над головой, — она думала: я сломалась. Потом, когда встала: я больше не сломаюсь. Потом, когда села за стол через пять дней вместо семи: я не могу остановиться. Не потому что должна — потому что это единственный способ любить город, который научил меня любить. Но в тумбочке стояла бутылка от человека, который тоже не умел останавливаться. Который тоже выходил каждую ночь, потому что не мог иначе. Который тоже любил Мондштадт — по-своему, с другой стороны стены, другим огнём. Тогда они не обсуждали коллапс. Не говорили о сидре. Не упоминали бутылку вина, стоящую на полке «Доли ангелов» с карточкой «Резерв». Тогда между ними ещё стояла стена — формальности, два стула расстояния за стойкой. Но с каждой бутылкой без записки стена становилась тоньше. Дилюк поднялся на террасу. Увидел Джинн. Кивнул — коротко, как всегда. — Завтрак? — спросил он. — Аделинда уже накрыла. — Хорошо. Они вошли в дом. Молча. Бок о бок. Не касаясь. На кухне пахло хлебом.Конец третьей главы.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!