Часть 2

Вай спит. Прямо вот так: отключившись на диване после работы и даже не переодевшись, ремень наверняка впивается ей в бок. Тушь на правом глазу у нее растеклась, смазанный черный след тянется до виска. Волосы там рыжие — отрастает ее настоящий цвет — а дальше красно-розовые, жесткие от постоянного обесцвечивания. Она помогала ей их красить: тщательно и вдохновенно, как художник, а потом они обе сидели с масками на лицах и красили друг другу ногти, и всё было классно. Пока Вай не сорвалась из дома по звонку своего фиксера и не ободрала ногти на заказе… Свои волосы она тоже перекрасила, силой мысли: синтопряди у нее такого же алого цвета, полтора метра мягкости и гладкости, как в рекламе. Они не отрастают. Почему-то ей от этого грустно. В темном оконном стекле возле дивана ей видно себя: свою копну волос на миллион полигонов, кожу без единой поры или веснушки. У Вай есть веснушки. И поры, и шрамы. Они же сестры, почему у них из похожего — только то, что у обеих татуировки? Причем она даже не знает, в честь чего сделала свои. — Ну, Вандер говорил, ты в облаках витаешь, — сказала ей Вай на это, и это был дурацкий ответ. Но татуировки красивые. И невесть зачем. Как она вся. Она тянется накрыть сестру пледом, сделать хоть что-нибудь, но в комнате и так жарко, и она уходит с бесполезно пустыми руками. Разговор про случившееся в игре подождет. Опять. Она хотела сразу рвануть к сестре и всё рассказать ей, еще вчера, как только вырубила игру с тем рыжим эльфом, который вдруг назвал ее Паудер, но почему-то не сделала этого. Догадки одна хуже другой ломились ей в мозг так, что хотелось разрыдаться и прятаться под одеялом, но что будет, если она так сделает? Если скинет эту проблему на Вай да и всё? Разве ей не хотелось, чтобы сестра с ней говорила, как со взрослой, с полезной, с равной? А не запиралась с «Кейт», чтобы вдвоем решать проблемы своей мелкой дуры-сестры, которую даже в соседний фастфуд одну нельзя выпустить? Целую ночь она толком не спала и пыталась придумать, что со всем этим делать, пока наконец не убедила себя, что просто указала свое имя при регистрации и игра назвала ее так на вполне законных основаниях. Всё хорошо! А она распсиховалась, как идиотка!.. Чуть не смеясь от облегчения, она эдак снисходительно открыла свои данные и выяснила, что ее профиль был создан на имя Вай. Паника накатила снова и в этот раз победила, но когда она, наплевав на свое бестолковое «Я взрослая!» бросилась к сестре, та спала. Она оставляет Вай отдыхать и возвращается к себе, копается в сети в поисках успокоения, но делает только хуже, досыта начитавшись про шпионские проги и сожженные нейровирусами мозги. Играть нельзя, читать тоже — остались только брейндансы, и она выгребает из коробки свои старые любимые записи. Прыжки с парашютом, индийский праздник и прогулки по луне, спасительно чужие эмоции: радость как взбитые сливки, адреналин — пузырями из газировки, нос щекочет запах фейерверков и радужная пыль рассыпающихся под пальцах цветных мелков. Но стоит снять обруч, как эти ощущения исчезают. Конечно. Она каждый раз пытается их вернуть, вспоминает во всех деталях то, что видела и делала в брейне, но в ее собственной жизни тепло тропического песка, зарево фейерверков и танцы в неоновых огнях остывают и ничего не трогают у нее внутри. Она отбрасывает обруч и тихо выходит из комнаты, снова заглядывает к Вай и замирает, налетев взглядом на Кейтлин. Та сидит на диване рядом с Вай, голова сестры у нее на коленях. Когда она явилась, сколько уже сидит тут?.. Кейтлин тоже замечает ее, смотрит на нее и сразу — на спящую Вай, как будто взглядом говоря: тш-ш, не шуми! А то она маленькая и не шуметь не умеет! Но при этом вдруг очень хочет зашуметь и разрушить вот это в комнате между ними, удерживается только потому, что Вай устала и пускай поспит толком… Она уходит на кухню и берет себе банку колы, открывает и почему-то не пьет, разглядывает нарисованную на банке мультяшку с гладкими темными волосами, прямо как у Кейтлин. Сквозь шипение пузырьков слышит шаги — она самая, Кейтлин... Заходит на кухню, указывает ей на бумажный пакет на столе: — Я принесла еду, если хочешь. — Нет, спасибо. Сколько можно их кормить! А то у них своей еды нет! Она демонстративно распахивает холодильник и выясняет, что Вай сегодня за едой забыла сходить и сама не ела, оставила ей последнюю порцию вчерашней лапши. Кейтлин не уходит. — Я пыталась узнать, как к тебе попал тот брейнданс, — вдруг говорит она. — Продавец клянется, что понятия не имеет, откуда могло взяться что-то запрещённое, у него приличный салон, но один постоянный клиент рассказал, что из-под полы там предлагают и запрещенку, если хорошо заплатить. Наверное, тот черный вирт по ошибке замешался в подборку нормальных. Хозяин предложил компенсацию морального вреда, но это явно в надежде, что мы не натравим на него полицейских. — Вред нанесли мне, — заявляет она, — где моя компенсация? Кейтлин смотрит на нее с напряженным прищуром, потом спрашивает: — На что ты ее потратишь? — Хочу нормальный кофе. Из «Капитана Кальенте», тут через дорогу. Она ничегошеньки не ждет, они обе в курсе, что Вай не разрешает ей ходить в город одной, и сама не знает, зачем вообще сказала про кофе. А Кейтлин медлит секунду — и потом переводит ей деньги. Тридцать эдди. На пару стаканов кофе. — Остальное спрашивай с Вай, — говорит она. Она удивленно моргает. Не так уж ей и хотелось кофе — ей просто хотелось бы иметь возможность за ним пойти, в любую секунду, когда бы ни приспичило. Не спрашивая разрешения, не в сопровождении сестры, которая соглашается пойти с ней, конечно, но… Не думая, да что же такое случится, если оставить ее и мир наедине хоть на секунду! Она шагает мимо Кейтлин в прихожую, и та вдруг тихо зовет ее: — Паудер. — Она нехотя оборачивается, застигнутая врасплох собственным именем из уст Кейтлин. Та смотрит на нее с каким-то непонятным выражением, сразу и мягко, и зло: — Я не пытаюсь забрать себе твою сестру. Я просто тоже люблю ее. Она исподлобья смотрит на Кейтлин, на эту длинную сине-корпоратскую занозу в дверях их с Вай разноцветной кухни, и не знает, что ей ответить. Молча пожимает плечами и выходит из квартиры. Но стоит механической двери с шорохом закрыться у нее за спиной, как волосы на затылке встают дыбом. Вай ведь почему-то не разрешала ей ходить одной — так почему? Вдруг она сейчас это и узнает?.. Когда покоцанные двери лифта раскрываются перед ней, она чуть не передумывает и только назло сама себе заходит в размалеванную граффити кабину и весь путь вниз на шестнадцать этажей думает, что вот сейчас лифт застрянет, свет погаснет, и… Но додумать дальше не успевает: двери уже открываются на первом этаже и никто не кидается на нее с пулеметом. Она сто раз ходила по их району вместе с Вай, но сейчас смотрит на всё как впервые, оглядывает каждую вывеску и витрину в ожидании, что там окажется… что-то, и это одновременно страшно и здорово так, что сердце у нее бешено колошматит о ребра. Никто на нее не нападает, даже не смотрит толком, никто не идет следом (она проверяет по отражениям в витринах, как делали в том фильме про суперагентов)… Она благополучно доставляет себя и свои тридцать эдди в «Капитана Кальенте» и буквально слышит торжествующий проигрыш, как в играх при успешном завершении квеста — а, нет, это музыка из заставки новостей по ящику в углу. Ей хватает на два кофе и ядовито-алый пончик. Парень за стойкой вручает ей заказ с «Два американо для голубоглазой красотки», и она хихикает до смешного довольно, потому что он заметил ее глаза, а не волосы. Глаза у нее были свои собственные. — Спасибо, Чак, — отвечает она, не поленившись глянуть его имя на бейдже. Адресная книга у нее в голове занимает разве что пару байт: есть Вай, есть Кейтлин, есть чинивший им кондей Мигель и есть кладбище недоступных абонентов со всей ее семьей. Пусть будет и Чак! Когда она возвращается домой со своей добычей, Вай уже не спит, спорит с Кейтлин на кухне: — Я за нее отвечаю! — Нельзя держать ее взаперти и транслировать ей страх перед миром снаружи! Это… Я от всех психологов слышала, что это самый типичный профиль будущих жертв! — Кейт, бога ради… — Это то, что мои родители делали со мной! — Вау! Ты раскопала это с мозгоправом за тысячу эдди в час? — Нет. — В этом буквально слышно, как Кейтлин высокомерно выпрямляется и складывает руки на груди. — Сама догадалась. Я потому и пошла в полицию, что не хотела бояться! — И теперь лезешь на рожон всё потому же? Ну так у меня новость: ты, на хер, взрослая! Можешь больше ничего не доказывать предкам. — Почему ты так злишься? — спрашивает Кейтлин, но тут Вай замечает ее, вскидывается так, что чуть не роняет стул: — Пау, какого… Я же просила тебя не ходить одной! Она выставляет перед собой алый пончик, теплый и сладко-липкий даже сквозь салфетку. — Это тебе! Вай набирает в грудь воздух, но возмущенная речь так и застревает внутри, и она бегает по ней взглядом, как по какому-нибудь месту преступления: — Никто к тебе не лез? — спрашивает она нервно. — Ничего не… — Никто и ничего, — уверенно сообщает она и снова протягивает сестре пончик, делает самые умильные глаза, и та сдается, берет у нее подарок. Потом смотрит на Кейтлин, и с ней-то разговор явно не закончен. Злорадно улыбнувшись, она предоставляет им разбираться и идет в свою комнату, пьет свой настоящий кофе и жалеет, что не может записать этот вкус в брейнданс и потом включать его, когда приходится пить синтетическую гадость из банки. Или зелье лечения в игре. Игра. Она ту игру больше не включает, стерла все свои данные и вместо истории с рыжим эльфом играет только в то, где нет никаких товарищей по команде и других игроков. Одиноко воюет с роботами и болтается по напичканным монстрами лесам, в сеть не заходит даже чтобы пошляться по онлайн-магазинам и вздрагивает каждый раз, когда видит на телефоне уведомление о новом сообщении. Ей может писать либо Вай, либо спам, и так оно и происходит. Один спокойный день, и другой… Если кто-то в тот раз и пытался связаться с ней через ту игру, то больше попыток не предпринимает. Тот свой перепуганный припадок уже вызывает у нее снисходительный смех: надо ж было так распсиховаться!.. А всё ведь хорошо! Не нужна она никаким маньякам снаружи! Вай идет на очередное задание («да там надо просто зайти и выйти по-тихому, ничего опасного, не бойся»), а она идет спасать пропавших из средневековой деревни детей, потом с двадцатой попытки отыгрывает в карты у главаря разбойников девушку-рабыню. Подбирает раненую собаку в развалинах замка и полдня бродит по окрестностям, пытаясь найти ингредиенты для лечебного зелья. В кустах вокруг нее роятся бабочки, и она осторожно ловит одну, держит, но оцифрованные ладони не чувствуют щекотные, наверное, крылья и лапки: игра не предусмотрела такие действия, соответствующие ощущения не записаны. Телефон вибрирует в кармане на ее настоящем бедре, и испуг кусает ее сквозь серебряную кольчугу с зачарованием против упырей. Да хватит трястись, это наверняка какая-то очередная рассылка! Но на экран смотреть не хочется дико… Она все-таки смотрит и видит: «Администрация Орбитал Эйр предлагает…». Со смешком облегчения она отбрасывает телефон и возвращается в игру варить свое лечебное зелье. Бинтует собаке обгоревший бок, лечит саму себя и устраивается у костра дожидаться, пока шкала здоровья более-менее подрастет. Рана на ее виртуальном боку медленно зарастает, оставляет после себя длинный кривой шрам. Она водит по нему пальцами, цепляет неровность кожи, несильную боль «понарошку» — вот с этим игра заморочилась, она чувствует это всё как взаправду. У Вай есть настоящий шрам на боку. Откуда в игре знают, сколько боли записать для игрока, чтобы было терпимо? Они тоже пытали кого-то, как ту девушку-кошку, чтобы было чью боль оцифровывать? Игровое время пришпорено движется вперед: час летучей мыши, час угря, час совы… Она вздрагивает и вываливается из дремоты: над собакой висит значок нового задания. Она растерянно подходит ближе и слышит: — Не пугайся! — Голос жуткий, как будто собранный из нескольких по звуку от каждого, скрежещущий помехами и даже не поймешь, женский или мужской. — Я просто хочу поговорить. Но она еще как пугается, пятится и чуть не наступает в костер, взвизгивает от боли. Ощущения ожога эти козлы прописать не поленились!.. — Ты собака! — восклицает она, как будто если скажет это вслух, то неведомый собеседник и правда окажется всего лишь зверюшкой. — Ты не можешь разговаривать! — Это просто ближайший юнит с голосовым модулем. Не отключайся! Она бы сожгла его ко всем хренам заклинанием, шкала энергии у нее уже восстановилась, но не смогла: жалко было собаку… — Кто ты вообще? Что тебе надо? Он — или она, или вообще они, целая банда! — вместо ответа спрашивает сам: — Ты не напала. — Что? — Ты могла бы меня убить. У тебя восстановилась мана. По-честному, она сама уже жалеет, что не сделала этого, восклицает: — Не хотела грохнуть собаку. Собака эта пялится на нее своими блестящими немигающими глазами. Потом говорит: — Раньше тебя бы это не остановило. Она замирает, хотя всё внутри требует размазать его по полю ее полностью заряженной ультой. «Раньше». Когда-то в глубине тех шестнадцати лет, которые она не помнит? — Кто ты такой? — спрашивает она и своим оцифрованным телом чувствует, как пересохло во рту у нее настоящей. Ответа нет, долго, она уже почти верит, это всё какой-то очередной глюк. А потом он говорит: — Радиостанция в Пасифике. Там шли новости, и… Ты перехватила сигнал, хакнув радионяню. Не помнишь? Она молчит. Не помнит. Закидывает каждое услышанное слово в эту чертову шестнадцатилетнюю бездну, но не ловится ничего. — Кто ты, на хер, такой? — говорит она, схватившись за самое взрослое и смелое, что вспомнила, за любимое ругательство Вай. Молчание снова такое долгое, что она думает, он отключился. Потом слышит непонятное слово: — Экко. Она не понимает, имя это или название, или какой-нибудь уличный жаргон… — И? Это что вообще? Опять тишина. Потом он добавляет: — Коротышка. Он будто ждет от нее какой-то конкретной реакции, и она зло фыркает: — Олух, пузырь, остаток… блин, грузовой вагон! Я тоже могу рандомными словами кидаться. Может, это ей кажется, но из собачьей пасти вырывается смешок. Но вот дальше он говорит уж совсем не рандомные слова: — Вай. Она жива? Пальцы вспыхивают розовым огнем готового сжечь тут всё заклинания. — Откуда ты… Но она затыкает себя на полуслове. Вай тоже смотрела тот жуткий брейнданс, те убийцы могли засечь их обеих и теперь… хрен знает, что они теперь пытаются сделать! Не хватало еще подтвердить им, что они вышли на правильный адрес! Розовый огонь испепеляет поле в радиусе ста шагов, чертову собаку тоже, а она вылетает из игры и глупо сует нейро-обруч под подушку прежде, чем броситься к Вай. Сестра, похоже, только пришла с одного заказа и уже собирается на другой: смотрит что-то в телефоне, свободной рукой размешивая в кружке синтокофе. Она забирает у нее кружку и размешивает эту гадость сама. Вай смотрит на нее, хмурится: — Ты как? Глаза у нее усталые. Ты становишься взрослым, когда у тебя появляется первый секрет от родителей, сказал однажды рыжий эльф, комментируя квест про сбежавшего из дома сына помещика. И всё остальное, что она только что услышала в игре, так и рвется наружу, но она почему-то молчит. Если авторы того жуткого брейнданса хотели убрать непрошеных зрителей, то уже и так ведь знают, кто они и где они, вести с ней странные разговоры им не для чего. Да и Кейтлин же сказала, что такие вирты смотрят дофига уродов с лишними эдди. Значит, тот, кто говорил с ней, преследовал какую-то другую цель. Прочитанное в сети вдруг некстати вылезает из памяти, всё это про «…сожгли мозги нейровирусом прямо через сеть». Пф-ф! Хотел бы сжечь ей мозги — сто раз сжег бы, пока они разговаривали. Раз не сжег, значит, ему надо что-то другое. — Я раньше секла в технике? — осторожно спрашивает она вместо ответа, и Вай усмехается. — Еще как! Помню, подарила тебе мелкой куклу с какими-то наворотами, думала, ты будешь ее наряжать и играть в принцесс, а ты ее расковыряла, чтобы подключить ее чип к микроволновке и проверить, будет ли там работать голосовое управление. Не очень понятно, сестра этому возмутилась или восхитилась. Но со словами собаки из игры это сходится… Дальше Вай спрашивает тоже непонятно: может, с надеждой, а может, с испугом: — Ты что-то вспомнила? Она разводит руками: — Да просто вдруг захотелось в проводах поковыряться. Вай улыбается и мельком касается ее плеча, проходя мимо к дверям. — Только чтобы тут ничего не взорвалось, лады? — Окей. — И она спрашивает, не придумав никакой плавной подводки: — У меня были друзья? Вот тут уж Вай однозначно грустнеет. Пару секунд думает, говорить или нет, потом все-таки решается: — Да. Вы с ним были не разлей вода, он тоже от всего электрического тащился… Потом к Вудуистам ушел, был крутым нетраннером. Экко. Он… он погиб. Вай явно думает, ее зацепит последнее слово, но она вздрагивает еще до него. Экко. Радиостанция в Пасифике, где они хакнули вышку и влезли в эфир… И он знал ее имя, и имя Вай. Как… Она не заметила, что спросила вслух. — Я не знаю. Меня не было там, я не… Сетевой дозор выжег чуть не всю их банду через сеть. Сестра смотрит на нее с этим своим вечным воображаемым сочувствием: со-чувствие, но она не чувствует того, к чему у Вай это ее «со»… Не чувствует потерю, которую Вай себе воображает. Чувствует испуг, растерянность, какую-то глупую злость: ну нет, не может быть, откуда он взялся у костра в ее игре, если типа умер! И еще она чувствует интерес. Свой собственный, не задуманный для нее кем-то другим, не прописанный в коде игры. Вай смотрит на телефон — ей скинули какую-то фотографию. Тихо ругнувшись, она выходит из комнаты позвонить. А фотка была от Кейтлин, она успела разглядеть краем своих дорогущих прокачанных и голубых глаз. Селфи в еле одетом виде — кто бы подумал, что вечно застегнутая под горло «Кейт» на такое способна! И явно задуманное для совсем другой реакции вместо вырвавшегося у Вай «твою мать!..». Раз Вай это выбесило, то что это значит? Кейтлин ей уже не нравится? Слов за дверью толком не слышно, но судя по тону, разговор у них там не сильно радостный. Пять минут спустя Вай возвращается в кухню, залпом допивает свой синтокофе. — Вы поссорились? — спрашивает она. — Из-за того, что она дала мне деньги? Вай мрачнеет, сжимает губы. — Она должна была сначала меня спросить. — Почему? Ты не одна тут взрослая. Она это говорит и тут же жалеет, мысленно тянется перезагрузить игру с последнего сохранения и ответить иначе, и глупо понимает, что этого не сделать. Так бывало, когда она полдня проездила верхом на лошади в брейне и потом еле вспомнила, как ходить, хотя всё это время ее тело-то лежало на кровати и ноги вовсе не сжимали лошадиные бока. Иногда ей кажется, она — летающий в пространстве мозг, а тело до сих пор не подгрузилось. — Потому что это может быть опасно! — говорит Вай. — Ты не помнишь, что было, ты можешь… не понять, что что-то не так, что тебе могут навредить, и… — Мне прямо у нас дома навредили, — бормочет она, имея в виду тот жуткий вирт, и Вай отводит взгляд, цепенеет на своем стуле, как будто под прицелом. — Я не думала, что такое вообще может случит… — Ты не виновата! — яростно перебивает она. — Просто… раз любая хрень может случиться в любом случае, то, может, не страшно, если я схожу нам за кофе? Вай хмурится, и она жалобно добавляет: — И пончиком… Вкусно же было? Ей отвечает тяжелый вздох. Но однозначного «нет» ведь не сказано, и она продолжает: — Это пятьсот двадцать три шага от дома, я посчитала! Думаешь, я заблужусь? Со вздохом Вай кивает, даже улыбается. — Иди. И она идет, вприпрыжку пробегает эти пятьсот шагов туда и обратно, гордо вручает Вай горяченный и шикарно пахнущий стаканчик с настоящим кофе и чокается с ней своим. Там у нее (у «о, голубоглазки», как сказал Чак) — крепчайший тройной эспрессо, густой и черный, как нефть, как какое-нибудь магическое зелье. Чтобы придать себе смелости перед возвращением туда, где ее поджидает виртуальный зомби-друг из детства.