Пролог

      Интересно, помнит ли месяц Сумерек, что он должен быть последним осенью? Будто нет. По крайней мере, сегодняшний день был совершенно не осенним.       Несмотря на то что Самсон стоял в лёгкой одежде и старых лаптях на деревянной платформе, возвышавшейся над собравшимся народом, холодно ему не было. Солнце в зените грело макушку, а тёплый воздух колыхал длинную седую бороду и простую рубаху, выпущенную поверх штанов.       Было хорошо. Так хорошо, что Самсон неосознанно улыбался, широко вздымая грудь, глубоко дыша. Ему казалось, что сегодня воздух поистине вкусный. Такого он не чувствовал с тех пор, как возложил на себя бремя клятвы. С того времени, когда желание показать себя поглотило настолько, что он намеренно закрывал глаза, чтобы не видеть, заткнул уши, чтобы не слышать, и намеренно не принимал того, о чём следовало бы знать. Сейчас же всё наконец кончится. Он прошёл свой путь. Сделал всё, что мог. И стал тем, кем мог гордиться.       Площадь молчала. Ни гневных криков, ни привычного гомона, ни летящих в него комьев грязи. Сотни глаз смотрели на него без ненависти и злорадства, лишь тихая, тяжёлая грусть. И от этой тишины на душе становилось легче. Видимо, прожил не зря. И пусть путь был не без ошибок, итог вышел достойным.       Да. Этот день прекрасен.       Где-то сбоку раздался всхлип. Чёткий, громкий. Самсон повернул голову. У самого края площади, почти вжавшись в стену, стояла дородная женщина с округлым лицом и плакала, прикрывая рот и нос платком.       Клермора. Вдовушка из Белоудья. Совсем пригорюнилась... Да не сгладить мне сейчас твоего горя. Прости за дурость, голубушка.       С нежностью подумал Самсон. Клермора всегда находила слова для его учеников, сбившихся с пути. А Марианна была её любимицей: рослая, неуклюжая, вечно норовящая доказать всё силой — то дрова наколет, то драку разнимет, то спящего забулдыгу в угол утащит.       Ничего, голубушка. Жива, Манька. И такой же ещё долго будет.       Он снова вдохнул полной грудью. В чистом голубом небе, не сражаясь с ветром, свободно парила белая птица. Чайка. Неведомо как занесённая в эти края, она нежилась в тёплых лучах, кружила над площадью, поднимаясь всё выше.       Самсон усмехнулся в бороду. Теперь Манька, как эта птица, — свободна идти туда, куда пожелает. Путь домой закрыт лишь на время. Не так страшен грех ученицы, чтобы помнить его вечно. Вернётся, дурында. Обязательно вернётся. С её-то бараньей настойчивостью.       Кто-то смачно высморкался. Самсон с удивлением перевёл взгляд на тощего брюнета с усами и острыми чертами лица. Казимир, торговец из Йоланского княжества, украдкой вытирал слёзы и громко сморкался в рукав.       Вот кого уж точно не ожидал здесь увидеть...       Притворства в его движениях Самсон не заметил. Искренней казалась скорбь в покрасневших глазах, дрожащих пальцах. Странно. Да, он пару раз помогал купцу с охраной товаров, но близкими друзьями они не были. С чего же он так горюет? Впрочем, не его дело копаться в чужих страстях. Своих хватало.       Взгляд скользнул дальше. В середине толпы, будто окружённый невидимым кругом почтения, стоял Гореслав. Прямая спина. Аккуратная причёска. Парадная форма. И на груди — медь, сверкнувшая на солнце. Тюльпан и рапира. Знак Погребальных Венков. Почему-то отливающий желтизной.       Свою сигну Самсон отдал Марианне. Пожелал ей жизни без кандалов долга. А Гореслав выбрал путь сам.       Стал-таки Стражем, — пронеслось в голове. Пришло осознание: дети выросли. Выбрали свои дороги. И пусть одна из них вела через боль, Самсон не имел права жалеть. Он дал всё, что мог. Дальше они пойдут одни.       Их взгляды встретились. Упрямый, почти бараний взгляд юнца со шрамом на лице — и спокойный взгляд наставника, которому больше нечему учить.       Иди своей дорогой, парнишка. Пусть Кин-Галла хранит тебя.       Гореслав понял. Порывисто выдохнул, скривив губы. Сжал кулаки и отвернулся, стыдливо пряча глаза. Самсон не собирался жалеть. Тот сам выбрал свой путь. Ему и идти по нему. Об одном наставник молился:       Да раздели их пути, Кин-Галла. Да благослови даром никогда больше не встречаться!       Движение у западного края площади отвлекло его. Сквозь толпу, широким тяжёлым шагом, пробирался рослый мужчина с широкими плечами, чёрными волосами до плеч и такой же бородой. Серые глаза были прикованы к Самсону. В них горела злость и боль.       Явился-таки. А нет... выполнил я обещание, данное тебе пятнадцать лет назад. Защитил её! Нечего на меня злобные взгляды кидать, брат!       Самсон выпрямился. Ладонь легла на грудь, туда, где когда-то носил сигну Стража. Низкий поклон. Для толпы — благодарность и прощание. Для друга — знак. Знак двух юнцов, сына торговца и кузнеца, веривших, что именно так приносят клятву Безмолвные Стражи. Тогда им казалось, что они пойдут рука об руку сквозь любые преграды. Как жаль, что это оказалось не так.       Михей остановился. Густые смольные брови сошлись в одну линию. Он ждал.       Прекрасное было время. А знак Михей, паршивец, не забыл.       Над головой крикнула чайка. Самсон посмотрел на небо, потом на друга. Тот склонил голову, глядя исподлобья, почти с угрозой. В ответ получил лишь медленно прикрытые веки. Подтвердил: Марьяна свободна. Она ушла.       Михей поиграл желваками, резко развернулся и зашагал прочь. Он не останется на казнь. Не станет прощаться. Всё как всегда.       Самсон усмехнулся в бороду. Раньше брат был громким, не знающим компромиссов. Сейчас стал тихим, но не слабым. Марьяна вобрала в себя у него всё лучшее: упрямство, доброту, силу стоять, когда другие падают. И если её путь окажется тернист, она не сломается. Не так, как надломились они тогда.       Грехи прошлого не смоешь. Но совесть можно отчистить. Он старался. Может, и преуспел. А вот от ошибок учеников не убережёшь. Не защитишь. Отцовству не обучен, а жаль, ведь за этими непоседами глаз да глаз нужен. Один без передышки себя накручивает, другая сначала делает, потом думает. Ох и намучился наставник. Благо, теперь они идут своим путём. И он верит: их жизнь не станет поводом для сожалений.       Прощай, брат.       Провожая его взглядом, тихо подумал Самсон.       На помост взошли двое. Коренастый Алик Белов в облачении из начищенных доспехов, на плече — выгравированные лилии. Рядом — долговязый глашатай Оскар. Со спокойными лицами они смотрели на легко одетого Самсона. — Пора… — произнёс глашатай, отвлекая его от мыслей.       Алик, черноволосый, густобровый, был моложе Самсона, но выслужился ничуть не хуже, а может, и лучше. Было честью — пасть от руки столь почитаемого товарища. — У тебя, брат мой, есть последнее слово? — голос Оскара звучал ровно, но глаза Алика ждали ответа. — Я не прочь разделить с тобой глашатого, коль есть что сказать.       Самсон добродушно улыбнулся и покачал головой. Ему и так оказали больше чести, чем он заслужил. На этом можно завершить путь и шагнуть в тёплые объятия Кин-Галлы. — Воля твоя... — кивнул Алик, а уста глашатого произнесли: — Тогда начнём.       Самсон опустился на одно колено, склоняя голову перед замершей толпой. Где-то тихо всхлипнули, где-то высморкались, где-то не сдержали стона. Приятно, что столько людей пришли проводить его. Но думать об этом он не мог.       К месту вспомнилось суеверие чернокостцев: мол, если жил по совести, перед тем как отправиться к Кин-Галле, увидишь то прошлое, которым гордишься больше всего и что бережно хранил в глубине сердца.       Оказалось, суеверие верное...       Лезвие свистнуло. Холод коснулся шеи.       И перед тем, как тьма сомкнула веки, к нему пришло воспоминание.