Часть 1

      Воздух в «Барвиха Luxury Village» был густым, как дорогой сироп. Он состоял из тысяч мельчайших частиц: аромата трюфелей, впрыснутого в воздух системой вентиляции, терпких нот эксклюзивного парфюма, звона хрусталя и того неуловимого, но ощутимого физически гула тщеславия, который всегда сопровождает мероприятия уровня «Человек года» глянцевого журнала.       Екатерина Варнава стояла чуть в стороне от основного водоворота, у высокого фуршетного стола, заставленного вазами с орхидеями. Она чувствовала себя здесь не в своей тарелке. Раньше, в годы «Comedy Woman», она бы хохотала в центре компании, рассказывая очередную историю, балансируя на грани фола, но сегодня ей хотелось тишины. На ней было нежно-голубое платье от Ulyana Sergeenko, струящийся шёлк, который стоил целое состояние. Оно было сшито безупречно, но сидело с лёгкой, едва уловимой грустинкой. После развода и затянувшейся полосы переосмысления жизни она похудела сильнее, чем, наверное, следовало. Тонкие бретельки чуть заметно давили на острые ключицы, придавая её фигуре трогательную, почти девичью хрупкость. Она поймала своё отражение в тёмном стекле и улыбнулась: «Ну вот, Катя, ты и дорвалась до роли уязвимой героини. Только вот сценарий кто писал?»       Бокал с шампанским приятно холодил пальцы. Тот самый бокал, который она с некоторых пор позволяла себе лишь «понюхать», сделав всего пару глотков за вечер. Опыт прошлого научил её держать себя в узде, но расслабляться здесь хотелось не меньше, чем тогда, в барах, где всё начиналось.       — Екатерина! Богиня! Вы здесь прячетесь от своих почитателей или от гравитации? Она, как известно, самая коварная сила, которая тянет прекрасное вниз.       Этот голос, полный бархатистой, чуть насмешливой уверенности, она узнала бы из тысячи. Филипп Киркоров возник перед ней словно мираж, материализовавшись из толпы поклонников и селфи. На нём был безупречный смокинг, а улыбка сияла ярче софитов. Он был в своей стихии. Король вышел на вечернюю прогулку по своим владениям.       — Филипп, — Катя улыбнулась в ответ, и её улыбка была спокойной, без тени дежурного подобострастия, которым его обычно одаривали. — Спасаюсь от сквозняков. Здесь, у орхидей, самый тёплый микроклимат.       Киркоров сделал шаг вперёд, сокращая расстояние до интимного. Ей пришлось чуть приподнять подбородок — она была высокой, но каблуки и его стать уравняли их рост почти до совершенства.       — Микроклимат... — протянул он, беря её за руку и чуть задерживая поцелуй на тонкой кисти. — Катя, вы сегодня просто космос. Это платье... Лазурный берег отдыхает. Это цвет неба, которое ревнует к женщине, надевшей его.       Комплименты лились из него легко и профессионально, но взгляд... взгляд скользнул по её обнажённым плечам и задержался дольше, чем позволяли приличия. В нём читалась не просто галантность, а оценивающий, мужской интерес.       — Позволите? — спросил он, кивнув в сторону танцпола, где под медленную композицию кружились пары. Это был не вопрос, а скорее формальность. Король приглашал, и отказа не предполагалось.       Она протянула руку.       Медленный танец — это всегда маленькая жизнь. А в центре скандальной тусовки — ещё и проверка на прочность. Филипп вёл уверенно, властно. Его ладонь легла ей на талию чуть ниже, чем это обычно принято в светском танце, притягивая ближе. От него пахло дорогим парфюмом, смешанным с едва уловимым запахом сцены и грима — тем особым запахом успеха.       — Знаешь, — перешёл он на «ты» так естественно, словно они были знакомы вечность, — помнишь наш клип? «Романы»? Там была химия. Бешеная. И сейчас я понимаю, что она никуда не делась. Она просто ждала своего часа.       Катя внутренне усмехнулась. Этот ход она знала наизусть. Она сама годы проработала в жанре, где грань между пошлостью и шуткой стирается в прах. Но Филипп был виртуозом. Он не шутил. Он искушал.       — Там, Катя, я был попом, а ты искусительницей, — прошептал он, склоняясь к самому её уху, касаясь мочки губами. — А сегодня я чувствую себя грешником, который готов на всё ради отпущения грехов... с твоей помощью.       Она почувствовала, как жар приливает к щекам. Чёрт возьми, она краснеет! Как школьница. Его наглость обезоруживала своей абсолютной, королевской уверенностью в собственной неотразимости.       — Филипп, мы в центре зала, — попыталась она вернуть контроль, бросив взгляд на сверкающую люстру.       — Вот именно, — его шёпот стал ещё тише, ещё интимнее. — В центре. Где все видят, но никто не слышит. Ты знаешь, я смотрю на тебя и думаю... В этом платье ты как дорогая игрушка, которую хочется распаковать лично. Не для камер, а по-настоящему. Снять эту голубую обёртку...       Он чуть отстранился, посмотрел в глаза, проверяя реакцию. Катя замерла, но не отшатнулась. Она была загипнотизирована этим спектаклем.       Киркоров сделал плавное па, кружа её в танце, а затем, в момент, когда они оказались скрыты от большей части зала проходящим официантом с высоким подносом, он резко притянул её к себе и накрыл её губы своими.       Поцелуй был неожиданным, коротким, но обжигающе-страстным. Это был не светский чмок в щёчку, а настоящий, взрослый поцелуй.       Отстранившись так же внезапно, он облизнулся, словно смакуя вкус, и прошептал:       — У тебя вкус дорогого коньяка. Выдержанного. Редкого. Таким надо наслаждаться медленно, а не вот это всё... — он едва заметно кивнул на публику, на шумный зал. — Не здесь. Ты понимаешь...       В его голосе не было вопроса. Была констатация факта и обещание.       Катя молчала. Её внутренний голос, голос опытной, прошедшей огонь и воду женщины, кричал: «Осторожно, Катя! Это игра!» Но другой голос, тихий, уставший от одиночества, прошептал: «А если нет? Если это и есть та самая магия, о которой все говорят?». Ей так хотелось поверить в чудо. Прямо сейчас, в этом зале, в этом нежно-голубом платье, которое делало её такой уязвимой. Она чуть заметно покачнулась, и он тут же прижал её крепче, давая опору.       Николай Басков стоял у дальней стойки бара, лениво вращая в пальцах бокал с виски. На его лице застыла привычная маска «солнечного мальчика» — добродушная, чуть отсутствующая улыбка. Но взгляд был прикован к танцующей паре. К его другу. К женщине в голубом платье.       Он видел всё. То, как Филипп склонился к её уху. То, как её щёки вспыхнули алым. А потом этот поцелуй. Короткий, но собственнический. Хищный.       Внутри у Коли что-то оборвалось. Иррациональное, липкое чувло ревности захлестнуло его с головой, вытесняя воздух из лёгких. Он резко, даже слишком резко, поставил бокал на стойку, расплескав янтарную жидкость на белую скатерть, и, не извиняясь, быстрым шагом вышел в пустой коридор.       Здесь, в тишине, вдали от музыки и гула голосов, он прислонился спиной к прохладной стене и закрыл глаза.       «Двадцать пять лет...» — пронеслось в голове. — «Двадцать пять лет дружбы. Мы — "Басков и Киркоров". Мы — легенда. "Золотой голос" и "Поп-король". Мы прошли через всё: скандалы, конкуренцию, эти дурацкие слухи о вражде . А он сейчас там, с ней... Почему она? Почему именно так?»       Он открыл глаза и уставился в пустоту коридора. Мысли текли горькие, беспощадные.       «О чём я думаю? Она — Катя. Смешная. Она всегда была смешной и сексуальной дурой на экране. А сейчас... — перед его мысленным взором снова возникло её голубое платье, беззащитные ключицы, доверчивый взгляд, который она подняла на Филиппа. — Сейчас она в этом голубом платье похожа на мечту. Не на поп-диву, а на женщину. На ту, которой можно налить чай, укрыть пледом... Неужели я за кулисами этой жизни проглядел что-то важное?»       Горечь одиночества, которую он так тщательно прятал за иронией и бесконечными пиар-романами, вскрылась, как нарыв. Мысль о сыне, о Брониславе, которого он не видел и, как говорят психологи, вряд ли уже увидит , полоснула по сердцу. Одиночество в толпе поклонников — вот его удел. Он слишком любит себя, чтобы делить с кем-то сцену, как сказал бы кто-то из его знакомых психологов . Или слишком боится, что его увидят настоящим, без грима «золотого голоса».       — Филипп всегда берёт то, что хочет. Всегда, — прошептал он в пустоту. Голос его дрогнул от злости. — Ему мало сцены, мало «Золотых граммофонов», ему нужно доказать, что он лучше даже в этом. Даже в умении быть нежным. Даже в умении завоевать женщину, которая...       Он не договорил. Которую он, Басков, только сейчас увидел и захотел. Захотел по-настоящему, не для обложки.       Николай резко выдохнул, провёл рукой по идеально уложенным волосам. Он так и не решится вернуться и подойти. Не решится разрушить этот хрупкий миг, который сейчас происходит там, под музыку. Он останется в тени коридора, лишний, «вне игры», как всегда в моменты настоящих, а не постановочных чувств.       А в зале музыка всё лилась. Филипп, словно почувствовав взгляд, на мгновение отвлёкся и посмотрел поверх головы Кати туда, где только что стоял Басков. Место у барной стойки пустовало. На губах Киркорова мелькнула чуть заметная, победоносная и в то же время хищная улыбка. Игра продолжалась, и все фигуры на доске были на своих местах.       Он снова посмотрел на Катю. Она, уставшая от эмоций, уставшая от его напора и собственной слабости, положила голову ему на плечо. В конце концов, даже если это просто игра «поп-короля», даже если завтра он не вспомнит об этом вечере, сейчас ей хотелось побыть в этой сказке. Прижаться к сильному плечу и чувствовать себя не «гламурной идиоткой» и не уставшей от развода женщиной, а просто желанной. Голубой мечтой, которую кто-то так страстно хочет «распаковать».       Музыка затихла, но они не сразу разомкнули объятия. Так и стояли посреди зала, двое, в центре всеобщего, но такого далёкого внимания. Король, получивший очередной трофей, и женщина, которая на одну ночь позволила себе поверить в магию. А в тени коридора, прислонившись к стене, стоял тот, кто понял, что самое ценное в этой жизни всегда находится не на сцене, а вот здесь, совсем рядом, в танце с другой.