Пролог. Далёкое море. Девочка со скрипкой

— Гретхен, как думаешь, почему ты здесь? Ее раздражали часы. Настольные часы-годовики, стрелка в которых ползла издевательски медленно, казалось, смеялись над ней. Минутная и часовая стрелки были похожи на усы. Сидящий напротив нее человек ещё раз протер очки и нацепил их на свой крючковатый нос, напоминающий клюв хищной птицы. Из-за стены донеслись плачущие, истерично всхлипывающие звуки скрипки. Видимо, кто-то из соседей профессора был музыкантом. — Я дерусь. Гретхен пожала плечами, переведя взгляд на окно за спиной профессора – все, только бы отвлечься от этих ужасных, совершенно ужасных часов. — И часто ты дерешься? – профессор сложил пальцы домиком, положив на них подбородок. Он явно хотел смотреть Гретхен в глаза. — Не очень, – она снова отвела взгляд, на этот раз пытаясь прочесть хотя бы одно из названий с корешков многочисленных книг, расположившихся в очень тесном соседстве на полке шкафа со стеклянными дверцами. Как аквариум с книгами. Профессор что-то записал в лежащей перед ним книжечке – Гретхен она сразу очень понравилась, эта книжечка. Она была такой маленькой, аккуратной, и совершенно нечитаемый почерк профессора Розенталя казался на ней причудливым узором. — А есть ли какие-то повторяющиеся причины, по которым ты чаще всего дерешься? Она ненавидела это. Она знала, что к этому все придет, она понимала, что ее привели сюда исключительно ради этого вопроса, но все равно почему-то надеялась, что его не зададут. Вдох. Выдох. Не кипятись. — Нет, – Гретхен улыбнулась своей самой лучшей, самой милой улыбкой, и резко вскочила со стула, – Извините, мне нужно умыться. Скажите, пожалуйста, где у вас ванная? На несколько секунд повисла тишина. Ну же, скажите. Она не может больше здесь оставаться. — Раковина прямо по коридору и первая дверь налево, – профессор Розенталь снова уткнулся в свои ненаглядный бумаги, и Гретхен не могла его винить: во-первых, его книжечка ей самой уже безумно понравилась, во-вторых, ей тоже весь этот разговор казался ужасно неловким. Гретхен благодарно кивнула и быстрым шагом направилась к выходу из комнаты. — И, фройляйн Гоффман, – как по команде, Гретхен развернулась в дверях, услышав голос. Профессор Розенталь смотрел на нее необычайно серьезно, смотрел поверх очков, блестевших зловещими полумесяцами, – не задерживайтесь. Мы должен закончить этот разговор. Гретхен кивнула и выскользнула за дверь, аккуратно прикрыв ее за собой. Родители говорили, что ей повезло, потому что за такое же поведение ее ровесниц отправили бы в психлечебницу, где из них «выбили бы всю дурь», но Гретхен постепенно начинало казаться, что психушка была лучше, чем эти разговоры. Профессор Розенталь был не первым, до этого не уже пытались лечить – тоже разговорами, тоже не помогло. В первый раз была истеричная девица, практиковавшая гипноз и не добившаяся совершенно никаких результатов (разве что Гретхен славно вздремнула во время сеанса), во второй какой-то бедный студент из медицинского университета, пытавшийся во всем найти конкретную физиологическую причину – он утверждал, что Гретхен так ведёт себя из-за проблем с печенью и советовал есть меньше мяса, которое Гретхен и без того видела на столе все реже и реже с каждым годом. Спустя полгода суровой диеты, прописанной этим студентом и состоящей из воды, бобов, капусты и яиц, Гретхен напоминала очень тощую и очень злую бездомную собаку, готовую загрызть кого угодно ради куска колбасы. Стоило ли говорить, что оба этих экспериментальных и очень гуманных метода лечения провалились с треском. Именно поэтому появление в Шахбретте профессора Розенталя стало для герра и фрау Гоффман просто спасением, соломинкой для утопающего – он был врачом, более того, он был психиатром, он выступал за гуманное обращение с пациентами и – что самое важное – у него практически не было денег и совершенно точно не было работы, так что он с радостью согласился помочь Гоффманам, да ещё и за весьма приятную сумму, ведь выбирать ему не приходилось. Так, собственно, Гретхен и оказалась в этой чрезвычайно нелепой ситуации. Она остановилась в коридоре, выдохнул, как только за ее спиной закрылась дверь кабинета профессора. Разумеется, никакая раковина не была ей нужна, а вот выбраться из этого душного темного помещения, где стены будто все время сближаются, а человек за письменным столом смотрит на нее, как на экспонат в музее, ей было просто необходимо. Она ненавидела эти взгляды. Все эти взрослые люди, смотрящие на нее так, как рассматривают чучело в музее естественной истории, просто сводили Гретхен с ума. Казалось, они в любой момент готовы были ткнуть в нее пинцетом, или повернуться к такому же учёному соседу и спросить про экспертное мнение: «Она совершенно ненормальная?» «Да, вы правы, абсолютно ненормальная!» – кивнул бы другой интеллигентный посетитель, потягивая ликер и с интересом знатока разглядывая коллекцию диковинных штук, состоящую из мертвых змей, скорпионов, пауков и живой Гретхен. Она встряхнула головой, отгоняя неприятные мысли, и пшеничные косички захлестали по щекам. Все это было неважно-неважно-неважно. Совсем рядом, за стеной надрывалась скрипка – пронзительный высокий голос инструмента плакал, рассказывая о чем-то, то воя низко и протяжно, то срываясь в истерический фальцет. Это было... это было совсем рядом. Гретхен догадывалась, откуда доносился звук – дверь прямо напротив кабинета профессора, откуда она только что вышла, была чуть приоткрыта. Играли в соседней комнате. Ну же, раковина – прямо по коридору и первая дверь налево. Ничего сложного. Она должна хотя бы ополоснуть лицо для убедительности. Скрипка взвизгнула особенно отчаянно, так, будто у нее действительно разбилось сердце. Разбитое сердце – красиво звучит, не так ли? Гретхен сделала шаг в центр коридора, наконец оторвавшись от двери в кабинет профессора. Она должна была идти, ей же велели не задерживаться. Гретхен замерла в дверном проеме, стараясь в щёлочку неприкрытой двери разглядеть комнату. Не спугнуть, только бы не спугнуть так искренне, так по-больному поющую скрипку! На фоне окна Гретхен увидела темный силуэт – девочка, кажется, ее ровесница. Короткие пушистые волосы, длинное платье, в руках, видимо, скрипка. На фоне синего-синего неба за окном – черный девичий силуэт, будто вырезанный из фанеры. Гретхен замерла, ловя каждый звук музыки, чувствуя себя похитительницей самой главной в мире драгоценности. А девочка со скрипкой играла «Крейцерову сонату».