Глава III

Треугольник затягивался медленно, как морской узел, который чем сильнее тянешь, тем туже становится. И никто из троих не знал, как его распутать. Да и хотел ли? *** Ян не спал третью ночь. Вместо того чтобы сомкнуть глаза в своей холостяцкой квартире на Миллионной, он раз за разом перечитывал донесения из северных губерний, водил пальцем по картам, на которых красными чернилами были отмечены места вероятных прорывов, составлял списки офицеров, годных для особых поручений. Работа текла сквозь его пальцы сухим песком, не принося облегчения, потому что стоило ему на мгновение отвлечься от цифр и фамилий, как перед глазами вставала картина, виденная вчера в дворцовом саду. Они шли по аллее. Она и Каин. Она — в темном платье, с распущенными волосами, что случалось с нею редко, только когда она была уверена, что никто не видит. Он — рядом, чуть позади, как всегда, но не как слуга, не как подчиненный. Как тот, кто имеет право быть рядом. Она говорила что-то, и на губах ее — Ян видел это даже с такого расстояния, даже сквозь ветви голых лип — блуждала улыбка. Не та ледяная усмешка, какой она встречала министров. Не та вежливая полуулыбка, какой одаривала послов. А настоящая. Та, что появлялась на ее лице, когда она забывала, кто она. Или, может быть, когда она чувствовала себя в безопасности настолько, что могла позволить себе быть просто женщиной. Ян стоял за деревом, сжимая в руке папку с докладом, который должен был вручить ей лично. И застал. Но не ту, которую ждал. Он застал ту, которая смеялась с Каином. Которая коснулась рукава его черного пальто, поправляя что-то невидимое. Которая смотрела на него так, как никогда не смотрела на Яна. Как смотрят на того, кого впустили туда, куда не впускают никого. Доклад он отдал Анне. Сказал, что спешит, что дела, что перебьется до вечера. Анна посмотрела на него тем особенным взглядом, каким смотрят женщины, видящие больше, чем им говорят, но ничего не спросила. Только кивнула и убрала папку под мышку, а он развернулся и ушел, чеканя шаг, как на плацу, потому что если бы он пошел медленнее, он бы побежал. А куда бежать? От кого? От себя? С тех пор он работал. Работал так, как не работал даже в самые тяжелые дни на войне, когда смерть дышала в затылок и счет шел не на часы — на минуты. Он поднял всех адъютантов, заставил их перепроверять списки, уточнять маршруты, просчитывать сроки доставки серебряных пуль и заговоренных клинков. Он сам ходил в казармы, проверял готовность отобранных людей, смотрел им в глаза, искал тех, кто не дрогнет, и находил. Но внутри себя находил только пустоту, которую пытался заполнить работой, и работа не помогала. На пятый день Дмитрий, встретивший его в коридоре Зимнего, остановился и сказал: — Князь, вы выглядите так, будто проиграли войну. — Я выигрываю все войны, которые веду, — ответил Ян, и голос его прозвучал резче, чем он намеревался. — Войны — да, — Дмитрий посмотрел на него внимательно, умными, ничего не пропускающими глазами. — А сражения? Ян не ответил. Он прошел мимо, оставляя статс-секретаря с его вопросами, и отправился в тир, где до хрипоты, до мозолей на ладонях, стрелял по мишеням, представляя, что они — не просто круги из бумаги, а нечто большее. Что-то, что он мог победить. Что-то, с чем мог справиться. Что-то, что не ускользало от него, как ускользала она, каждый раз, когда он думал, что стал чуть ближе. Он не знал, что его ревность — такая же немая, как его любовь, — была видна всем, кто умел смотреть. Анна видела. Дмитрий видел. Даже дежурные офицеры, встречавшие его в коридорах, научились расступаться, потому что лицо молодого генерала в последние дни стало таким, что лучше было не попадаться ему под руку. Но Каин видел больше всех. Каин, для которого человеческие чувства были книгой, раскрытой на самой понятной странице. Он видел, как Ян сжимает челюсти, когда Каин входит в залу, где уже стоит императрица. Видел, как его пальцы белеют на эфесе шпаги, когда Каин обращается к ней на «ты» — в те редкие минуты, когда они остаются вдвоем и она позволяет ему эту фамильярность, которая для Яна была бы немыслима, даже если бы она сама предложила. Видел, как он уходит, когда Каин остается, и как возвращается, когда Каин уходит, и как никогда — никогда! — не пересекает той невидимой черты, за которой начинается открытое противостояние. Потому что Ян был военным. И он знал: в войне, которую он вел, нельзя победить, нападая на того, кто не является врагом. Каин не был его врагом. Каин был советником императрицы. Каин был тем, кто нужен ей для дела, которое важнее любой личной ревности. Каин был… кем? Ян не знал. Он не знал, что связывает этих двоих, почему она смотрит на Каина так, как не смотрит ни на кого, почему позволяет ему то, чего не позволяет никому, включая Яна. Он не знал и боялся узнать. Потому что если бы узнал, ему пришлось бы признать, что между ними есть то, чего между ним и Лэйн никогда не будет. И в этом молчаливом, безнадежном соперничестве было что-то от древних трагедий, где герои сражаются не с врагом, а с судьбой, и проигрывают, потому что судьба сильнее. Каин, наблюдая за Яном, чувствовал нечто, что, как он думал, умерло в нем вместе с ней двести лет назад. Ему было не все равно. Ему было больно. И эта боль была странной, непривычной, потому что она не имела ничего общего с той, что он носил в себе все эти века. Та боль была острой, как лезвие, — память о ее смерти, о ее холодных губах, о ее угасших глазах. Эта боль была иной — глухой, тянущей, похожей на ту, что он чувствовал когда-то, в те времена, когда еще был Светоносным и не знал, что такое потеря. Он видел в Яне себя. Себя двести лет назад. Такого же сильного, такого же преданного, такого же безмолвного. Такого же готового умереть за нее, но не умеющего сказать главных слов. И это сходство, это зеркальное отражение его собственной, давно уже не человеческой души, отзывалось в нем странной, щемящей нотой, на которую он не знал, как ответить. Он не ревновал Яна. Ревность — удел смертных, чья любовь неуверенна и требует подтверждений. Каин был уверен в том, что связывает его с Лэйн, даже если она сама об этом не знала. Он знал. Он помнил. И в этой памяти была уверенность, которая не нуждалась в доказательствах. Но он видел, как Лэйн смотрит на Яна. Видел, как ее взгляд, обычно холодный и отстраненный, теплеет, когда генерал входит в залу. Видел, как она спрашивает о его ранах, о его здоровье, о том, выспался ли он после тяжелых ночей, проведенных за картами и донесениями. Видел, как она — ледяная статуя, железная рука — теряется на мгновение, когда он говорит ей что-то, что предназначено только для нее, даже если эти слова — всего лишь доклад о состоянии дел в армии. И он не знал, что с этим делать. Он, древний, как звезды, мудрый, как тысяча прожитых жизней, не знал, как быть, когда твое сердце, которое, казалось бы, уже не должно ничего чувствовать, вдруг начинает сжиматься от вида двух людей, которые смотрят друг на друга так, как смотрели когда-то вы с той, кого потерял. Он не имел права ревновать. Она не помнила его. Она не знала, что когда-то была его, а он — ее. Что они любили друг друга той любовью, ради которой падают с небес и проклинают богов. Что он отдал за нее все, что имел, и продолжает отдавать, не надеясь на награду. Она не знала. И потому все, что было между ней и Яном, было чистым листом, на котором она писала свою историю, не подозревая, что этот лист уже исписан с другой стороны, невидимыми чернилами, и стереть их нельзя, даже если захочешь. Но он не хотел. Не мог. Потому что в том, чтобы стереть память о ней, было бы предательство, худшее, чем падение. Он носил эту память двести лет, как носят крест, как носят проклятие, как носят единственное, что осталось от потерянного рая. И если бы он мог выбрать — забыть ее и стать снова Светоносным или помнить и оставаться падшим навсегда, — он бы выбрал второе. Потому что быть Каином, который помнит Лэйн, было лучше, чем быть тем, кем он был до нее. Но сейчас, глядя на Яна, он впервые за сотни лет почувствовал страх. Не тот животный страх смерти, который знаком каждому живому существу, а тот глубинный, древний ужас, который он испытал только раз в своей бесконечной жизни — когда она умирала у него на руках, и он понял, что не может ничего сделать, что даже он, Светоносный, бессилен перед тем, что зовется судьбой. Он боялся потерять ее снова. Боялся, что в этой жизни, в этом теле, с этим именем, она выберет другого. И он останется ни с чем — с двумястами годами боли, с крыльями, которые никогда больше не поднимут его в небо, с сердцем, которое не должно биться, но бьется, бьется, бьется, каждый раз, когда она входит в комнату. Он не имел права вмешиваться. Не имел права сказать: «Я был первым. Я люблю тебя дольше, чем существует эта империя. Я ждал тебя двести лет, и я не переживу, если ты уйдешь к другому». Не имел права. Потому что это было бы нечестно. Потому что она не помнила. Потому что ее выбор должен быть свободным, иначе он не будет стоить того, что он пережил. Но он боялся. Боялся, что не выдержит. Боялся, что в один прекрасный день увидит, как она смотрит на Яна, и в ее глазах будет то, что он видел двести лет назад в ее глазах, когда она смотрела на него. И он не знает, что сделает. Не знает, сможет ли остаться. Не знает, сможет ли смотреть, как она любит другого, когда внутри него все еще живет ее любовь, ее смех, ее голос, шепчущий его имя в темноте. Однажды ночью, когда Лэйн уснула, утомленная долгим советом, и Анна, сменившая караул у ее дверей, отпустила его кивком, Каин вышел в сад. Стоял ноябрь, холодный, сырой, с неба сыпалась ледяная крупа, и ветер рвал последние листья с ветвей, устилая ими дорожки. Он стоял под старой липой, у того самого пруда, где когда-то — в этой жизни, не в прошлой — молодая наследница кормила лебедей, и смотрел на темную воду, в которой отражались редкие звезды, пробивающиеся сквозь облака. — Вы не спите, — раздался за его спиной голос. Глухой, усталый, человеческий. Каин не обернулся. Он знал, кто это. — Я не сплю вообще, генерал. Вы должны были это заметить. Ян вышел из тени. Он был без шинели, в одном мундире, и на плечах его уже лежал первый снег, которого Каин, погруженный в свои мысли, даже не заметил. Лицо молодого генерала было бледным, под глазами залегли глубокие тени, и весь его вид говорил о том, что он тоже не спит, тоже не может, тоже гонит от себя что-то, что не дает покоя. — Я заметил многое, — сказал Ян, подходя ближе и останавливаясь в шаге от Каина. — Но не все понимаю. — Что именно вас смущает, князь? Ян молчал долго. Так долго, что Каин уже подумал, что он не ответит, что уйдет так же молча, как пришел, и они останутся каждый со своей болью, не разделив ее, не облегчив. Но Ян ответил. И в голосе его, обычно твердом и уверенном, прозвучало то, что Каин узнал бы из тысячи: голос человека, который боится услышать правду, но больше боится ее не услышать. — Что вы для нее? — спросил Ян, глядя прямо в глаза Каина. — Не как советник. Не как… тот, кто знает. А как… — он запнулся, подбирая слово, и нашел его, самое страшное для себя: — Как мужчина? Каин смотрел на него. На этого молодого, сильного, красивого человека, который стоял перед ним, готовый к бою, но не знающий, с кем сражается. И впервые за долгое время он почувствовал не отстраненность, не древнее превосходство существа, видевшего рождение и смерть миров, а что-то человеческое, слишком человеческое, от чего хотелось кричать. — Я не могу ответить на этот вопрос, — сказал он наконец. — Не можете или не хотите? — в голосе Яна прозвучала горечь. — И то, и другое, — Каин отвернулся, снова глядя на черную воду пруда. — Потому что ответ, который я могу дать, не имеет значения. Важно то, что чувствует она. А что она чувствует, генерал, — я не знаю. И вы не знаете. И никто не знает, кроме нее самой. Ян усмехнулся — коротко, зло. — Вы уходите от ответа, господин советник. Как всегда. — Я не ухожу, — Каин повернулся к нему, и в этот миг, в этом движении, было что-то, от чего Ян, видавший смерть и умевший не бояться, почувствовал, как по спине пробежал холод. Потому что глаза Каина — эти темные, бездонные глаза — вдруг перестали быть просто глазами. Они стали чем-то иным, древним, страшным, и в них, в самой глубине, горел огонь, который не должен гореть в груди существа, считающего себя падшим. — Я стою перед вами и говорю вам то, что не говорил никому. Я люблю ее. Люблю так, как не любят в вашем мире. Люблю дольше, чем существует ваша империя. Люблю так, что готов снова пасть, если это понадобится, чтобы она была счастлива. Даже если это счастье будет не со мной. Ян смотрел на него, и лицо его, и без того бледное, стало белым, как первый снег, укрывший дорожки сада. Он хотел что-то сказать — может быть, спросить, может быть, возразить, может быть, ударить — но слова застряли в горле, потому что он вдруг понял: Каин не лжет. Каин говорит правду. Ту правду, которую носят в себе, когда терять больше нечего. — Вы… — начал Ян и замолчал. Сглотнул. Начал снова: — Вы знали ее до? До того, как она стала императрицей? Каин посмотрел на него. Посмотрел долгим, тяжелым взглядом, в котором было столько боли, что Яну показалось — сейчас этот человек —ангел? демон? кто?—просто рухнет на колени и закричит. Но Каин не рухнул. Не закричал. Он только сказал, тихо, почти неслышно: — Я знал ее до того, как вы родились. До того, как родился ваш прадед. До того, как Петр построил этот город на костях. Я знал ее в другой жизни, князь. В той, где она была моей. И я потерял ее. И теперь я стою здесь и смотрю, как вы смотрите на нее, и боюсь того, чего не боялся никогда. — Чего? — голос Яна прозвучал хрипло, сдавленно. — Что потеряю ее снова, — Каин отвернулся, и в этом движении было столько бесконечной, вековечной усталости, что Яну, воину, привыкшему к битвам и потерям, вдруг стало страшно. Не за себя. За них всех. — Что она выберет вас, и я останусь ни с чем, кроме памяти, которая жжет сильнее любого огня. И я не знаю, смогу ли это пережить. Я не знаю, есть ли у меня еще одна жизнь, чтобы ждать ее снова. В саду было тихо. Снег падал на их плечи, на черное пальто Каина, на темно-зеленый мундир Яна, и они стояли, два мужчины, две разные сущности, два одинаково любящих сердца, и молчали. Потому что слов, которые могли бы облегчить эту боль, не было. Не было во всей вселенной. — Я не отступлю, — сказал наконец Ян, и в голосе его прозвучала та сталь, которая делала его лучшим генералом империи. — Я люблю ее. Я буду бороться за нее. — Я знаю, — ответил Каин, и в его голосе, к удивлению Яна, не было ни злобы, ни презрения, ни той древней надменности, которую он ждал. Была только печаль. — Я бы вас и не уважал, если бы вы отступили. Они стояли в саду под падающим снегом, и никто из них не знал, что будет дальше. Не знал, чья любовь окажется сильнее. Не знал, сможет ли та, ради кого они ведут эту молчаливую, бескровную войну, сделать выбор, который сделает кого-то из них счастливым, а кого-то — сломленным навсегда. Они только знали, что время идет. Что грани истончаются. Что твари становятся смелее. Что империя держится на плечах молодой женщины, которая не знает, что она уже была чьей-то надеждой, чьей-то любовью, чьим-то падением и чьим-то вечным проклятием. И что треугольник затягивается. Затягивается так туго, что, возможно, скоро кто-то не выдержит. *** Она стояла у окна в своих личных покоях, глядя на Неву, скованную первым, еще тонким льдом. Декабрь вступил в свои права рано, и город, обычно терпимый к осенней сырости, вдруг задышал морозом, заискрился инеем на крышах, зазвенел подковами по мерзлой мостовой. Но Лэйн не замечала ни холода, ни красоты. Она смотрела в одну точку, туда, где серая вода еще боролась со льдом, и думала о том, что внутри нее тоже идет эта борьба — между тем, что можно назвать, и тем, чему нет имени. За спиной бесшумно открылась дверь. Анна вошла так тихо, как умела только она, — кошачьей походкой бывшей разведчицы, — но Лэйн уже не вздрагивала от ее появлений. Она вообще перестала вздрагивать в последнее время. Внутри нее поселилась такая усталость, что даже испуг казался роскошью, на которую нет сил. — Не спишь, — сказала Анна, и это было не вопросом. — Не сплю. — Третью ночь? — Четвертую. Анна подошла ближе. Встала рядом, плечом к плечу, нарушая все мыслимые придворные церемонии, но здесь, в этой комнате, где не было ни посторонних глаз, ни ушей, церемонии не имели силы. Здесь была только женщина, которая носила корону, и женщина, которая поклялась защищать ее ценой своей жизни. — Ты худеешь, — сказала Анна, глядя на отражение императрицы в темном оконном стекле. — Глаза провалились. Под глазами круги, каких не было даже после коронации. Дмитрий вчера спросил, не больна ли ты. Я сказала, что ты просто устала. Но это не просто усталость, правда? Лэйн молчала. Ее пальцы, тонкие, унизанные перстнями, лежали на подоконнике, и в их неподвижности было что-то мертвенное, пугающее. — Это не усталость, — сказала она наконец. — Это… я не знаю, как назвать. — Я знаю, — Анна повернулась к ней, взяла ее за плечи, развернула к себе. В глазах фрейлины, обычно сухих и настороженных, сейчас было что-то, что Лэйн видела только раз — когда та, раненая, истекающая кровью, смотрела на нее в полевом госпитале и говорила: «Я выживу, Ваше Величество. Я вам еще нужна». Там была преданность. Здесь была боль. — Ты разрываешься между ними. Между князем и Каином. Я вижу это каждый день, каждый час, каждую минуту. Ты смотришь на одного — и думаешь о другом. Ты говоришь с одним — и слышишь голос другого. Ты изводишь себя, Лэйн. И ты становишься тоньше. Не телом — душой. Ты истончаешься, как та грань, о которой говорит Каин. И если так пойдет дальше, ты просто… исчезнешь. Между ними. Между собой. Лэйн хотела возразить. Хотела сказать, что это не так, что она сильная, что она справится, что императрицы не имеют права на такие слабости. Но слова не шли. Вместо них из глаз хлынуло то, что она сдерживала неделями — не слезы даже, а что-то большее, безымянное, то, что не имело выхода и потому разрывало ее изнутри. — Я не могу, — прошептала она, и голос ее, обычно твердый, как сталь, сейчас звучал так, как звучат голоса у очень старых или очень больных людей — тихо, надтреснуто, почти невесомо. — Я не могу выбрать, Анна. Я люблю их обоих. Она сказала это вслух. Впервые. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец, и Лэйн почувствовала, как они давят на плечи, на грудь, на сердце. Она сказала это. Теперь это было правдой, закрепленной звуком, существующей вне ее головы, вне ее сомнений, вне ее попыток убедить себя, что она просто устала, что это пройдет, что она справится. — Я люблю их, — повторила она, и теперь в голосе ее появилось что-то похожее на удивление. — По-разному. Но люблю. И не знаю, что с этим делать. Анна смотрела на нее. На свою императрицу, которая держала в железной руке величайшую империю мира, которая не боялась ни врагов, ни заговорщиков, ни тварей из-за грани, но которая сейчас стояла перед ней, растерянная и беспомощная, как та шестнадцатилетняя девочка, что кормила лебедей в дворцовом парке, не зная, что завтра ей придется стать правительницей. — Расскажи, — сказала Анна просто. — Расскажи мне. Что ты чувствуешь к каждому из них? Лэйн отвернулась к окну. За стеклом медленно темнело, и в этом декабрьском сумраке ее лицо казалось выточенным из воска — прекрасным, хрупким, почти прозрачным. — С Яном… — начала она и замолчала, подбирая слова. — С Яном мне тепло. Ты понимаешь? Я могу быть собой. Не императрицей. Не статуей. Не той, кто всегда должна быть сильнее всех. А просто… женщиной. Которая может устать. Которая может заплакать. Которая может… Она запнулась, и Анна закончила за нее: — Которая может быть слабой. — Да, — выдохнула Лэйн. — С ним я могу быть слабой. И он не осудит. Он не потребует большего. Он просто… будет рядом. Как стена. Как крепость. Как что-то, что никогда не рухнет, что бы ни случилось. С ним я могу смеяться. Могу молчать. Могу… стареть, — она произнесла это слово с удивлением, словно только сейчас поняла, что оно значит. — С Яном я могу просто жить. И это так… легко. Так правильно. Так по-человечески. — А с Каином? — спросила Анна тихо. Лэйн замолчала надолго. Так надолго, что Анна уже подумала, что она не ответит, что слова слишком тяжелы, чтобы произносить их вслух. Но Лэйн ответила. И голос ее, когда она заговорила, изменился — стал глубже, тише, словно она рассказывала не о чувстве, а о тайне, которую носила в себе с рождения. — С Каином… — она провела рукой по стеклу, и на морозной поверхности остался след от ее пальцев, тонкий, быстро тающий. — С Каином я чувствую себя целой. Понимаешь? Целой. Не той, кто носит корону и правит империей. Не той, кто должна быть сильной. А той, кто… просто есть. Кто существует. Как дерево. Как река. Как звезда. С ним я не думаю о том, что правильно, а что нет. Я просто… знаю. Знаю, что я на своем месте. Что я такая, какой должна быть. С ним я чувствую себя той, кем была до короны. До того, как отец и братья погибли. До того, как мне пришлось стать ледяной статуей. До… — она запнулась, и в голосе ее прозвучало что-то странное, почти испуганное. — До этой жизни, Анна. Иногда мне кажется, что я знала его раньше. Что мы уже были знакомы. В другой жизни. В другой эпохе. И это безумие, я знаю. Я императрица, я должна верить в Бога, в империю, в армию, а не в какие-то… прошлые жизни. Но когда он смотрит на меня… когда он берет меня за руку и ведет за грань… когда мы просто сидим рядом и молчим… я чувствую, что это было. Все это уже было. И было что-то еще. Что-то, чего я не помню, но что живет во мне. Как песня, которую забыла, но напев остался. Она замолчала. Анна молчала тоже. В комнате было так тихо, что слышно было, как за окном падает снег — беззвучно, мягко, укрывая город белым саваном. — Ты должна выбрать, — сказала Анна наконец, и в голосе ее не было жесткости, только та спокойная, тяжелая мудрость, которую дают годы, проведенные рядом со смертью. — Не потому, что они ждут. Не потому, что кто-то из них заслуживает больше или меньше. А потому что ты сама истончаешься между ними. Ты становишься тоньше, Лэйн. Я вижу это. Твои глаза — они стали другими. В них нет той стали, что была раньше. В них что-то… мерцает. Как те трещины, о которых говорит Каин. И если ты не выберешь, ты просто разорвешься. На две половины. И ни одна из них не сможет быть императрицей. Лэйн повернулась к ней. В глазах ее, в этих голубых, с серой сталью глазах, сейчас стояло что-то, чего Анна никогда не видела. Не страх. Не боль. Не отчаяние. А что-то другое. То, что бывает у людей, которые слишком долго несли непосильный груз и вдруг поняли, что могут положить его. Хотя бы на минуту. — Я не могу, — прошептала Лэйн. — Я люблю их обоих. По-разному. Но люблю. Я люблю Яна за то, что с ним я могу быть собой. И я люблю Каина за то, что с ним я чувствую, кто я на самом деле. Я люблю Яна за то, что он — мое настоящее. И я люблю Каина за то, что он — моя вечность. Я люблю Яна за то, что он готов умереть за меня. И я люблю Каина за то, что он уже умер. Ради меня. Я не знаю, как это объяснить, Анна. Я не знаю, почему я чувствую то, что чувствую. Но я не могу выбрать. Я не могу жить без одного. И не могу жить без другого. Она закрыла лицо руками. Плечи ее вздрогнули, но слез не было — только эта сухая, страшная дрожь, от которой, казалось, могло рассыпаться все ее тело, хрупкое, как фарфоровая статуэтка. Анна шагнула к ней. Обняла. Просто обняла, как обнимают ребенка, который потерялся в темном лесу, и не знает, куда идти, и боится крикнуть, потому что вдруг откликнется не тот, кого ждешь. — Ты не должна выбирать сегодня, — сказала Анна в светлые волосы императрицы, пахнущие зимой и почему-то яблонями — откуда в декабре яблони? — Ты не должна выбирать завтра. Но ты должна выбрать. Потому что если не выберешь ты, выберут за тебя. Обстоятельства. Время. Та грань, что истончается. Или они сами. Они ведь тоже люди. Или… — она запнулась, не зная, как назвать Каина, — они тоже чувствуют. Они тоже ждут. Они тоже истончаются. Лэйн подняла голову. В глазах ее, мокрых, но не от слез — от той безымянной влаги, что появляется, когда долго смотришь на снег, — было что-то, что заставило Анну замереть. Не приказ. Не мольбу. А вопрос. Самый страшный вопрос, который только может задать себе человек. — А если я выберу неправильно? — спросила Лэйн. — Если я выберу одного, а другой… исчезнет? Или если я выберу одного, а потом пойму, что надо было выбрать другого? Что тогда, Анна? Как жить с этим? Анна смотрела на нее, и в голове ее, бывшей разведчицы, привыкшей к быстрым решениям и жестким выборам, вдруг не оказалось ни одного готового ответа. Потому что на этот вопрос не было ответа. Не было во всей вселенной. Не было у Бога, не было у дьявола, не было у тех древних, что жили до людей. Потому что любовь — единственное, что не подчиняется никакой логике, никакой стратегии, никакому расчету. Любовь выбирает сама. А человеку остается только плыть по течению и надеяться, что вынесет туда, где не больно. — Я не знаю, — сказала Анна честно. Впервые за всю их долгую службу она сказала «я не знаю» своей императрице. — Я не знаю, Лэйн. Я умею защищать тебя от врагов. От яда. От ножа. От тварей из-за грани. Но от любви… от любви я не могу тебя защитить. Никто не может. Даже ты сама. Лэйн кивнула. Медленно, тяжело, как кивают приговоренные к смерти, когда слышат, что помилования не будет. Она отошла от окна, прошла к своему секретеру, открыла потайной ящик, где в перламутровой шкатулке лежало белое перо, светящееся в темноте. Провела по нему пальцем, и свет, тонкий, живой, перелился на ее руку, обвил запястье тонкой нитью, на мгновение сделав ее кожу прозрачной, почти невещественной. — Он оставил это, — сказала она тихо. — В ту ночь, когда я спала у него на плече. Я не знаю, что это значит. Может быть, ничего. А может быть, все. Она закрыла шкатулку, убрала ее обратно в ящик. Повернулась к Анне, и лицо ее, только что такое растерянное, детское, вдруг обрело ту самую маску, которую Анна ненавидела больше всего на свете, — маску императрицы, ледяной статуи, железной руки. — Я буду выбирать, — сказала она, и голос ее прозвучал ровно, твердо, как звучат приказы, от которых зависит судьба армий. — Но не сегодня. Сегодня я должна подписать указ о создании наблюдательных постов в западных губерниях. И встретиться с министром финансов. И принять французского посла. Империя не ждет, пока ее императрица разберется в своих чувствах. Анна смотрела на нее и видела то, что не видел никто. Видела, как под этой маской, под этой сталью и льдом, продолжается та же борьба. И не знала, кто победит. И боялась узнать. Она поклонилась — по-военному, коротко, без придворного изящества, но с той бесконечной, безграничной преданностью, которая была сильнее любых слов. — Слушаюсь, Ваше Величество, — сказала она и вышла, оставляя Лэйн одну. А Лэйн стояла у секретера, и пальцы ее, только что гладившие светящееся перо, теперь лежали на стопке указов, готовых к подписанию. И она смотрела на них, но видела не слова, не параграфы, не императорские печати. Она видела двоих. Одного — в темно-зеленом мундире, с черными волосами и шрамом на щеке, который стоял за ее спиной на всех балах и приемах и делал воздух вокруг нее плотнее, безопаснее. Другого — в длинном черном пальто, с глазами, которые на свету казались голубыми, а в тени — черными, который брал ее за руку и вел туда, куда никто не смел ступить, и в этом пути она чувствовала себя целой, впервые за пять лет, за десять, за всю жизнь, за все жизни. — Я люблю вас, — прошептала она в пустоту. — Обоих. Простите меня. Простите меня за это. Снег падал за окном, укрывая Петербург белым, чистым, безмолвным покрывалом. И под этим снегом, в разных концах города, двое мужчин не спали. Один — за картами и донесениями, второй — глядя на звезды, которые помнили его падение. И оба ждали. Не слова, не знака, не решения. Они ждали того, что сильнее любой воли, любого выбора, любой судьбы. Они ждали, когда она поймет. Когда вспомнит. Когда сделает шаг. К одному из них. Или, может быть, к обоим сразу. Потому что в любви, как и в вечности, нет правильных и неправильных ответов. Есть только те, кого мы любим. И те, кто любит нас. И грань между ними — тонкая, как лезвие, — на которой можно либо удержаться, либо упасть. В одну из двух бездн. Или сразу в обе.